Семнадцать мгновений лета

***

Дома, несмотря на сияющее за окном лето, было мрачно: холодно и тоскливо. Будто бы дом, как и любое другое живое существо, чувствовал предстоящее расставание. Совершенно неизбежное расставание. Здоровенные коробки в углу и связанные пачками книги не оставляли никаких сомнений в непреложной окончательности происходящего. Еще недавно это место не казалось таким пустым. Его наполняла радость — точно жемчуг, зреющий в теплом перламутре раковины. Димыч улыбнулся. Кит часто прикалывался над его любовью к насквозь литературным метафорам. Смеялся, мерзавец, а потом — целовал. Казалось странным даже пытаться вспомнить, что когда-то здесь жили поцелуи, голоса, музыка, шепот. Вскрики и стоны. «Я люблю тебя!» и «Да! Да! Да! Да! Еще!» Димыч обычно старался сдерживаться, а вот Кит был громким. Просто-напросто вызывающе громким. Хорошо, что в доме имелись не только высокие потолки, но и толстые стены — залог отличной звукоизоляции. — Кит, потише! — А чего мне стесняться? Что естественно — то не безобразно! То есть не без оргазма! — Но ты, мой мальчик, кричишь отнюдь не женским голосом. А я в глазах своих соседей — одинокий немолодой мужчина. — Фу! Ненавижу, когда ты зовешь меня «мой мальчик»! А про себя говоришь «немолодой». Это старый, что ли? Ну, не обижайся! Хочешь, буду кричать женским? — И тут же — высоко и чисто, словно какая-нибудь звезда фильмов для взрослых: — О да! Да, котик! Еще! Еще! «Цирк уехал — клоуны остались». Впрочем, Димыч всегда умел этого фигляра вовремя заткнуть. Совместить, так сказать, приятное с полезным. Когда рот занят поцелуями, не очень-то покричишь. — Димыч, почему ты такой нежный? Ты же мужик. Или это в тебе гейское играет? — Гей из меня, сам знаешь, весьма посредственный. Когда всю жизнь под статьей — навыки мимикрии отрабатываются на отлично. — Тогда откуда берется нежность? — Люблю тебя, дурака, потому что. — Правда любишь? — Вот те крест! Спасибо, хоть кровать вчера увезли. И диван. И кресла. И стол. Кухню он решил не разбирать — все равно в тот, другой, дом гарнитур не впишется. Пусть новые жильцы порадуются. Мебель у них была хороша. Вдвоем с Никитой выбирали. Тот традиционно болел за хайтек, а Димыч тяготел к классике. Дерево там всякое, кованые ручки. От хайтека ему почему-то делалось холодно и неуютно. — В своей квартире красоту наводи как хочешь, а мою не трожь! — Дим, ну чего там наводить? Диван, холодильник, плита старая. Вешалка. Можно перекантоваться, если к тебе кто из знакомых нагрянет. Но живу-то я здесь. И завтрак, между прочим, тоже готовлю я. — Угу. Когда по свету задрав хвост не носишься. Сколько ты дома за последний год был? Месяца три — от силы. То у тебя Москва, то Питер. — Вильнюс, Пльзень, Прага. Дим, не кипиши. Работа у меня такая. Разве я виноват, что делаю ее хорошо? — Не виноват, не виноват. Ладно, давай воплощай свое творческое видение. На следующий день был заказан теплый золотистый гарнитур с коваными ручками. И никакого хайтека. Так решил Кит. Кит, который всегда возвращался в квартиру Горского будто к себе домой. Кит, который всегда возвращался. — У тебя совершенно роскошный дом, знаешь? Но ему не хватает животного. Почему ты не заведешь кошку? — Терпеть не могу кошек. — Чего вдруг? Они же такие ми-илые: пушистые и мурлычут. Когда-нибудь я обязательно заведу себе кошку. — Кошки любят только самих себя. А мне, очевидно, нужно, чтобы любили меня. — Тогда собаку. — И кто станет с ней гулять, пока я днями и ночами обретаюсь на кафедре? Жена? Ребенок? Ты? — Не-е-ет, уволь. Гуляние с собакой — это не мой вид спорта. К тому же я обожаю поспать. — Вот видишь… А еще тебя большую половину времени попросту нет дома. Москва, Питер… — Пльзень… Ладно, я что-нибудь придумаю. Через пару дней Кит появился с крысой. Димыч как всегда встречал его у дверей. Угадывал на лестнице знакомые шаги, спешил, теряя тапки, в прихожую, ждал, когда в замке повернется ключ. Старый дурак. Кит ненавидел, когда Димыч открывал ему