Семнадцать мгновений лета

***

— …И пожелаем нашему дорогому Дмитрию Степановичу… «…Побыстрее сдохнуть!» Нет, это он что-то совершенно раскляк. Не дело. Совсем не дело! Гадость-то какая! Хорошо хоть Кит не видит. — Дмитрий Степанович, может, все-таки передумаете? — Машенька, их сладкоголосая сирена-искусительница. Новая заведующая кафедрой современной русской литературы. — Не рано ли вам на грядки? Вон, Степанченко до сих пор привозят лекции читать. А ведь Всеволоду Игоревичу весной девяносто два стукнуло. Вы на его фоне выглядите просто неприлично юно. Розанчик! Димыч мысленно покачал головой и прищелкнул от восторга языком. Сирена, как есть сирена! «Что говорит! И говорит как пишет!» Так бы прямо взял — и остался. Если бы… Если бы… — Эх, Марья Николаевна, солнце вы наше незакатное! — нарочито по-стариковски крякнул он. — Да многоуважаемый Всеволод Игоревич на тех лекциях систематически Пушкина с Лермонтовым путает на радость особо ехидным студентам. Нет, уходить надо вовремя, пока еще на родной третий этаж карабкаешься без посторонней помощи и лекции можешь читать без бумажки. Всеволода Игоревича Степанченко, профессора, доктора наук и признанного светоча отечественной филологии он искренне уважал. Его все на их факультете уважали и любили. Автор множества замечательных книг. Большой умница. Но… Но уходить надо вовремя. — И что, Димыч, ты и вправду капусту выращивать собрался? — раздалось совсем рядом. Он вздрогнул и посмотрел через плечо: кто еще умеет так подкрадываться? Точно! Кира. Сморщенный, седой Кира, похожий на постаревшего ослика Иа-Иа. — Лавры Диоклетиана покоя не дают? — Студенты мне покоя не дают. И министерство образования. А также ректор наш новый, чтоб ему!.. хорошо работалось. Устал, Кирочка, устал. С Кирой они пришли на кафедру почти одновременно. Ему уже нащелкало тридцать один; Кире, Кириллу Афанасьевичу Емельянову — на год больше. Он и тогда уже был такой же: длинный, тощий, с редкими, старательно зачесанными набок мышиного цвета волосенками, в тяжелых очках с толстыми линзами. Требовалось внимательнейшим образом приглядеться, чтобы различить за всем этим «великолепием» умный и серьезный взгляд карих глаз. Кира решительно прошагал к Димычу после заседания кафедры, на котором молодые коллеги были торжественно представлены остальному террариуму, протянул для рукопожатия крупную, костлявую кисть и спросил: — Будем дружить против всех? Если что, я — Кирилл. Но лучше просто Кира. Димыч не очень понял, зачем им нужно дружить и почему это будет обязательно «против всех» (с дружбой у него в последнее время как-то совсем не клеилось), но на всякий случай поспешно кивнул: мало ли! Раньше ему никто подобных союзов вот так прямо не предлагал, а он не имел привычки разбрасываться благими дарами. Дружба, чай, не вражда. Однако простым кивком Кира удовлетворяться отнюдь не собирался. — Вы что же это, господин филолог, в одночасье все слова растеряли? Не мычите. Преподаватель должен внятно артикулировать. И, кстати, давай на «ты». Пришлось собраться и, внятно артикулируя, подтвердить: — Дружить согласен. Ты как насчет обмыть начало работы на новой кафедре? Винишка? — Я бы лучше водочки, — фыркнул, сверкая стеклами очков, Кира-Кирилл. — Не вопрос! Куда пойдем? – он еще не успел как следует обжиться в здешних краях. — Да тут, за углом. А Кира – успел. Кафешка носила гордое название «Романтик» и, помимо, собственно, горячительных напитков, могла похвастаться недурными пельменями. — Кстати, — решил все-таки уточнить после первой рюмашки, что называется, «на берегу» Димыч, — а почему именно «Кира»? Женское же имя? Кирилл звучит солиднее. Только не обижайся. Кира обижаться и не подумал. Как впоследствии выяснилось, он вообще был человеком крайне спокойным и неконфликтным. И тем самым вызывал у некоторых ложное