Сад за твоим домом

12 октября. 2019 год.       Вопиющий случай. Мировая огласка и кривые взгляды на английское правительство. И без того связанная по рукам Англия не может теперь даже заговорить с кем-нибудь о сотрудничестве. Ей либо харкают в лицо желчью, мнимыми отписками, либо тактично отказывают, спасая свою шкуру. Заголовки пестрят яркой вывеской «Великобритания решила подвести под нож Данию?», «Старые счёты? Или глупый розыгрыш?». Токсичная партия медицинских препаратов, отравленная каким-то ядрёным вирусом. И спокойный до ручки Артур. Он словно насмехается над злобным взглядом Хансен из Северной Европы, улыбается во весь рот и подпирает щёку рукой. Да что ему может сделать какая-то там маленькая Дания? Напасть? «Время викингов прошло, дорогая», — говорит он ей в одном из желтых листов, которых Тильда спалит в камине с горьким разочарованием. — «Не хочешь ли извиниться за своё лживое обвинение в мой адрес?». Нет, не хочет. Она не будет унижаться, не будет стоять пред ним на коленях, складывая ручки на груди, как Дева Мария. Слишком гордая. Это он виноват, почему извиняться должна она?       Сырой, холодный, каменный Лондон. Такой она запомнила последнюю встречу с сердцем Англии, и такой ей хотелось его запомнить. Что бы там между ними ни было, как бы он руку не целовал, смотря на её кровавую голову после войны с немцами, Хансен не собирается мириться с тем, что её народ, её детей, он хотел изничтожить самым гнилым способом. «Дорогая, я думал, ты не приедешь. Не ожидал от тебя такой подлости», — сквозь стиснутые зубы вещал Артур, сжимая плачущий последними гудками телефон до характерного треска пластика. Датчанка лишь довольно улыбается, представляя кривую гримасу англичанина. А ведь Тильда страшно обиделась. Её трясло, ей хотелось плакать, кричать. Любимая ваза брата полетела на пол, разбиваясь на осколки. Эти же осколки скрипят под чёрным каблуком, трутся об пол кабинета, в котором сидят доверенные ей люди с опущенными глазами. «Сделайте так, чтоб он больше не улыбался своей мерзкой улыбкой», — Тира всегда знала, чего хочет. И сейчас, сидя в душном и тёмном кабинете Артура, Тильда знала: она сотрёт его в порошок. Она заставит его стоять перед ней на коленях, целовать носок каблуков и складывать ручки, как распятый Иисус. Но только на голове будет уже не венок, в виске будет пуля.       Артур не приглашал её. Тильда сама сделала официальный запрос прибытия на английскую грязь. Вечер. Тусклый свет настольных ламп и свет из приёмного коридора, горящий камин, напротив которого в кресле сидит герой встречи. Тяжёлая дубовая мебель, лакированная под блестящий мрамор. Между ними как всегда посредник, он же и ведёт диалог. Казалось, лишь Хансен готовилась к этой встрече: Англия даже не удосужился прийти в своём любимом чёрном пиджаке.       — Артур, скажите ему, что Вы увидели, просветив мой телефон.       — В корпусе есть ещё четыре дополнительные детали. Думаю, с кислотой или взрывчаткой. Блок питания будет уничтожен при попытке вскрыть корпус, — на одном дыхании отвечает Артур, не отводя взгляда от огня. Он чувствует, как Дания прожигает дырку на уровне плеча, чуть выше. Ухмыляется. Мужчина за столом поражённо поглаживает лоб, выдыхая тяжёлую струю, качает немного головой. Он всяко хотел быть в окружении семьи, но никак не здесь. Между двух зол.       — Взрывчатка, — медленно произносит девушка, словно старается выделить смысл каждой буквы. — Это в моём вкусе.       — Часть данных можно восстановить, — взгляд посредника напряжённый. Каждый мускул на лице выражал не то презрение, не то страх, смешанный с отвращением.       — Рискните, — нагло, хлопая голубенькими глазками, Тира ведёт себя уверенно. Никто и никогда не узнает пароль на этом несчастном телефоне. Лишь Чёрт, которому она продала душу, смотря в глаза наглого блондина в плетёном кресле.       — Вы входите туда, использую пароль, — он скалится. — Сожалею, но у нас есть люди, способные вытянуть его у Вас.       — Артур… — словно пса зовёт, слегка приподняв подбородок в изящном жесте. «Давай, скажи. Ну же, дорогой…».       — Есть два пароля. Один, чтоб снять блок. Второй — сжечь память, — быстрая мантра заумных слов. Мужчина за столом нервно вздыхает и вновь качает головой. — Даже под давлением Вы не узнаете, какой она Вам даст, а вторая попытка уже бессмысленна. «Да! Да! Ты как всегда прав, паршивец».       — Разве он не чудо? — сладко улыбается датчанка, щуря глаза с острыми стрелками. — Хочется на поводок его взять. Собственно, я могу, — она действительно может сделать сейчас всё. Буквально. Даже вернуть 1024 год. Ей не нужна машина времени, чтоб заставить бояться кого-то, прижимать её бледные и холодные ладошки к губам, смотреть с обожанием, будто при Стокгольмском синдроме. Ти может вертеть душами сотни тысяч человек лишь одним движением пальца. Ведь датчанка все такая же. Грубая, резкая, самонадеянная.       — Значит, мы его уничтожим, и ни у кого не будет информации, — насмешливо заявляет доверенное лицо, складывая локти в закрытой позе. Сладкий вкус победы скользит по ушам лишь на жалкую долю секунды.       — Что же… хорошая идея, — она пожимает плечами, доставая из сумочки приготовленный на этот случай белый конверт. Бумажка скользит по столу, но замирает и немного отходит назад. Вкрадчивый взгляд, полный несметной игривости, с которой она старается жить уже несколько веков. На молоке ещё ожогов не было никогда. — Но жизнь многих британских граждан зависит от информации в этом телефоне.       — Ах вот как! — мужчина, однако, забирает конверт. От суммы, написанной там, бросает в дрожь. Вопросительный взгляд на датчанку, заинтересованное молчание англичанина с другого конца комнаты. Даже настенные часы стиснули зубы. Хозяйка положения здесь только одна.       — Я бы сказала, что играю честно. Но я вообще больше не играю. Здесь мои требования и предложения, как защитить меня после их выполнения. Я бы сказала, что это не образует дыру в национальном бюджете, но это будет ложью, — брови ползут ещё выше от удивления. — Вы хотите подумать?       — Если честно… да, — конверт уходит во внутренний карман бежевого пиджака. Мужчина не хочет выполнять требования этой провинциальной барышни с отшиба европейских кусков. Её обольстительные речи режут по глазам обоим, да и Хансен такие манеры со своей стороны неприятны. Вести всю ту же двойную игру заставляет гордость.       — Сочувствую. Научитесь говорить с людьми без пушек, — кривит губы недовольно, встаёт со своего места и стучит каблуком по дорогому дереву на полу. Изящный стан привлекает внимание. Хочется зацепиться за него. И Артуру сейчас хотелось с силой вцепиться в эти грубые руки, в эти острые ключицы, в эти лаком покрытые волосы. И рвать кожу до посинения. Трение зубов Артура друг о дружку скрипит в набитой мыслями черепушке. Сжатые пальцы на подлокотнике из грубой кожи — это все он. Артур ждёт, чтобы ответить, прижать ее к стенке. Ботинок давит в пол до складок на черной оленьей коже. Внутри что-то вторит: «Так рискни, давай же. Поставь ее раком. Она заслужила». Он думает: «Трусливая гнида». Думает: «Хочешь побыть в жопе буквально?» Ее обиженный искривлённый красивый рот и топанье где-то далеко отсюда — все, что он получит. Легко спустить тормоза, нажимая на газ. Это все того не стоит. Это все — слишком для него мелко.       — Вы очень способны, — мужчина закидывает ногу на ногу, наблюдая за тем, как Тира несколько вызывающе садится на стол вполоборота к обоим господам. — Хотелось бы ждать хоть часть этого и от наших людей.       — Это не только мои заслуги, — Тиль вздыхает сквозь зубы. — Я пользовалась помощью. Маттиас Хансен шлёт вам привет.       — Да, он мне звонил. Требует моего внимания. Которое я, конечно, могу уделить.       — У меня было всё это. Но я не знала, что с этим делать. Спасибо злодею-консультанту. Он дал мне много советов, как обыграть малыша Арти. Он называет Вас… «Снеговик», — Дания переводит взгляд на молчаливого Англию, улыбаясь мягко и снисходительно, словно перед ней психически больной ублюдок. — И «Девственник». Он у меня ничего не просил. Наверное, просто любит доставлять неприятности. Обожаю это в мужчинах.       — Я хочу выпить, — вдруг резко заявляет англичанин, нервно выдыхая недовольство ситуацией. Он вскакивает с места, прогуливается вдоль железной плиты, сунув руки в карманы выглаженных брюк. Кофейная жилетка и белая рубашка под ней выбились из-под ремня и неловко торчали с боку. Белые, точно гнилая пшеница, волосы взъерошены, а зелёные глаза смотрят с притворным весельем в пьяном хмеле. — Хочу виски. Мэриам, принеси, пожалуйста. А Вы не хотите? — мужчина слегка топает носком туфли, как бы подначивая Хансен отвечать быстрее.       — Пожалуй, откажусь, — вежливо улыбается датчанка, провожая тяжелым вздохом Мэриама. Повисла нагнетающая тишина. Стук маятника часов, треск поленьев. Когда они оставались наедине, а это происходило достаточно часто, то говорить особо было не о чем. Разве что совсем маленькими находили общие темы.       — Столько пустой бравады, уже пресытился, простите. Ваши девичьи хлопки по плечу носили оттенок некой деловитости, там, на приеме. По крайней мере, я вам это позволил. А позволяю мало кому. Не стоит же обманывать ни себя, ни меня. Какие проблемы были с поставкой? — сахарная невинность ее фраз липнет толстой трухой за беленький ворот. Артур отодвигает стул, садится животом к спинке, смахивает челку указательным пальцем и смотрит, щурясь в редких ресницах. «Она хочет, чтобы ты обосрался, — говорит он сам себе. — Да, нагнулся пониже и вымыл подошву. Пустил слюни с пузырями. Ты правда готов пасть так низко? И не получить ничего взамен?»       — Смешно, — скулы сводит. Привычная улыбка вежливости начинает медленно сползать вниз. Надоело строить ванильные мечты. Все же… Датчанка не из разряда тех девушек, что не могут дать оплеуху даже тому, кто сильнее в несколько раз. — Будто ты не знаешь, — и даже перешла с официального тона, — что партия бракованная. У тебя есть какие-то планы? Не подумай, мое дело не самое косвенное во всей этой канители, но… — Хансен складывает руки в замочек под подбородком, смотря как бы с язвительной ноткой и немного свысока, —… я не позволю, чтоб кто-то навредил одному из членов моей семьи. В особенности… Норвежцам, — вновь выглядит очень расслабленно. И позволяет себе осунуться в плечах. Взгляд прикалывает к окну, на мутные капли осеннего ливня. Кетиль явно бы не был рад, если бы узнал, с какими плохими намерениями она шла сюда. Однако… внутри ничего не бьётся. Казалось, Тиль постепенно становилось все равно. И на брата, и на Артура, и всю эту шумиху. Датчанке резко, до тошноты, стало противно рыться в чужом белье. — Однако… — Тиль улыбается, и на уголках глаз появляются маленькие морщинки, — сейчас мне просто бессмысленно угрожать. Или же ставить тебе рога, — резко стала выглядеть уставшей. Ментальный удар в живот. Ссора с братом давала о себе знать.       — Просто, знаешь, — тяжелый вздох. — Все эти игры в войны, какие-то подложки с таблетками, угрозы… Это так глупо, — девушка ненавязчиво касается руки мужчины. — Ну, вот, правда… Зачем это все? — как два обычных человека. Хансен сейчас говорила не с Англией, не с этим когда-то великим государством, а с Артуром. Именно с той оболочкой, с той мясной внутренностью, что жила и смотрела на нее своими изумрудами. «Такой глупый разговор… Ты же знаешь, что он не приведет тебя к той желанной цели? И этот сноб тоже будет стоять на своем…». Он с прищуром смотрит на нее. На узкие скулы и голубые глаза, в которых нет ничего, кроме грусти. На кожу, трухлявую (из-за улыбки) бронь эмоций на лице. Волос красиво вьется у уха.       — Зачем «что», Тильда? — мужчина придвигается ближе. — Зачем ты здесь, зачем говоришь за чужие поставки? Принеси мне результаты экспертизы, что-то весомее желтых статеек. Я не имею обыкновения строить бизнес подобным образом, — рука слегка касается женских пальцев. Аккуратно, чуть щекоча. Он сжимает рот на секунду, а потом расслабляется, как в воде. Голос становится мягче и чуточку нежнее. — Когда ты, не проверив, доверяешь какой-нибудь гавкающей дряни с плохим языком. Не мне, не качеству. Не контрактам. Будет момент, когда ты извинишься, а вообще… — ладони упираются по обе стороны женской сущности, практически грудью вжимаясь в неё. Лёгкий шёпот на ухо, — смотрю на этот живой интерес и думаю: что с Кетилем связывает вас? Такая щепетильность, почти очаровательно.       — Это лишь забота о будущем, — Тильда убирает нахальные руки, вырываясь из хвата. — Я не могу доверять тебе после заявления на весь мир, — замолкает на какое-то время, относительно замявшись на вопросе о Кетиле. Внутри неприятно кольнуло: брат сейчас, должно быть, уже дома. Бумажки перебирает. Как же ей сейчас не хватает плеча датчанина… — Пытаешься отгрести от своей жопы — похвально, — словно в продолжение прошлых слов дополняет девушка. — Да вот только… Глупо это, — Хансен отходит в сторону, манерно поправив карэ. А затем, поднося палец к подбородку, с прищуром смотрит на Англию: вот о чем ты сейчас думаешь? А о чем думает она? О, мысли о том, как прекрасно было бы врезать по этой английской моське… Наполняли диким восторгом. И, кажется, этот восторг отразился в глазах. — Мы брат и сестра. Две страны, связанные общей историей и предками. И… Разве бы ты не встал за члена своей семьи грудью? Думаю, встал бы… — и он морщится. Раскрывает рот для очередного удара:       — Моя жопа, с позволения, — он теперь ведет бровью, — была самой чистой даже в Бирмингеме. Жалко такое будущее, — холодный след пальцев будто сползает с лица. Растекается жирными полосами желтого молока, которое нельзя слизать, потому что языком — слишком далеко. Она и ее цветочные запахи у шеи. Ему кажется, руки теперь пахнут чертовыми цитрусами. — Не знал, что Тильду Хансен можно купить за… Сколько стоит печатный символ? Громкая безвкусица, но ты купилась.       — Я… — злость искрой вспыхивает в груди, разжигая рёбра в синий пепел, но молчит. — Вы мерзкий, — слова встревают в глотке сернистым ядом, разъедают и рвут, пуская слёзы по мягким щекам. Маленькая девочка внутри вопит от обиды: её продолжают обвинять в несуществующем, выставляют полной дурочкой без права голоса. Боль ломает ноги, руки, вырывает язык. Хочется свернуться клубочком где-то в углу. «Зачем ты убиваешь меня, дорогой?». «Я никогда не смогу тебя полюбить, я люблю причинять тебе лишь боль прошлого на острие ножа». Мэриам мягкой походкой входит обратно в кабинет, держа серебряный поднос с бутылкой дорогого виски на нём. Двое зол вновь расходятся в дальние углы пьесы, чтобы перебороть внутренние чувство отвращения: они не такие, они хотят вести игру иначе, касаться друг друга иначе. «Я так давно не видел твою улыбку…». «Просто так никто не улыбается».       — Что же. — посредник тяжело выдыхает. Нутро чувствует обстановку докрасна раскалённую. Незаметные девчачьи слезинки, опечаленный англичанин и почти погаснувший камин. — Доминантка, поставившая на колени нацию? Вы победили, Тильда.       — Нет, — тихо чеканит Англия. Лицо по необыкновению наполняется страстной решимостью, горестью разочарования в себе, угаснувшей любовной страсти. И эти голубые глаза. Он смотрит в них с собачьей тоской. Он знал совсем иную Тиру. Ту рыжую бестию, что клялась быть верным другом рядом. А теперь, нащупав рукоять длинного ножа у себя в спине, алые капли осыпаются на тёмную ёлочку пола.       — Простите?       — Я сказал: нет. Очень-очень близко, но… Вас занесло. Игра была слишком сложной. И Вы слишком наслаждались собой, — Англия вновь медленно шуршит ногами к Ти, заставляя растворяющийся образ встрепенуться. Становится рядом, вдыхая ненавязчивый аромат парфюма, кусает нижнюю губу. «Зачем… ну, скажи же ты мне!»       — В таких вещах «слишком» не бывает, — женский голос надламывается, опадает на последнем слоге.       — Можно наслаждаться азартом погони. Отдаться игре целиком. Я могу это понять. Но сантименты. Сантименты — химический дефект, ведущий к проигрышу.       — Сантименты? О чём Вы говорите? — она знает, что он не верит в любовь. Не верит во взаимность. Его жизнь — существование, совсем скоро вода заполнит лёгкие. Ровно два сантиметра в год. Он всегда твердил, что такую мразь, как он… полюбит лишь безумная. «А ты когда-нибудь любил?». «Лишь глазами, дорогая».       — О Вас.       — Обо мне? Вы это серьёзно? — Хансен вздрагивает, облизнув уголок сухих губ. — Слушайте, мне Вас жалко. Вы что, действительно думаете, что заинтересовали меня? Почему? Потому что Вы — великая держава, под которой когда-то лежала вся Европа и не только?       — Нет. Потому что я считал Ваш пульс, — Артур наклоняется к девушке, к уху, трогая за запястье нежно, чуть щекоча, пальцами стараясь прокатиться по идеальной белой коже. Где-то внутри хочется радоваться и плакать одновременно. — Учащённый. Зрачки расширены. Я думаю, Маттиас считает, что любовь для меня — тайна, но её химия невероятно проста. И весьма разрушительна, — отходит, выхватывая телефон из рук датчанки. — Вы когда-то заметили, что маскировка всегда автопортрет. И Вы правы. Шифр к сейфу — ваши параметры. Но здесь… всё интимнее, — первая буква кода. — Здесь Ваше сердце. А Вам нельзя допускать, чтоб оно управляло Вашей головой, — вторая буква кода. — Вы могли выбрать любое случайное число. И получить сегодня всё. Но Вы не смогли устоять, верно? Я всегда полагал, любовь — опасный недостаток, — третья буква кода. — Спасибо, что вселили в меня эту уверенность.       — Всё, что я говорила… Неправда. Я просто вела игру и всё, — на глазах вновь слёзы. Грудь сдавливает морозом, английским дождём и равнодушием. Неужели… неужели код разгадан и он узнает её страшную тайну? Тайну, о которой стыдно говорить даже старшему брату. Которую даже она не хочет себе признавать.       — Я знаю. Но это проигрыш, — секунда, вторая, третья. Ничего. Совершенно. Экран телефона, где неправильно угадан пароль. Горечь разочарования и ликования, все мощные энергии притворства и лжи, горячие слёзы и этот ходячий труп, давно пропивший свою жизнь по кабакам в окружении шлюх. Телефон звучно падает под ноги, заполняя пространство вокруг себя серой дымкой: батарея начала плавиться. — Но…       — Я понимаю твоё разочарование, — Дания обходит застывшую в боли фигуру Арти, стирая тыльной стороной руки жемчужные слёзы. «Я не хотела». Грудь прижимается к широкой спине, крепкие пальцы впиваются в плечи. — Ты серьёзно думал, что я так проста? Ты серьёзно думал, что ты угадаешь код от сраного телефона? Любимый, — едко тянет Дания, опаляя щёку горячим дыханием, — ты обосрался, — из глаз мужчины также хлынули крупицы слёз. Обманула. Предала. Солгала. Как же больно…       — Прости, что не встретили рассвет вместе, — довольная собой девушка забирает сумочку и с гордым видом, поставив руку на бедро, уничтожает взглядом подавленных мужчин. — Как-нибудь встретимся, — стыдливый поцелуй в щёку. — До встречи, спасибо за приём.       — Стой, — англичанин хватает за кисть и притягивает к себе. Громкая тишина и мягкая улыбка. Артур ощущает жжение в груди, жжение на глазах и хрип в глотке. Скулит, впиваясь ногтями в плоть. Ему не хочется верить в такой сокрушительный проигрыш. Поводок хотел натянуть он, дёрнуть на себя, а не иначе. Ведь Тильда здесь хорошая собачка, что во всём слушает Америку… — Зачем… скажи мне: зачем?       — Что «зачем»?       — Зачем ты играешь со мной… — голос обрывается на сдавленный всхлип. Мужчина откидывает свою душу в сторону, наваливаясь на стол. Задыхается. Тело будто погрузили в чан со льдом. — Уходи… Проваливай, сука! — огненная гиена злости и обиды, страх и жестокое желание убить мерзавку.       — Как пожелаешь, любимый, — словно харкает в лицо и уходит. Арти обессиленно усаживается на стул, где только что сидела Ти, зарывается пальцами в косматые волосы, с силой жмурится, будто отгоняя дурной сон… Такое состояние длится больше десяти минут.       — Что прикажете делать, сэр?       —… Войну.