дверь. «Что за лакейство, в самом деле?! Ты хозяин здесь или прислуга?! И к тому же у меня уже сто лет как свои ключи есть!» Однако, если по-тихому стоять и ждать, прислонясь к косяку, можно было сделать вид, что просто проходил мимо и случайно — совершенно случайно! – услышал на лестнице шаги. Каждый день профессор Горский совершенно случайно навещал собственный коридор как раз в тот миг, когда дверь должна была распахнуться. Взрослые игры так и не повзрослевших мальчишек. Зато, когда усталый, пахнущий улицей или, скажем, самолетом Кит переступал порог, его можно было схватить, притиснуть к стене и от души поцеловать. «Тварь ли я дрожащая, или право имею?» — Привет! — М-м-м… Привет. В тот раз притиснуть Кита не удалось. «Факир был пьян, и фокус не удался». — Эй, тише, сумасшедший! Животинку раздавишь! — Каку-таку животинку? — игриво полюбопытствовал Димыч, приобнимая Кита за талию — и тут же отпрянул: у того из-под куртки показался сначала розовый нос, а затем — два черных блестящих глаза. Белое в черных пятнах тельце. Лапки с крошечными, почти совершенно человеческими пальчиками. Но главное — хвост! Омерзительный, лысый розовый хвост! — Крыса… — почти неслышно выдохнул Димыч. Ни разу не подводившие его на лекциях, роскошно натренированные преподавательской деятельностью голосовые связки внезапно решили объявить забастовку. — Ну да! — радостно улыбнулся Кит. — Я же обещал. Мужик сказал — мужик сделал. Правда, она красавица? Глядя на счастливого Кита, Димыч только и смог, что кивнуть. Имя крысе придумал Кит. — Мы назовем ее Авдотья. Сиречь Дунька. Димычу имя показалось довольно странным. Каким-то не совсем… звериным. Слишком… женским. Но что он понимал в крысах? Или в женщинах? Кстати, Ришке новое Димычево приобретение понравилось. Во время очередного отпускного набега они с Дунькой не просто нашли общий язык, а и по-настоящему сдружились. — Папаня, ты теперь стильный и продвинутый! С крыской! Крыска — это вам не старомодные кошки с собаками. Это практически андеграунд! Хочешь, я тебе еще хорька подарю? Говорят, хорьки — клевые! Димыч комплимент оценил, но от хорька решительно отказался — с него вполне хватало и крысы. Тем более, что Дунька, подобно всем ветреным особам, его каждодневных ухаживаний и заигрываний не ценила: ела, пила и гадила от души, но на попытку погладить оскорбленно фыркала и вертела носом. А ласкаться приходила к Киту. Вот у того она не только сидела, умильно прижавшись к груди, но и старательно бегала с кисти правой руки на кисть левой, используя плечи и шею Кита в качестве мостика. Короче, вела себя как натуральное цирковое животное. Кит при этом самодовольно лыбился, и его хотелось придушить. Умерла Дунька через два года то ли от какой-то загадочной крысиной болезни, то ли от старости — Димыч так и не понял. В тот день он был на работе. Про смерть крысы ему сообщил черный, будто грозовая туча, Кит. Вечером они на пару знатно нажрались — тупо и бездуховно, оплакивая свою первую совместную потерю. Димыч, конечно, пытался Кита утешить: — Домашние крысы живут всего два-три года — я читал. Так что… В любом случае, это нельзя назвать «безбожно рано». На что Кит мрачно буркнул: — У тебя просто нет сердца. Димыч, помнится, даже и не обиделся. И вправду, откуда у него сердце? Старый, бессердечный Кощей Бессмертный. Сердце – в утке, утка – в сундуке, сундук – в Марианской впадине, на самом дне. Или там, в фольклоре, было не сердце, а смерть? Про смерть думать не хотелось. Отмытое и вычищенное Дунькино «приданое» — просторную клетку с различными лесенками, полочками и даже колесом для бега, а также несколько невскрытых упаковок купленного «про запас» корма отнесли в ближайший зоомагазин с просьбой «пристроить в хорошие руки — за бесплатно». Кит предлагал попробовать продать через интернет, но Димыч только отмахнулся — хотелось как можно быстрее избавиться от всяческих следов этой горькой памяти. Больше о домашних животных разговор у них не заходил — обоим хватило.