чувство вседозволенности, хотя язык имел острый, будто бритва, и мог срезать на лету крылья с зазевавшегося комара. — Меня Кирой родители зовут. Привык. Нравится. А Кирилл я… — он дернул костлявым плечом, старательно подбирая слова, — для посторонних. Димыч почувствовал себя внезапно польщенным: вот так вдруг оказаться для кого-то непосторонним… Ощущение было новым и приятно грело душу (в добавление к бутылке водки, которую они все ж таки уговорили в итоге на двоих). С тех пор так и стали дружить: против всех, за всех, со всеми. «В горе и в радости». Вместе сбегали на переменах в курилку, отпускали едкие, но тихие, конспиративным шепотом, комментарии на заседании кафедры (до тех пор, пока Горский эту самую кафедру не возглавил), до хрипоты спорили, обсуждая книжную классику и последние журнальные публикации. Именно Кира таскал передачи в больницу маме Димыча, когда тот за каким-то чертом раз в сто лет отправился на конференцию в Москву и никак не мог досрочно вырваться обратно. В свою очередь Горский помогал нести гроб с телом Кириного отца, когда тот скоропостижно скончался холодной весной восемьдесят седьмого. Они вместе пили и вместе пели. Вместе смеялись и вместе плакали. (Случалось пару раз, как ни странно, и такое.) И только никогда вместе не спали. Даже не пытались. Наверное, к счастью. Кира был безнадежным гетеросексуалом, всю свою жизнь женатым на простой с виду женщине по имени Наталья, которую он, тем не менее, натурально боготворил и в которой, что называется, души не чаял. В конечном итоге, Кира оказался единственным, кто все эти годы знал правду про него и Кита. И вообще про Димычеву непростую личную жизнь. Про личную жизнь, которая никак не связана с противоположным, безусловно, прекрасным полом, Кира, кстати, догадался на основе каких-то своих, совершенно случайных наблюдений. И разговор у них по данному поводу с Димычем потом вышел короткий, но содержательный. — Как хочешь, но футбол я с тобой больше смотреть не стану, — спокойному, даже созерцательному тону Киры в тот момент мог всей душой позавидовать какой-нибудь особо просветленный буддийский монах. — Это еще почему? – изумился Димыч, пребывавший мыслями страшно далеко от вчерашнего футбольного матча «Спартак» — киевское «Динамо», за которым они с Кирой следили под пивко и вяленую рыбку на Димычевом продавленном диване. Кстати, болел Димыч за «Спартак», а тот позорно продул. Но то было вчера. А сегодня завкафедрой срочно затребовал план научной работы на семестр, и что с этим делать было пока совершенно неясно. А тут вдруг какие-то претензии… — Прости, конечно, но ты на задницу Блохина в спортивных трусах смотришь… Как я на голых девушек в контрабандных иностранных журналах. Плотоядно, — на всякий случай уточнил Кира. С губ само собой сорвалось: — Почему именно Блохина? — Ну, справедливости ради, на Демьяненко ты тоже смотришь. И на Дасаева. Димыч тогда подумал, что вот сейчас умрет. Сдохнет прямо на дурацкой, покрытой облупившейся краской скамейке сквера. Как же так? Как же так? Он ведь изо всех сил старался не проколоться! А тут… Кира… Надо же… Эркюль Пуаро!.. И что теперь делать? Отрицать? Врать? Изворачиваться? Набить морду лучшему другу? Глупость какая! Полный идиотизм! — Да ты не переживай, — великодушно пресек его жалкие трепыхания Кира. – Мне как-то, прости, старик, глубоко похер, на кого там у тебя стоит. В милицию или – куда там? – в деканат не побегу. Надеюсь, что и тебе похер. — На что? – с трудом пошевелил враз онемевшими губами Димыч. — На кого стоит у меня. Не скажешь ведь Наталке про голых девиц в иностранных журналах? — Нем как могила. — Вот и славненько! Кстати, балет я с тобой тоже смотреть не стану. Там мужики даже не в шортах – в трико. И спортивную гимнастику. И… ну, ты понял. — А хоккей? – Димыч сделал робкую попытку