Семнадцать мгновений лета

* * *

Он лежал на диване и читал «Джейн Эйр». Диван был тот самый, прихваченный с прежней квартиры, продавленный и старый, но зато весьма заслуженный. Том, который Димыч держал в руках, тоже не мог похвастаться новизной и яркостью обложки. Историю трагической любви сиротки Джейн подарили маме в те баснословные времена, когда книга еще считалась лучшим подарком. А Димыч и сегодня читал с удовольствием. Раньше над ним безбожно издевался Кит: — Что за тайная страсть к дамским любовным романам у почтенного профессора филологии! — А что? — спокойно смотрел на него поверх приспущенных на нос очков Димыч. — Бронте, если хочешь знать — натуральная классика. Все три сестры. Как и госпожа Остин. — Ты еще Жорж Санд помяни! — Почему бы и нет? «Консуэлло», скажем, или «Графиня Рудольштадт» — вполне отдохновительно после праведных трудов. В ответ Кит обычно некоторое время молча пыхтел как паровоз, и кирпичный румянец медленно заливал — от подбородка ко лбу — его узкое смуглое лицо, потом выдавал презрительное: — Ты так скоро и за «Пятьдесят оттенков серого» возьмешься. Димыч меланхолично пожимал плечами. — Может, и возьмусь. Если ты рекомендуешь. — Я?! Рекомендую?! Мирились они всегда страстно, хотя, конечно, подобные разговоры никоим образом нельзя было назвать настоящей ссорой. Часто на этом самом диване и мирились. От нахлынувших воспоминаний стало не по себе. Димыч положил раскрытую книгу на грудь, корешком вверх, и вздохнул. Интересно, Джейн Эйр тоже расстраивалась и обижалась, не обнаруживая после долгих лет счастливого замужества эрекции у своего обожаемого мистера Рочестера? Или наоборот радовалась, учитывая отсутствие в тогдашнем быту контрацептивов? Все-таки мистер Рочестер был сильно старше своей избранницы… …— Димочка, ну ты что, не рад? — Рад. — Не успел соскучиться? Мне надо было в Польше еще пару недель погостить? — Что ты, мой хороший. Ужасно соскучился. Давай я тебя поцелую! Везде-везде… — Дим, но ты же сам… — Это совсем ничего не значит. Верь мне! Совсем ничего. — Ди-и-има! — Вот так, мой хороший… вот так… А теперь спи… спи… Утро вечера мудренее… Кит тогда и вправду заснул, измученный долгим перелетом, а Димыч тихо ушел на кухню и впервые за долгие годы целенаправленно и методично напился. Никаких изысканных французских вин — только водка. Хотелось сдохнуть. Там, на кухне, в компании классического граненого стакана, словно сошедшего с натюрморта Петрова-Водкина, и покрытой легкой испариной после холодильника бутылки он и подумал отчетливо и просто: «Пора расстаться». Потому что разница в возрасте, которая вполне романтично смотрится, когда тебе сорок пять, а твоему возлюбленному двадцать (союз мудрой зрелости и пылкой юности), оборачивается натуральным фарсом, когда тебе шестьдесят пять, а ему — сорок. Старость — гадкое слово, особенно, когда рядом есть кто-то, постоянно напоминающий тебе о ней. …— Димыч, ты что, с глузду двинулся?! Какое еще «расстались»?! Вы с ним вместе уже… сколько?.. почти двадцать? Димыч, столько даже в законном браке не живут! А он тебя любит. Лю-бит! — Кира, ты хоть мне душу не рви, и так херово. — Душу?! Душу?! Нет у тебя никакой души, Горский! И похоже, никогда не было! — Вот спасибо на добром слове! — Что, что ты ему ляпнул такого, что он ко мне вломился в шесть часов утра и лица на нем, можешь мне поверить, не было совсем никакого?! — Сказал, что больше его не люблю. Что видеть его каждый день мне осточертело. Перегорело. Финита ля комедия. Что в постели с ним уже давно просто исполняю супружеский долг, а сам… — Сам тем временем думаешь об Англии? — Что-то