* * *

В какой-то момент Димыч поймал себя на том, что вот уже почти полчаса тупо пялится на снятую с деревянного стеллажа фотографию крысы Авдотьи: довольная крысиная рожа, нежные ушки, голый хвост. И пузико. Потому что держит крыску в руках улыбающийся Кит. Нет, понятное дело: на фотографии от Кита остались только пальцы (никакого откровенного компромата!), но Димыч отчетливо помнил, как тот улыбался и светился радостью. Даже впалые щеки светились. Светлячок. У Кита были красивые руки. Хотя… Вот глупость! Почему были? Они и сейчас красивые. Ухоженные, сильные руки молодого еще мужчины. Ласковые, теплые пальцы. Чуть шершавые ладони. Особенно — правая. Любил Кит на досуге ракеткой помахать. Гроза Большого шлема! И Димыча, кстати, тоже к этому развлечению пристрастил. Димыч, конечно, рекордов не бил и про свои скромные успехи все отлично знал, но на отельном корте, скажем, в Турции выглядел не совсем уж позорно. Жаль, в деревне напряг с теннисными кортами. Зато, наверное, можно будет на старости лет освоить верховую езду. Лошади, природа, навозцем пахнет… красота! А что выть от мыслей о той красоте хочется — так это, похоже, возрастное. Ничего. В деревне у него дом крайний, чуть на отшибе, за высоким, основательным забором. И соседи далеко. Вой на здоровье сколько влезет. Когда это, интересно, он успел постареть настолько, что девиз его жизни отныне: «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!»? Анахорет, понимаешь, отшельник! Кира орал как резаный: — Ты с ума сошел! Самый здоровый, да?! Не дай бог что-нибудь сломать! До города – сорок минут езды! Да и то – не на твоей колымаге! Димыч за свой старенький рено-логан аж обиделся: — Чего это вдруг у меня колымага? Кира в ответ только рукой махнул. — Э! Ты безнадежен! А кардиолог? А, прости, если по больному, проктолог? — Кира, я все проверил. Там вполне приличная больница. И даже скорая по вызовам ездит. Приедет быстрей, чем в городе – через все наши пробки. А если и не приедет… Так ведь изначально и планировалось: новый дом подальше от всех. Никаких гостей: ни званых, ни незваных. Никакого Киры, с его порою довольно навязчивой заботой. Никаких коллег с деловыми предложениями из серии: «Дмитрий Степанович, драгоценный, может, все же выступите у нас на конференции? Без вас — как без рук!» Никаких магистрантов и аспирантов. Равно как и магистранток с аспирантками. Никаких любопытствующих соседей. Никакой Ришки с семейством. (Ладно, от Ришки просто так не отделаешься — это утопия. Но пореже, да. Сильно пореже.) Никаких крыс, собак или кошек. А также рыбок, ящериц и лягушек. Телевизор, компьютер и книги. Сигнал там нормальный. Он проверял. И, разумеется, никакого больше Кита. Никогда. Возможно, при таких условиях ему все-таки удастся дописать свою монографию по творчеству позднего Вознесенского. А еще в новом доме, куда явно никто и никогда не заявится без приглашения, можно хоть все стены увешать фотографиями. Горькой своей памятью. Память — тонкий барьер, что отделяет нас от Альцгеймера. Только… Только вот, похоже, поздно он спохватился. Для тех фотографий самое место — в садовой бочке. «Собрать все книги бы — да сжечь!» Прошлое хорошо горит. Ничуть не хуже березовых углей для шашлыка. …Димыч подошел к стене, ткнулся в нее лбом, провел пальцами: сначала — вдоль, потом — поперек. «Мой дом — моя крепость». Он любил свой старый дом. Большой, красивый, уютный. Строили пленные немцы в сорок шестом. Здесь прошло его детство. Отсюда он, окрыленный открывающимися перспективами и сознанием собственного всемогущества, столь свойственного юности, отправился покорять Москву. И — ничего