пошутить. — А что хоккей? При всей тамошней снаряге… Хрен ты что-либо под ней разглядишь! Тем более – красоту задниц. Но с тебя – пиво. На том и порешили. Что же касается Никиты… Нет, ничего такого про него Горский другу не говорил – опять же сам догадался. Знаете про шило, которое в мешке не утаишь? Особенно, если затейница-судьба в какой-то момент решила вывернуть мешок наизнанку. Просто однажды они все втроем оказались в довольно тесном помещении — квартире Горского на улице Гагарина. Дурацкое стечение обстоятельств. Кит прискакал еще накануне, после какой-то очередной творческой тусовки — веселый, шальной, пьяный, полный нерастраченной нежности и бушующих гормонов. Ночью не давал Димычу толком спать, грязно приставал, канючил: — Ну Димочка… Ну не будь таким холодным! Я же соскучился! Если честно, Димыч и сам тогда нехило так соскучился. Они не виделись целых пять дней — практически исхитрились поставить чертов мировой рекорд. Кит, похоже, считал, что такие рекорды могут отправляться в жопу — там им самое место. А Димыч и не спорил. В жопу так в жопу. Короче, ночь прошла плодотворно, а утром они все на свете проспали. Собственно, и утро проспали, и даже весьма основательный кусок дня. Проснулись, когда уже стали подступать к окнам ранние зимние сумерки. За пробуждением последовали ленивый секс и растворимый кофе, слегка облагороженный сгущенкой. Димыч медитативно потягивал сладкую гадость и думал о том, как затейливо влажные после совместно принятого душа волосы Никиты завиваются колечками над высоким лбом, будто бы у какого-то белозубого и нагловзорого мраморного фавна, вроде тех, что так любили ваять из белоснежного с розоватым оттенком камня в античные времена. Еще бы ему ноги полохмаче и сирингу — к губам… Или не сирингу… — Там, кажись, в дверь звонят… — только что вяло грезивший напротив о чем-то своем Кит сразу подобрался, точно тигр, готовящийся к прыжку. Берегись, беззащитная лань! — Да? Ну и пусть звонят… Открывать не хотелось. Объяснять наличие в собственной квартире довольно привлекательного пацана в халате и с мокрыми волосами — тем более. Ладно, халат, положим, вполне можно втихаря переодеть за закрытой дверью спальни. Но вот все остальное… Да и кто станет с таким остервенением ломиться к нему в дом в воскресенье? — Дим, звонят! — Никого нет дома. — Не проканает. Ты свет включил — с улицы видно, — в чуть хрипловатом после нескучно проведенной ночи голосе Кита скользнули легкие, но для внимательного уха Горского вполне отчетливые нотки паники. Пополам с очевидным возбуждением. (Димыч предпочел бы, само собой, услышать там возбуждение иного рода, но обстоятельства, как говорится, складывались не в его пользу.) Тем временем к звонку присоединились глухие удары. Похоже, в дверь изо всех сил колотили ногами. Димыч вздохнул. — Черт! — Открывай, Горский, старый хрен! Я тебя насквозь, мерзавца, вижу! — Кира… Прости, родной. Обстоятельства непреодолимой силы. Еще немного – и соседи милицию вызовут. — Ты откроешь? — Придется. Приоденься чуток, пока я его в прихожей помариную, ладно? И это… Кровать, что ли, заправь. Ввиду давней дружбы для Киры в квартире Горского не было запретных территорий. Не то чтобы он стал принципиально устраивать обыск в поисках компромата, но случайно вломиться из самых лучших побуждений вполне мог. Однажды в универе, например, настиг Димыча в туалете, буквально, на унитазе, где Горский только что обустроился, чтобы со вкусом пообщаться с Мировым Разумом. Требовалось Кире, видите ли, срочно подписать какие-то бумаги для деканата. Хорошо, что в уборной в этот момент никого, кроме Горского, не было. То-то бы потом сплетни по коридорам гуляли! С ветерком! Никита понятливо кивнул и скрылся в указанном направлении, а Димыч поспешно ринулся открывать дверь, пока соседи и впрямь не позвонили