Янтарная шкатулка

Ривай, неизвестный персонаж, намек на Ирвин/Ривай Агнст, Драма

***************

- Тебе он пойдет. Это были последние слова, что будущий капрал услышал от нее. И, как маленький ребенок хватается за юбку своей матери, так и он каждый раз сжимал в руке белоснежную ткань шелкового платка, нежно обвивавшего его шею – прямо как ее руки. Словно дыхание фантома, он все еще ощущал чьи-то объятия, невесомые и нежные, уволакивающие его вслед за собой в слепящую даль. Поддавшись охватившему его шею платку, капрал послушно следовал за тянущейся нитью, стремясь вернуться к тому, кто дал ему его восхитительный ошейник. Такой тугой, и такой холодный. Ривай ощущал сдавливающие его шею нити, впивающиеся в кожу подобно клещам, безумно и рьяно разрывающие плоть и глотающие застывшую от ужаса кровь капрала. Он видел смерть: она влекла его, сжимая плечи той, что привязала Ривая к себе крепче, чем кто-либо. Поводок тянул послушного пса обратно к хозяйке, которая ждет его по ту сторону завесы, ждет и зовет каждую ночь. Но каждый раз, как только Ривай уже готов был сдаться, его встряхивали ото сна, возвращая в холодную реальность, где не было места девичьему смеху, и влюбленному в него взгляду. Капрал закрывал глаза, и все еще видел нежную ладонь, сжимающую кусок ткани, совершенно безвкусной и белоснежной, но выдающей ее за самую большую драгоценность в мире. Он тянется всем телом, чтобы дотронуться до мягкой руки, но все, что он может нащупать, это повязанный вокруг шеи холодный платок. Он и сам не знает, для чего носит его. Не знает, зачем каждое утро обматывает гладкую ткань, аккуратно завязывая узелок, и расправляя концы в белоснежный веер на его груди. Капрал дотрагивается до струящегося платка, но все еще чувствует на пальцах то тепло, которое когда-то согревало его своим касанием. Он каждый раз затягивает узел туже, и все еще ждет, когда мягкие губы охватят его щеки и шею, чтобы в очередной раз напомнить, для чего же он носит этот знак «принадлежности» к чему-то значимому, наверное, и важному – он и сам не понимает. Ривай никогда не вел себя столь абсурдно, как ведут себя обезумевшие от любви курсанты, но теперь больше всего на свете жалел, что так и не дал воли всем своим чувствам в тот день. В день, когда он впервые понял, за что же сражается. В день, когда Вселенная остановила свой ход, только чтобы бросится на и без того одинокого и маленького человечка, сжав челюстями его самого, и освободив из безумного плена лишь тогда, когда, подобно Солнцу в зимний день, его запорошенные корни осветил сам Ирвин. И если бы не он, Ривай не знал, был ли бы он все еще жив. Тревога и вина грызут его и без того дырявую душу, оставляя все больше нор для охватившего капрала отчаяния. Он слышит свое имя, произносимое мягким голосом, ощущает всю нежность и тепло давно сгнившего тела, что могло бы быть в его власти, не распорядись злодейка-судьба иначе. Страстный шепот щекочет его уши, и кожа пламенеет, вспоминая те мгновения, что могли бы продолжаться, вознося его павшую душу из самых глубин Ада ближе к небесам. А пока он чувствует лишь боль. Ривай путается пальцами в концах своего платка, пытаясь выхватить тот миг, когда он все еще был живым, до того, как потерял частичку себя в то злополучное утро. Он все еще видит свежую кровь, и свой застывший образ в неподвижных зрачках. Он жалеет, что так и не сумел хотя бы напоследок дотронуться до синих губ, которые мечтал ощутить, когда они все еще пламенели от страсти и покрывали его щеки неосторожными горячими поцелуями. Всего один раз, Ривай позволил себе мечтать – и сразу же эти мечты рассыпались пылью, застилающей его взгляд до сих пор. Сколько лет уже прошло? Сколько ночей он просыпается в холодном поту, только чтобы разбросать аккуратно сложенную форму, и выхватить из этой кучи то самое дорогое, что хранит в себе совсем другую жизнь – его прошлую жизнь. Капрал пока еще держится, хотя в душе уже давно дал трещину. Его уже более не наполняет та, что вдыхала в него весь смысл его существа каждым своим взглядом, каждой улыбкой, каждым нежным поцелуем. Он завял, как только живительная влага чужих губ перестала достигать его тела – и перетянул этот опустевший сосуд прощальным подарком. Ривай походил на засохший колодец. В него пытались влить жизнь, но он отчаянно натягивал маски, одну за другой, лишь бы только более никто не потревожил его покой. Лишь бы более ни одна горячая капля не запала в его душу. Лишь бы никто не причинил еще большую боль, чем прежде. И он стягивал шею, задыхаясь, и все еще видя перед собой призрачный образ, что вожделел когда-то, и желает возродить сейчас, доводя себя до грани, когда смерть и жизнь сплетаются в безумном объятии. И Ривай с восторгом ощущает его, это объятие. Тонкие руки, обвивающие его плечи, с придыханием касающиеся подбородка губы, шепчущие слова удачи. И вместе с ними, петля на шее затягивается все туже и сильнее. Сколько бы капрал ни пытался выхватить из сознания чужой образ, он всегда в итоге просыпается, вытащенный из губительной пучины сильными руками своего командора. Ирвин ловит его на крючок, каждый раз вынимая обезумевшего из пересоленного моря его сожалений на поверхность. Он вдыхает в капрала жизнь, которую тот едва не потерял когда-то и стремился всеми силами утопить. Вдыхает властно, страстно, напоминая, кому он обязан за свое спасение сейчас. И Ривай впервые в жизни волком воет, узрев в распахнутом окне луну. Его боль бьет по горлу, ища убежище в белоснежном платке, что никогда не покидает шею капрала, но, не найдя спасения, вырывается наружу. Холодный блеск ночного светила точит и без того каменное лицо командора, хватающего Ривая острыми тисками осуждающих голубых глаз. Плевать, что таким, каков он сейчас, его никто не видел и более никогда не увидит, кроме самого Ирвина, сжимающего его пальцы в своей широкой ладони. Плевать, что он пал так низко, как никогда до этого не опускался. Ривай готов провалиться еще глубже, если бы это смогло вернуть ту, что завязала на его шее эту смертельную петлю. Словно клеймо – "на удачу". И с этим он будет жить. Еще долго, раз этот чертов амулет готов оберегать его от смерти, к которой он так стремится. Ему не дали погибнуть в тот раз – потому, что любят. И в этот раз тоже не дадут умереть, потому что, оказывается, остались еще на этом свете сумасшедшие, что обожают его всем сердцем. И этот ненормальный сейчас готов до рассвета сидеть подле постели своего капрала, и слушать его влюбленный вой, обращенный совсем не к нему. Найти успокоение в распахнутых объятиях Ирвина гордость совсем не позволяет. И потому капрал продолжит кровить своей болью, обращенный к светлому лику луны, но будто невзначай окропляя и без того рваную душу командора багровыми пятнами. Безумные сны все еще не дают ему жить будущим, утягивая в водоворот прошлых воспоминаний, которые то ли были, то ли Ривай сам себе их надумал. И лишь одно напоминет ему, что все былое вовсе не сон - белоснежный платок. Который душит его своей реальностью, по сей день.