не скажешь! — покорил. Сюда вернулся однажды побитым псом, волоча за собой напрочь отбитые надежды. Здесь смиренно жил в своей бывшей детской комнате вместе со стремительно, буквально на глазах, стареющими родителями. Отсюда проводил их в последний путь — на Ивановское. Сюда однажды в добрый – или наоборот — час ввалился так же бесцеремонно, как и в Димычеву жизнь, молодой и наглый Кит. Иногда Димыч думал, что дом — живой. В такие минуты он чувствовал не передаваемое никакими словами родство со скрипучими половицами, древними потертыми обоями и потолками в трещинах. Когда накрывал этакий приступ сентиментальности, отчаянно хотелось гладить ладонями стены, целовать не слишком чистый пол, обливать слезами оконные стекла. Однажды он, разумеется, в шутку, рассказал об этом Киту. Тот беззлобно посмеялся и покачал головой: — Сдается мне, друг мой, это старость! Димыч помнил его слова, как будто они были сказаны вчера. А ведь с тех пор прошло уже почти семь лет. И в ту пору он еще считал себя ого-го! В самом расцвете. И все равно шутка не показалась ему смешной и оставила горький вкус где-то в районе нёба. Вкус, который долго не могли извести даже чай с малиновым вареньем и самые сладкие поцелуи Кита. «А завтра, — думал он, в последний уже раз лаская пальцами знакомые до самой крохотной трещинки стены, — завтра придет машина, в которую мы с командой веселых профессиональных мужиков погрузим остатки мебели, узлы с вещами, коробки с тем барахлом, которое я сегодня не найду в себе силы выбросить». Да, это старость. Кит никогда в жизни не ошибался в своих беспощадных диагнозах. Что называется, «глаз-алмаз». При мысли о Ките как всегда захотелось что-нибудь расколотить. Вот так ухватить покрепче, скажем, бутылку — и со всей дури об стену. Или тарелку из бабушкиного сервиза — серебряную с золотом. Хорошо, что посуду еще вчера вывезли в деревню, а бутылок у него в доме давным-давно не водилось. «Так выпьем же за здоровый образ жизни!» …— Ди-и-имыч! Ну чего ты, как не родной?! Иди сюда, я тебя поцалую! — Кит, ну ты опять — в зюзю… Чего приперся? Полпятого ночи — скоро вставать. Шел бы к себе спать. — Не могу я без тебя спать. Разучился, — не слишком устойчиво прислонившийся к коридорной стене Кит развел руками. — И потом… ты же ждешь. Димыч вздохнул. Конечно, он ждал. Всегда ждал. Но где-то в районе трех сдавался и уползал спать. Годы брали свое — усталость приходила раньше, чем в прежние дни, когда бессонные ночи оставляли после себя только гудящую вечевым новгородским колоколом голову и слегка помятое лицо. А еще — нездоровую тягу к философствованию на пустом месте и кристальную ясность мысли. Все это, впрочем, было слишком сложно, чтобы объяснять здесь и сейчас, к тому же пьяный Кит не казался тем человеком, с которым стоит обсуждать серьезные темы. Разве что утром, когда проспится… Нет, там настанет черед борьбы с черным похмельем. — Обо мне, значит, заботился? Умничка моя золотая! Пойдем, уложу в постель. Процесс укладывания, в теории выглядевший простым и быстрым, на практике растянулся почти на час. (Еще немного — и Димычев будильник начал бы вызванивать его на утреннюю пробежку. Елки-метелки!) То Киту позарез требовалось посетить уборную, чтобы приватно пообщаться с белым другом; предложенная от всей души помощь оказалась с негодованием отвергнута. То в обязательном порядке принять душ, и непременно — вдвоем с Димычем. То уже, к счастью, в постели его, вместо сна, одолела тяга к разговорам. Димыч точно знал: заткнуть пьяного Кита можно только переключив его плывущие мозги на некие куда более телесные дела, но, откровенно говоря, в