вроде того… — И он прямо так враз и поверил? — Почему — враз? Я ему три месяца перед этим мозги трахал. Всячески намекал на то, что он мне мешает. Обижался, злился, ворчал, цеплялся к любой мелочи… — Горский, ты садист. — Кира, ему всего сорок. Он прекрасный: молодой, яркий, красивый, безумно талантливый. Ему еще жить и жить. А у меня… сам знаешь. Прогнозы неутешительные. Хочешь, чтобы он остаток жизни из чувства долга посвятил инвалиду? — Слушай, какие прогнозы? Ну, парочка микроинсультов. Или этих… как их?.. ишемических атак? Способность связно выражать мысли терялась? Так ведь восстановилась. Быстро восстановилась, между прочим. Даже врачи сказали: обошлось без последствий. — А еще они сказали: будьте осторожны, в следующий раз может жахнуть по полной. По полной — тебе это о чем-нибудь говорит? — Баран! Натуральный баран! — Пусть. Я доверенность на Ришку оформил. Если что, продаст дом, меня в пансионат сдаст. Там денег не на одно десятилетие хватит. А пансионат хороший, я проверял. — Ну на Ришку-то зачем? Ты — здесь, она — в Москве. Есть ведь Никита! — Нет уже Никиты. Вчера, перед самолетом, вещи в свою квартиру перетащил. Все. Только книжки с автографами от него и остались. «И фотографии. И то, что в сердце». — Стало быть, ты убедительно играл? — МХАТ обзавидуется. Даже ты бы поверил. — Я? Не-е-ет! Я слишком хорошо тебя знаю, Горский. До донышка. «А он вещи собрал. И улетел в Прагу, на фестиваль уличного театра. А потом у него Берлин. И вроде Вильнюс. Или Таллин? Раньше осени не вернется. Да и вернется уже не ко мне». — Ну, как видишь, и те, кого, как нам кажется, мы хорошо знаем, иногда могут преподнести сюрприз. — Скотина ты, Горский. Наглая самодовольная скотина, на старости лет отрастившая себе комплекс Бога. Играешь чужими судьбами, кайф от собственной крутизны ловишь. — Да уж… Кайф в нашем деле — главное. …Димыч выцарапал себя с дивана. Страдания бедной сиротки Джейн перестали занимать воображение, и дурные мысли опять энергично полезли в голову. Да что же это, в самом деле! Месяц прошел — пора бы уже привыкнуть к новому порядку вещей. И к тому, что этот порядок отныне — единственная «реальность, данная нам в ощущении». «Чайку, что ли, хряпнуть?» На открытой веранде у него, словно в фильме о быте русских помещиков девятнадцатого века режиссера Михалкова, стояли плетеное кресло-качалка и небольшой круглый стол, на котором вполне помещались книга и кружка с чаем. Следовало ловить момент. Еще чуть-чуть — и август закончится, придет осень, заплачет дождями, приволочет за собой снег. И прощай, сельская идиллия! Впрочем, в новом доме имелись все удобства: газ, канализация, горячая вода, отопление. Хочешь — батареи включай, хочешь — разжигай в гигантском холле камин. «Ничего, — думал Димыч в минуты редких теперь приступов оптимизма, — перезимуем!» Какой, кстати, чай заварить: зеленый или черный с бергамотом? Зеленый употреблял (мысленно кривясь от отвращения) — для здоровья — сам Димыч; Кит, несмотря на всю свою выпендрежность, обожал с бергамотом. Пил из кружки с доктором Хаусом, закинув туда целых три ложки сахара и блаженно полуприкрыв глаза, и разве что не причмокивал. С тех пор Димыч привык, что в хозяйстве должен водиться и тот и другой сорт. Так какой?.. Додумать ему не дали — требовательно звякнул проведенный от калитки звонок. Новый Димычев дом был со всех сторон окружен забором из ярко-синего профнастила (не сказать, чтобы элегантно, но зато надежно закрывает от посторонних любопытных глаз), а калитке и воротам повезло больше: бывший владелец дома не пожалел на них ни дерева, ни массивных