с жалобами участковому. Объясняться с ними потом! — Горский! — Кирэн, ты чего трубишь, как заблудившийся в тумане слон?! — друг ненавидел, когда его имя уродовали до Кирэн. Горский подцепил эту томную форму вполне приличного имени у Каверина в романе «Два капитана» и теперь с удовольствием использовал, если хотел чуток позлить Емельянова. — А ты чего не открываешь никак? — в прихожую Кира влетел в своей лучшей форме под названием «боевой дикобраз». — Я же видел с улицы, что ты дома! — Даже великим людям свойственно посещать уборную! — чопорно поджал губы Горский. — У тебя, знаешь ли, просто какой-то нюх на сакральные моменты! Чего пришел-то? Да еще и без звонка. — С Наталкой поругался, — грустно вздохнул Кира. — Вдрабадан. Вот, прихватил на всякий случай. — Водка лишней не бывает, — вздохнул Димыч и покосился на запотевшую после прогулки по морозцу бутылку «Столичной». — Ну, проходи… Выпроводить друга на улицу, когда он пребывал в душевном раздрае, не представлялось возможным. Хотя… — Ты не один, что ли? — проницательно посмотрел на явно не слишком обрадованного его визиту Горского Кира. — Да нет, со студентом над курсовой корпим. Впрочем, пора уже сворачиваться. Вечер. Еще тогда, когда все только начиналось, они договорились с Китом, что в крайнем случае будут до последнего держаться версии «мы просто дружим на профессиональной почве». А что? Студенты Горского любили. В хорошем смысле. И общаться с ним в неформальной обстановке никогда не брезговали. В капустники периодически звали. В редакцию стенгазеты. Или в кафе — отметить вручение дипломов. — Дмитрий Степанович, а где у вас Бахтин? Я что-то… — Кит нарисовался в прихожей вполне собранный, прибранный, правда, босиком (носки не нашел?), сжимая в руках ворох каких-то распечаток, и очень мило смутился: — Ой, Кирилл Афанасьевич, это вы? А я уже думал, пожар. — Думал он! — слегка ошарашенно протянул Кира. — Совсем молодежь обнаглела — думать себе позволяет! И ты, кстати, Мыльников, что тут делаешь, да еще и в воскресенье? — Дмитрий Степанович любезно согласился помочь мне с курсовой. На неделе у нас с ним пересечься не получается. Я сгущенку принес. Вы любите сгущенку, Кирилл Афанасьевич? — Да кто же ее не любит! — наконец-то в голосе Киры послышались живые заинтересованные нотки. И Димыч всерьез забеспокоился, что заинтересованность эта относится отнюдь не к сгущенке. Тем временем Кира ловко избавился от своего потертого зимнего пальто и теперь, старательно сопя, стягивал с ног разношенные боты классического фасона «прощай, молодость». Момент, когда заветная бутылка перекочевала в руки Никиты, Димыч пропустил. — Даешь пищевой разврат! Кит довольно громко кхекнул, подавившись воздухом. Горский со вздохом принялся упихивать Кирино барахло на вешалку в кладовку. Знали бы вы, драгоценнейший Кирилл Афанасьевич, насколько в своих блистательных формулировках близки к истине! Особенно насчет разврата. — Дмитрий Степанович, я пойду? В следующий раз насчет Бахтина поговорим, да? «В следующий раз — это еще через неделю?! — с ужасом подумал не успевший еще насытиться своим кратким счастьем Горский. — Мамочки!» Хоть и не к лицу, вообще-то говоря, почтенному сорокалетнему профессору даже мысленно произносить «Мамочки!», но что тут еще скажешь? И так — не хорошо, и этак — не здОрово. Никита смотрел на него спокойно, явно готовясь принять любое решение любимого научрука, и только руки его, все еще сжимавшие охапку бумаги, слегка подрагивали. Как ни странно, ситуацию разрулил сам же создавший ее Кира. — Оставайтесь, Мыльников, — щедро разрешил он. — Когда еще нам, старым зубрам, удастся пообщаться с молодежью в неформальной обстановке? Горский на «старых зубров» лишь тихонечко скрипнул зубами. С другой стороны… Нет, ну а что? Против правды не попрешь! В «неформальной