половине шестого утра совершенно не тянуло на сексуальные подвиги. И даже пресловутая утренняя мужская проблема в виде бодрой эрекции отсутствовала как класс. А значит… — Дим, ну ладно, я в нашем там… тал… тандеме — пьянь подзаборная. Но ты-то с какого хрена такой трезвый? Вы же вроде тоже сегодня кафедральных баб должны были с праздником поздравлять. Тюльпанчики, винишко, томные филофи… филоги… филологические разговоры… И с базы привезут прям к дому. Ты ж начальство! У нас начальство… уважают. И Кира, поди, без компании страдал, бедняга. А? — Ты же знаешь, что я не пью. — И что теперь? В самом деле «ни-ни-ни, и даже боже сохрани»? — Ну отчего же. Рюмочку по праздникам. — Рюмочку? По праздникам? Дим, я будто не с тобой разговариваю! Кто этот в жопу правильный мудак?! Димыч поморщился. Такого… разговорчивого Никиту он не слишком-то любил. Хотя ханжой, определенно, не был, родной язык знал и уважал во всяческих проявлениях, не только Есенина с Маяковским читывал, но и Пушкинско-Барковские непотребства мог при случае в подходящей компании не моргнув глазом процитировать. Смеясь, говорил, что любовь русских интеллигентов к крепкому слову однажды — раз и навсегда — оправдала великая Ахматова в своей фразе: «Что вы, Оленька, мы же все здесь филологи». Однако… в меру. А не вот так… всуе, по пьяной лавочке. Никита, кстати, об этой особенности Димыча отлично знал и обычно старательно держал себя в рамках, но когда напивался, сразу лезла из него всяческая дрянь — та самая далекая фабричная глубинка, которую он сам зло и прямо именовал, без всякого пиетета, Зажопинском. — Кит… — Не нравлюсь, да? — Никита устало закрыл глаза. «Неужели все-таки заснет?» — подумал Димыч. Нет, не заснул. — Скажи, не нравлюсь? — Нравишься. Кит ему — черт возьми! – совсем не нравился. Не то это слово. Димыч его, сволочь безголовую, любил до какого-то сумасшедшего отчаяния. Но разумеется, старался говорить об этом как можно реже — Кит покушений на свою самостоятельность и выдающуюся самцовость не терпел и над «бабскими сантиментами» всячески издевался. Особенно… когда находился в подобном разобранном состоянии. Никто в здравом уме и твердой памяти по доброй воле не стал бы подставляться под его ядовитые клыки. — Нравлюсь, стало быть? А со мной бы ты выпил? А, Димыч? Выпил бы? За сбычу мечт? За творческие планы? За то, чтобы все? В такие минуты Димычу казалось, что его терпение становится больше его самого, заполняя спальню, квартиру и весь город, словно туман. Практически безграничное терпение. — Ну разве что стаканчик красненького. Чтобы все. Глаза Кита, обычно вполне себе стандартного формата, вдруг недоумевающе округлились. Искренне так недоумевающе. Он даже на кровати сел. Правда, потом снова резко, будто подрубленный, рухнул на подушки. — Стаканчик красненького? И, ежели что, коньяк из Парижа ни в коем случае не везти? Димыч его, бедолагу пьяного, пожалел бы, если бы ему самому от этого предутреннего разговора внезапно не сделалось сильно хреново. — Вези, конечно. На худой конец передарю какому-нибудь хорошему человеку. Вон, Машенька у нас — большой ценитель благородных напитков. Ей в новой должности совсем нелишним будет. — Димыч, что ты несешь? Марью Николаевну я очень уважаю и даже люблю, но речь-то не о ней! Вот на хрена вдруг такое блядское помешательство на здоровом образе жизни?! Вспотевшие ладони сами собой потянулись к вискам: растереть, будто стремясь отогнать навязчивую головную боль, а на самом деле — чтобы скрыть внезапно накатившую слабость. «Что у трезвого на уме…» Кит и вправду не понимал. Не придуривался. Умница Кит. Сороковник против шестидесяти пяти. А ты чего хотел? Закономерно. И с одной стороны, чего с пьяным дураком спорить, а с другой… Может, и к лучшему, что у них обоих нынче как-то враз полетели тормоза. — Слушай, ты же сам скорую вызывал. «Гипертонический криз», помнишь? Двести на сто десять, мать его! Как за руку меня хватал и приговаривал: «Не помирай, пожалуйста, не помирай!»