кованых петель и замков — будто в каком-нибудь средневековом замке. И звонок с домофоном был очень кстати. На каждый стук, если подумать, не набегаешься. Вот, например, сегодня Димыч гостей не ждал. И вчера. И завтра. И вообще в ближайшее время… Звонок повторился — настойчивый, даже наглый. Молотком по нервам — блям-блям. «Надо сменить мелодию на что-нибудь… помягче», — раздраженно подумал Димыч, нажимая на кнопку домофона. — Да? — Горский, открывай! Друзей подвезли! Кира. Кто бы сомневался. А ведь вроде бы взрослый, солидный человек. И до сих пор верит, что «кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро». Да еще и без предупреждения, гад такой! Пришлось открывать. Впрочем, Кира в разблокированную калитку не ломанулся бесцеремонно, как ожидал Димыч, топтался снаружи, словно не решаясь войти. На всякий случай Димыч заодно открыл и ворота. На машине он, что ли? Водить лучший друг так и не научился, но вдруг его сын подвез? Тайны Мадридского двора! — Ну, заходить будешь? — Ты бы вышел… — голос Киры звучал хрипло, почти просяще, и Димыч не на шутку всполошился. Что там случилось-то такого страшного? Пришлось самолично тащиться к калитке. Киру с его штучками хотелось просто и незамысловато придушить. — Вот с хрена ли ты… — выпалил он, распахивая калитку и тайно мечтая, чтобы разлюбезному дружбану прилетело в лоб, и замер. Потому что за калиткой не было никакого Киры — только Кит. С двумя чемоданами на колесиках: один побольше, другой поменьше. Димыч мгновенно, как кино, «срисовал» взглядом усталые морщинки возле губ, мятый, точно его кашалот жевал, а потом выплюнул, дорогущий льняной костюм цвета топленого молока, блеск крошечного бриллианта сережки-гвоздика, в том самом, правильном ухе. — Привет, — сказал, как ни в чем не бывало, Кит. — Привет… А где… Кирилл Афанасьевич? — Он улетел, — очень серьезно отозвался бывший любовник. — В голубом вертолете. Но обещал вернуться. В конце улицы насмешливо подмигнуло на очередном ухабе красными огоньками куда-то изо всех сил торопящееся такси. — Обещал, значит, — мрачно пробормотал себе под нос Димыч. — Ну, пусть попробует вернуться, предатель. — Ты не злись на него, пожалуйста. Он долго держался. Мы его с Натальей целых два часа пытали, пока он не раскололся. — Два часа — против вас с Натальей? Герой! Сердце колотилось в груди, голову стиснул тугой обруч. «Вот сейчас он, обещанный инсульт, меня и жахнет. Будет Киту веселье!» — В дом-то пустишь? Димыч молча придержал калитку. Это был Кит. Кит. Кит! Кит, по которому он тосковал все это время так отчаянно и страстно. С которым распрощался, как казалось, уже окончательно и навсегда. — Да-а, — протянул Кит, оглядывая участок. — Тлен и запустение — лопухи и чертополох. Димыч дернул щекой. — Меня все устраивает. — Не сомневаюсь. Колесики чемоданов дробно постукивали на стыках неровно выложенной серой дорожки из тротуарных плит. Зная самостоятельный характер Кита, Димыч помощь не предлагал. В конце концов, никто Мыльникова в гости не звал — сам приперся. Вот пусть и пожинает теперь плоды своих необдуманных поступков. В дом вошли в молчании. — Обувь можешь не снимать. — Да я и не собирался. Пол у тебя… Димыч пожал плечами. — На тебя не угодишь! Пола, собственно, и не было — только бетонная стяжка. Дом ему достался в состоянии строительного полуфабриката. Снаружи — красотища и сплошное благолепие, а внутри — прожиточный минимум, да и за него извольте сказать огромное спасибо. Ни на что более роскошное денег от проданной квартиры и дачного участка не хватило. Хорошо еще, что продавец попался свой — из бывших Димычевых