обстановке» они тогда пообщались так, что разошлись уже после полуночи. Кира в любимой своей манере спора «я дерусь… потому что дерусь!» втянул бедного Кита в бесконечный диспут насчет карнавализации прозы Булгакова. Кит с удовольствием втянулся, размахивал направо и налево цитатами из Бахтина и заодно почему-то из Орлова с его «Альтистом Даниловым». Кира то и дело переходил от азартного спора, перемежающегося непедагогичными матюками, к высокомерно-скучающему: «Ну, мой дорогой, Соколов бы с вами не согласился!» Горский прихлебывал давно остывший чай (без сахара) и неторопливо жевал чуток в этом чае размоченную сушку с маком. Мешок сушек (личный, Горского, неприкосновенный запас на черный день) они, кстати, в тот вечер усидели полностью. Как и Кирину бутылку. Как и еще одну бутылку из димычева НЗ. Никита от своих бывалых преподов в этом деле не отставал и даже порой норовил забежать чуток вперед. Шустрая молодежь! После он, как единственный, сохранивший более-менее трезвый вид, отправился провожать Кирилла Афанасьевича до дому, а Димыч принялся за уборку, страшно кляня себя на чем свет стоит за то, что поддался слабости и открыл дверь. Этот вечер они должны были провести с Китом вдвоем. Когда Кит вернулся, сил у обоих хватило ровно на то, чтобы завалиться спать. Чертов Кира! Все-таки правду глаголет народная мудрость насчет незваного гостя! Оставалось только надеяться, что друг клюнул на их с Китом представление художественной самодеятельности. Кира не клюнул. На следующий день после лекции Горский почувствовал на своем плече жесткую хватку знакомой руки. — Димыч, пойдем покурим. — Кира, может, не надо? — Димыч никогда не умел толком сопротивляться Кириному напору. Такой вот врожденный дефект личности. – Время позднее. Пока до дома доберемся… — Надо, надо! Горский отбивался. Нудил про то, что устал как собака. Голоден. Хочет спать. Помянул головную боль и потенциальную мигрень. Не помогло. Даже на необходимость пообщаться по поводу научной работы со студентами сослаться не удалось. Последний задержавшийся за какой-то личной надобностью на кафедре пятикурсник радостно пробасил: «До свидания, Кирилл Афанасьевич, Дмитрий Степанович!» — и скрылся в туманные дали. Где-то в одной из опустевших аудиторий яростно грохотала ведром хмурая техничка — тетя Вера. На их счастье (или наоборот?) в этот довольно поздний час в курилке было уже совсем пусто. Стал бы Кира озвучивать свои вопросы в менее приватной обстановке — неясно. А тут… Димыч бы, может, и сбежал, глупый кролик, да кто бы его отпустил? — Горский, колись, что у тебя с этим мальчиком? Вот не в бровь — а в глаз! Пришлось делать невинное лицо и брови — домиком. — С каким мальчиком? — Дим, ты меня за идиота-то не держи! С Никитой Мыльниковым, само собой. С каким же еще? — А что у меня с ним? Тяжелый вздох Киры, вероятно, мог быть услышан не только в курилке, но и в противоположном крыле здания — на факультете журналистики. — Ты мне скажи. Но, пожалуйста, скажи, хорошенько подумав. Бесит, когда близкие люди врут. — Он у меня курсовую пишет. Второй, между прочим, год. В том году мы с ним Арбузова анализировали. «Жестокие игры». В этом он — вишь! — на Булгакова замахнулся. «Кабала святош», стало быть. Да ты и сам после вчерашнего в курсе. — После вчерашнего я много о чем в курсе, — сквозь клубы щедро выдыхаемого обоими ядовитого дыма Кира посмотрел на него с укоризной. Он вообще умел исключительно выразительно смотреть. И паузы держал с воистину мхатовским достоинством. Димыч аж зябко поежился под своим модным вельветовым пиджачком в повисшей тишине. — Одна только закавыка: почему он у тебя ванну принимает, и куда делись носки столь выдающегося студента? Горский мог бы соврать. Собственно, зная про внимание Киры к деталям, он чего-то такого и ожидал со вчерашнего дня. И даже