? И что мадам доктор после в поликлинике сказала? Еще чуть-чуть — и инсульт. Кажется, Кит к такому откровенному наезду готов не был. Даже опешил слегка, и в затуманенном алкогольными парами мутном взоре внезапно прорезалось что-то настоящее, острое. — Да ладно! Врачи всегда врут. — Так-таки и всегда? А если нет? Ты, например, готов весь остаток своей молодой жизни потратить на возню с овощем? Тут Кит, похоже, и впрямь настолько охренел, что реально протрезвел. «На глазах у изумленной публики». И даже попытался как-то выправить стремительно сползающую в бездонную пропасть ситуацию. — Но ты же еще молодой! Димычу стало его жаль. Правда жизни — это не то, что следует принимать в шесть часов утра после славной попойки. — Всерьез так думаешь? Спасибо, мой хороший. Комплимент получился изысканнейший. Вполне достойный солнца отечественной драматургии. Я оценил. — Сам такой! Трепло ты, Дим, ужасное. Обиженный Кит завернулся в одеяло и выразительно засопел, делая вид, что спит. Не взрослый, самостоятельный мужик, а дите малое, ей богу! Димыч предусмотрительно отключил будильник (Заорет ведь, сволочь, через семь минут!) и осторожно улегся рядом. Одеяло теперь у Кита извлечь было невозможно — дохлый номер. Проверено многократно. Поэтому, подумав, натянул поверх пижамы стеганое покрывало. Прижался к Никитиной спине, тяжело вздохнул. Спина была напряженной, почти каменной. Глупый мальчик! Димыч осторожно провел по этой спине рукой. Даже сквозь несколько слоев одеяла ощущалось (или просто помнилось?), какая она горячая, гладкая… красивая. Ладонь, словно бы сама собой, вне его воли, привычно вычерчивала круги и зигзаги, и скоро мышцы под ней расслабились, а до слуха донеслось ровное, сонное сопение. Это еще ничего, вот дальше по программе — обязательный храп. Впрочем, Димыч полагал, что Кит даже храпеть исхитряется до жути трогательно. О том, чтобы последовать его примеру, речи, разумеется, уже не шло. С завидным, почти маниакальным, постоянством в голове болталось преследовавшее его не первую неделю где-то подцепленное: «Уйти нельзя остаться». Он бы хотел никогда не покидать этого дома. Никогда не расставаться с Китом. Но… Это стало бы трусостью. А трусом Димыч сроду не был. Дураком… Дураком, определенно, много раз. Трусом — нет. Хотя и отчаянным безрассудством тоже не страдал. «Все хорошее рано или поздно заканчивается. Жадность — это плохо, Дим. Пора отпускать. Время».

* * *

Дмитрий Степанович Горский смотрел на свой прекрасный новый дом, двухэтажный, с красной черепицей, белыми стенами, кованым балконом и садом — целых двенадцать соток! Дом, который он уже всей душой ненавидел и в котором планировал жить как можно дольше, а потом умереть — быстро и с достоинством. Слушал забористую, но совершенно неизобретательную брань грузчиков, бодро вытаскивавших остатки мебели и коробок из потрепанной «газельки», и думал, что умереть, на самом деле, — не такая уж и плохая идея. И наплевать, в конце концов, на достоинство — лишь бы быстро. Никого не напрягая собой, никого не мучая. Просто замечательная идея, черт бы ее побрал! Правда, Жень? Уж ты-то наверняка знаешь. Жаль, нельзя отправить тебе по этому поводу — как сейчас говорят? — месседж? — в Одноклассниках или ВКонтакте. Потому что тебя там нет.