выпускников, уезжавший на постоянное место жительства в счастливые заграничные дали, и избавиться от здешней, так и не доведенной до ума, недвижимости ему требовалось срочно. Зато два этажа, здоровенный утепленный чердак, огромный холл, он же гостиная со столовой, приличная кухня и три комнаты наверху, а еще роскошная ванная и парочка санузлов — вверху и внизу. Живи да радуйся. Радоваться не очень-то получалось, а вот жить Димыч рассчитывал весьма неплохо. Потихоньку-помаленьку. Тут статейку тиснем, там в диссертационном совете позаседаем, здесь еще подмогнем коллегам, чем сможем, — денежки и капнут. А будут деньги — будет и теплый пол. И мебель, и гардины на окнах. Ну а пока… Чем, как говорится, богаты. Кит бросил багаж у порога и теперь без малейшего стеснения устроился на диване — будто и не вставал с него никогда. Сидел, вальяжно откинувшись на спинку, разглядывал обстановку. Привезенная из прежней квартиры мебель в новых условиях выглядела откровенно жалко, но Димыча это не волновало. До сего дня. Черт бы тебя побрал, Кит! — Ты зачем приехал? Да еще и Киру во все это втянул? — Поговорить хотел. Димыч вздохнул. Ладно. Никто и не обещал, что будет легко. Глупо в их ситуации надеяться, будто бывший заскочил всего лишь на минуточку, дабы уточнить какую-нибудь малосущественную ерунду или забрать, скажем, любимое ситечко для заваривания чая. — Что еще я неясно тебе объяснил в наш последний разговор? — Я тебе не верю. Вот те на! Чтобы чем-то себя занять, Димыч прошелся по комнате, выглянул в окно. За последние пять минут на участке не изменилось ровным счетом ничего. — Отличный аргумент в споре. — Какой уж есть. Не вы ли, Дмитрий Степанович, вдалбливали нам на третьем курсе? «Ученый должен уметь отстаивать свои мысли, даже если их обоснование лежит в сугубо эмоциональной сфере». Димыч вздохнул. За окном, то изо всех сил вытягиваясь вверх, то грациозно склоняясь в сторону, потряхивая, точно бусами, гроздьями едва начавших алеть ягод, под порывами ветра танцевала каким-то чудом уцелевшая после установки забора рябинка. «Сверкают багряные гроздья рябин, как сотни веселых огней…» Хотя нет, это, кажется, из другой оперы. Разговоров не хотелось. Хотелось спать. Ночь он в очередной раз профукал — что было не ново при его теперешнем образе жизни — раскладывая на компьютере тупые карточные пасьянсы. Кит бы со смеху лопнул, ей богу! — Кира свою версию событий изложил? — Зачем мне Кира? — пожал плечами Кит. — Я и сам мастер дедукции. Пиджак он снял и теперь красовался в совершенно невообразимой рубахе нежно розового цвета. Как ни странно, ему шло. Этому поганцу шло все. Только вот волосы, конечно, остриг зря. Димыч будет скучать. Правда, если вдуматься, кудри Кита, как и их отсутствие, с некоторых пор — чья-то чужая проблема. Димыч сморгнул, снова вернувшись к созерцанию пейзажа за окном. В сентябре можно будет пару елочек из леса притащить. Или сосенку? Или, например, кедр в питомнике взять? Будут кедровые шишки… Лет через сто. — Никита, что тебе от меня надо? — Чтобы ты перестал наконец врать. — Я — вру? — Врешь. Мне. Себе. Кире. Всему свету. Ну? Давай, скажи еще раз, что не любишь! — Я тебя не люблю. Вышло… не очень. Все-таки актер из Димыча был еще тот, и только крайняя нужда могла его заставить выдать на ниве притворства что-нибудь если не гениальное, то хотя бы приемлемое. А сегодня… Сегодня он оказался явно не в форме. И не в тонусе. Или в тонусе, но не в том. — Какой же ты дурак! Когда Кит успел покинуть диван и пересечь комнату? Наверное, хоть изредка нужно спать, чтобы адекватно реагировать на происходящее в твоей