придумал длинную историю про сломавшийся у Никиты в общаге душ. Но… Придумать-то придумал, а излагать не стал. Уж больно жалко эта история звучала. Жалко и трусливо. К тому же давно было ясно, что долго его краденое счастье не просуществует — жизнь обязательно настигнет и, словно тот самый «век-волкодав», вонзит свои острые клыки в холку. Хорошо еще, что у них с Китом все-таки были эти несколько месяцев счастья. (Кого он обманывает? Три. Три месяца счастья. А еще — четырнадцать дней.) Хорошо, что не на взлете. Хорошо, что Кира. Кира… он прямой и честный, как удар шпагой – точнехонько в сердце. И убивать, очевидно, будет любя. Ибо всякому, даже самому ангельскому терпению и всепрощению, однажды случается… кирдык. Димыч все-таки сделал попытку еще чуток потрепыхаться: — Тебе не кажется, что сейчас не время и не место? — А когда и где они сойдутся как надо — эти время и место, Димыч? — Ну, все-таки университет… это не слишком уединенно, чтобы вслух говорить о личном. Молодец! Признал-таки, что Никита Мыльников – это личное. Кира резко стряхнул в стоящую на полу трехлитровую банку пепел с почти догоревшей сигареты. — Э! Да брось ты! Последняя пара закончилась, подкурсов сегодня нет. Все уже давно разбежались по домам. Одни мы с тобой, словно сычи, в темноте кукуем. — Сычи не кукуют, — отважился на критическую мысль Горский. — Они ухают. Как я слышал. — Не цепляйся к словам! Что у тебя с Мыльниковым? Легко спросить. Нелегко ответить. Что у него с Мыльниковым? Роман? Любовь? Секс? Секс, конечно, что надо. Роскошный секс. У Димыча такого, похоже, никогда прежде не было. Только… все гораздо сложнее, да? Гораздо сложнее. Но как произнести такое вслух, если даже Киту в темноте, под покровом ночи, до сих пор сказать не решился? Кира, да чтоб тебя! В конце концов выдавить удалось жалкое: — Ты ведь и сам все понимаешь. — Я-то, может, и понимаю. А вот ты, драгоценный мой, понимаешь, что подводишь себя и парня под монастырь? Статью-то, слава богу, отменили, а вот кодекс советского… или уже российского?.. педагога и ныне там. И роман со своим студентом или студенткой… Это скандал, Горский. Натуральный скандал. Несмотря на то, что Кира всего лишь озвучил то, что Димыч и без него превосходно знал (и даже иногда в минуту отчаянного самокопания произносил наедине с собой вслух), почему-то внутри скрутился ледяной, нехороший ком, а с губ сорвалось ехидное: — То-то у нас Сатжаров раз в пять лет жен меняет — на собственных студентках женится. Никто не упрекает. Всем наплевать. Любовь у них. Любовь все спишет. Кира скептически скривил рот. — Тебе вон не наплевать. А сколько еще совсем недавно на Викентия анонимок писали — жуть! Я знаю, мы на парткоме рассматривали. Ты не в курсе, потому что счастливчик беспартийный. А его чуть из партии за аморалку не турнули. Хорошо, Союз вовремя распался, и партия приказала долго жить. И потом, хоть и смешно это звучит, у него действительно, любовь. А у тебя? Горскому захотелось заорать изо всех сил, садануть с размаху по покрытой ядовитой зеленой краской стене. Пнуть трехлитровую банку с окурками, словно футбольный мяч, чтобы она, глухо брякая, покатилась по коридору, щедро осыпая щербатый паркет «бычками» и серым пеплом. Короче, отмочить что-нибудь бессмысленное. Бредовый какой-то разговор! — А у меня… у меня… тоже, — наконец выдохнул он. Почему так трудно? Ну почему? Ведь «правду говорить легко и приятно», как учат нас классики? Кира смотрел на его мучения жалостливо. — Тогда отпустил бы ты его, Димыч. Если и у тебя — тоже. Горскому показалось, что последнее слово друг зачем-то выделил интонацией. Дескать, вслух назвать не можешь, а туда же… — Я бы отпустил. Он меня не отпускает. Почему правда всегда выглядит так… убого? А вот красивая ложь — совсем наоборот. Или это у него, Горского, на старости