собственной жизни. — Какой же дурак! «Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки его лучше вина… Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня… Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему…» («Я когда-нибудь непременно напишу мюзикл по «Песни песней». У тебя нет знакомых евреев? А евреев-переводчиков? Елисей Ревинзон? Замечательно! Он переведет мой роскошный текст на еврейский, Саша Пантыкин музыку напишет, и мы с тобой поедем на премьеру в Иерусалим. Или в Хайфу. Не фырчи, я знаю, что евреи говорят на иврите. Ну чего ты такой серьезный, а? «Как лента алая губы твои, и уста твои любезны!» Ди-и-имочка!») Губы его по-прежнему были любезны, а поцелуи — лучше вина. Оказавшись снова, спустя столько времени, в сильных объятиях Кита, Димыч на мгновение чуть не задохнулся от собственного счастья. «Как я мог его прогнать?» А потом вспомнил — как. — Что ты делаешь?! — Показываю тебе, что ты неправ. Что бы ты там себе ни напридумывал, Горский, ответ один — нет. Я никуда не уйду. И тебя не отпущу. — Я вызову полицию. — Очень смешно. Может, и вызовешь. Только сначала я бы на твоем месте меня трахнул. То, что сейчас упирается мне в живот, совершенно непохоже на доказательство чьей-то холодности. И на отвращение, поверь мне, тоже. — Чистая физиология… Никита. — Ядрен-батон, как все запущено-то! Нет, по ночам, определенно, нужно спать, а не маяться дурью, раскладывая пасьянсы. Потому что события развивались слишком уж стремительно для его ускользающего сознания. Вот они с Китом стоят у окна и о чем-то спорят, а вот он уже остервенело вколачивает сладко стонущего и даже временами подвывающего во весь голос Кита в тот самый, заслуженный, скрипучий диван, и оба они совершенно голые — словно первые люди в райском саду Эдема. Димыч не успел толком зацепиться за этот образ, потому что Кит под ним как-то по-особому изогнулся, поведя сладострастно своим ладным, крепким задом, и все на свете враз потеряло значение. Осталась только животная жажда побыстрее достигнуть пика и привести туда его… Никиту… Никиту… Кита… Кончили одновременно. Все-таки двадцать лет совместной жизни — это вам не баран чихнул. И как всегда, стоило сумасшедшему мороку желания слегка схлынуть, к Димычу вернулась способность рассуждать. — Ты готовился! Ты, черт бы тебя побрал, Мыльников, пришел ко мне растянутый и смазанный! Ты знал, что так и будет! — «Всегда готов!» — мой девиз. Однажды пионер — всегда пионер. Всем ребятам, короче, пример. И не забудь про клизму. Сколько живу на свете, никак не могу привыкнуть к этой части гейского секса! Но не лезть же было за резинками, когда ты чуть ли не выпрыгивал из штанов! А Кире жаловался, что уже ничего не можешь… Димыч попытался сбежать с дивана или провалиться сквозь землю, но Кит не позволил. Прижал решительно к своему обжигающе-горячему, влажному от испарины голому боку, по-хозяйски зарылся носом в волосы, заставив судорожно соображать, когда в последний раз эти самые волосы мылись. И… кстати! — Когда и где, интересно знать, ты исхитрился разобраться с клизмой? До дома, судя по чемоданам, тебе доехать так и не удалось. Кит тяжело вздохнул, и голос его исполнился явно притворной грустью: — Вот так и страдаю из-за любви! Пришлось же за информацией к Кире переться. А сразу от него — сюда. Из дома до тебя значительно дальше пилить. И дольше, — добавил он, помолчав. — И Кира в качестве отмычки — по-моему, удачная идея, а? Ну и клизма… угу… Представляешь, я у них в ванной красоту и чистоту навожу, а через стенку, на кухне, Наталья внука манной кашей кормит? Вот где начинаешь чувствовать себя гребаным извращенцем! Хотя с Кирой, конечно, поболтали о том о сем. — Воображаю, что он тебе наплел… — Да что там плести было! В общем и целом, к Германии я уже и сам догадался. Обидно было — до усрачки. Особенно, что ты мне про эти свои… ишемические атаки не сказал. То есть трахаться со мной во все дыры можно, а когда проблемы начались — пшел вон, Мыльников, подыхать я буду в гордом одиночестве? Так даже с собаками не поступают! Иногда, прости, Димка, ты все-таки натуральный мудак! «Скажи мне что-нибудь новое… — горько подумал Димыч. — Что-нибудь, чего я не знаю». Эйфория схлынула, оставив после себя в голове и в сердце колкий черный песок. — Ты обязан был поверить. — А я и поверил. После моего визита Прага на неделю осталась без пива — так я отрывался, тоску свою заливал. Местные бомжи должны теперь избрать меня своим личным святым покровителем — их я поил тоже. На фестивале, ради которого приехал, не был. А там, между прочим, мой «Зоопарк» ставили! Ну, а когда в Берлин летел, протрезвел, видать, чуток. И вдруг как оно воссияло в моей больной башке во всей красе! Димыч все-таки вывернулся из-под его руки, сел на краешке дивана, зябко обхватив себя за плечи. К осени в доме стало совсем прохладно. Камин бы разжечь… — Ты прав, я мудак. Был свято уверен, что спасаю тебя от себя, от страшной болезни под названием старость. А на самом деле спасал себя от тебя. — Не знал, что я такой страшный, — выдохнул ему прямо в ухо Кит, накрывая его собой, заворачивая в свое горячее тело, как в плед. — Кит, мне уже шестьдесят пять. Это… не конец света и не конец жизни, но я не хочу провести остаток отпущенного мне времени, накачиваясь виагрой или шляясь по модным тусовкам. Это не мое, понимаешь? Нам надо было расстаться. А просто так ты бы не ушел. — Не только мудак, но и дурак! Я что, каждый вечер подсыпал тебе в чай виагру? Или за руку таскал по тусовкам? Любящие люди не бросают друг друга, когда одному из них плохо, понимаешь? Родители возятся с больными детьми, дети — с родителями, любящий муж не оставит больную жену, жена — мужа. И это не подвиг, Дим. Это нор-маль-но! Да я завтра же фирму охранную найду, чтобы в каждой комнате и даже у толчка — по тревожной кнопке. И выезд медиков — по первому нажатию. Поверь, моих финансов на это хватит. Не хочешь трахаться — просто спокойно посмотрим телевизор. Не хочешь на премьеру в Вильнюс? Поеду один. Там нынче, конечно, русскоязычный театр в состоянии перманентного коллапса, но, думаю, будет весело. Ребята заводные. — Заводные — это хорошо. Может, встретишь кого-то… Более подходящего. — У меня был «кто-то». Сашка. Сам помнишь, «конь-огонь». А толку? Без тебя — как без руки. Или без глаза. Димыч вздрогнул. Он никогда не говорил с Никитой о том, что пережил тогда, на короткий отрезок времени потеряв его. Мысли, передающиеся половым путем? «Муж и жена — одна сатана»? А муж и… муж? В очередной раз объелся груш? Кит сзади завозился, вытащил из-под себя скомканный в порыве страсти плед, накинул Димычу на плечи, запеленал, как ребенка. Ассоциация Горскому не понравилась. — Теперь ты станешь добрым, заботливым, всепонимающим? Будешь смотреть сквозь пальцы на старческие капризы и игнорировать признаки грядущего маразма? В груди щемило, в горле першило, тело скрючивало отчаянием. На какое-то мгновение он даже поверил… даже сумел убедить себя, что… Но нет. Резким рывком Кит развернул его лицом к себе, сказал, прямо глядя в глаза: — Сейчас я тебя все-таки ударю. На секунду это почти обрадовало. Кит был явно не тем человеком, который способен бить стариков. Значит, стариком не считает? Димыч