лет случился натуральный затык со словами? — Не отпускает? Ах он злодей! Лет-то твоему злодею сколько? — Двадцать один. — А тебе? — Сорок шесть надысь стукнуло. Будто сам не знаешь? Вместе пили. — Ты его старше больше чем в два раза. Дим, это даже для… традиционных отношений — перебор. Горский почувствовал внезапно навалившуюся на плечи жуткую усталость. — Ловишь кайф, озвучивая прописные истины? — Пытаюсь спасти тебя, дурака. И мальчика. Горский наконец заставил себя отлепиться от стенки, в которую за время разговора исхитрился уже почти совсем врасти спиной и плечами, и крепко обнял Киру. — Спасенья нет, Кирка, как верно заметил Булат Шалвович. Но надежда — есть. Дурацкая привычка — чуть что ссылаться на классиков — не подвела и на этот раз. Хорошо быть филологом — на каждый случай в голове заготовлен ворох цитат. Не знаешь, что говорить — цитируй. За тебя уже все сказали умные люди и подлинные гении. — Дим, ты все-таки подумай. — Кир, я постараюсь. По коридору раскатился звук четких, невероятно целеустремленных шагов. Разумеется, Горский не мог не узнать эту походку. Слава богу, успели свернуть разговор. На вполне оптимистической ноте. — Дим!.. Дмитрий Степанович, а я вас ищу! — Кит. Собственной персоной. Помяни черта... — Здравствуйте, Кирилл Афанасьевич! — Да виделись вроде уже, Мыльников. Не ты ли у меня на семинаре сегодня блистал? — А я блистал? Кирилл Афанасьевич, вы просто сказочно добры! И разумеется, ни слова, ни звука о том, вокруг чего Димыч с этим самым «сказочно добрым» Кириллом Афанасьевичем только что на двоих уконтрапупили целую пачку «Космоса». Идиллия! С момента того разговора в курилке прошло около двадцати лет. Но Горский до сих пор помнил его дословно.

***

— Дим, пойдем покурим. — Ты же знаешь, я не курю. В последние годы из-за Кита он старательно, почти до отчаянья, примерял на себя здоровый образ жизни. Долой сигареты и алкоголь (разве что пару бокалов приличного красного вина по праздникам), ничего жирного, соленого, острого, рыночный творог — на завтрак, паровые овощи и котлеты — на ужин, никаких посиделок глубоко за полночь, обязательная пробежка — по утрам, обязательный бассейн — в воскресенье. Все для того, чтобы не выглядеть рядом со своим еще достаточно молодым любовником дряхлым дедом. И вроде справлялся он с этой задачей вполне успешно. Во всяком случае Кит на все его сомнения только смеялся: — Ты смотришься лучше, чем я! Димыч, не нарывайся на комплименты! И седина тебе чертовски идет. …— Ну Дим! Что я один, что ли, буду травиться этой гадостью? Хитрожопый Кира! Димыч скептически поглядел на коварно поблескивающие очки и упрямо сжатые, совсем истончившиеся с возрастом губы и покорно наклонил голову: — Разве могу я отказать в невинной просьбе своему лучшему другу? Тем более, нынче ему самому никто не скажет: «Ты весь пропах дымом. Опять работал пассивным курильщиком? Хочешь, я подарю тебе трубку? Станешь похож на морского капитана». Прежние вольные времена, когда курилка располагалась в конце коридорного аппендикса — прямо напротив туалета, и там вполне мирно сосуществовали потакающие своей вредной привычке преподы и студенты — давно отошли в прошлое. Теперь для того, чтобы покурить, требовалось в любое время года выйти на улицу во двор, обойти мусорные баки, завернуть за угол и там, в арке, которую закрывала запаянная намертво решетка, наконец-то наполнить свои легкие дымом. Определенно, Димыч очень вовремя бросил курить. Но, похоже, некоторым простые истины не даются даже с возрастом… У того же Киры от подъема на второй этаж — жуткая одышка. От любой простуды — бронхиты, не пролечивающиеся месяцами. Утренний кашель курильщика. А попробуй предложить ему бросить! Смертельно обидится, как пить дать. — Ну так и о чем ты так жаждал со мной поговорить? — Дим, что у тебя с Никитой?