улыбнулся и отозвался: — Ударь. Наглый мальчишка опять обманул. Не ударил. Совсем даже наоборот. Губы его по-прежнему были одной из самых прекрасных вещей на земле. Если и имелся в Димычевой голове аналог тревожной красной кнопки с надписью «А пошло оно все на хер!», то приводили ее в действие именно поцелуи Кита. Через мгновение их снова примагнитило друг к другу, и Димыч потрясенно понял, что готов ко второму раунду. Кто там только что хныкал по поводу подступающей старости? — Я так чертовски соскучился! — шепнул Кит, почти с остервенением пытаясь выцарапать Димыча из пледа, в который буквально только что сам старательно его завернул. — Я тоже… — какой смысл врать, когда твоей (предположительно, старческой) эрекцией можно забивать гвозди в бетонные стены? — Дашь мне? — Все, что хочешь. Кит на пару мгновений исчез из поля зрения, а вернулся уже со вскрытой упаковкой презерватива. Чертов пионер! Или как теперь правильно говорить? Скаут? Сердце пело, прямо как в старом фильме про «Веселых ребят». Можно, конечно, лежа под кем-то «думать об Англии», но трахать кого-то, на кого у тебя не стоит (стоит! стоит!), кого ты не желаешь каждой клеточкой своего молодого и прекрасного организма… Нет, у Кита, конечно, все в порядке с воображением, но не до такой же степени! А еще, Кит, разумеется, чертов гений, но тоже ни разу не актер. И трахая кого-то… нет! занимаясь с кем-то любовью… лицом к лицу… Такого не сыграть. — А еще жаловался, что стал чуть ли не полным импотентом. Димыч дернул плечом. Возобновлять прерванный столь внезапно очередным приступом совместного безумия разговор отчаянно не хотелось. Но кто и когда мог заткнуть Мыльникова? Даже в студенческие годы. — Ну, до «полного импотента», конечно, еще далеко, но… Если тебя устраивает раз в две-три недели… иногда — раз в месяц, то… Потом, подозреваю, будет еще реже. А потом настанет момент, когда мне станет наплевать на то, что у меня не стоит. Захочется покоя и тишины. И даже сравнение с ненавистным Обломовым уже не будет раздражать. Как тебе перспектива? — Дим, ну я ведь тоже моложе не становлюсь. И у меня порой случаются сбои. Димыч мгновенно вскинулся от острого приступа ревности, на которую он с некоторых пор, разумеется, не имел никакого права: — С кем-то проверял? Глядя на него, Кит самодовольно хмыкнул. — А изображал из себя!.. Снежный, понимаешь, король. С кем я мог проверять? Только тихо сам с собою. Иногда вечерком, бывало, подумаешь о том, чтобы душевно передернуть, а оно — в полной несознанке. Даже любимые игрушки не помогают. — Игрушки? — изумился Димыч. — Ты, что, сбежал из детского сада? — и только когда Кит самым неприличным образом заржал, понял, что ляпнул какую-то феерическую глупость. — Дим, ну нельзя же в твоем солидном возрасте быть настолько наивным инфантилом! Игрушки! Для взрослых! Ди-и-имка! Отчаянно краснея, Димыч боднул любовника в голое плечо. — И нечего издеваться над старшими! Я, между прочим, родом из прошлого века, когда магнитофоны были катушечными, а по телевизору показывали две-три программы. А ты у нас — продвинутое — так сейчас говорят? — дитя современных технологий. Чем-то вдохновленный Кит резво спрыгнул с дивана и помчался непонятно куда, шлепая босыми ногами по откровенно не достойному подобного доверия полу. Вскоре в обратном направлении прогрохотали колесики одного из его чемоданов — того, что поменьше. — Сейчас я тебе покажу современные технологии! Пришлось сесть. Не станешь же валяться бревнышком, если тебе, судя по интонациям, собираются продемонстрировать нечто феерическое! Вжикнула молния. — Вот! — торжествующе объявил Кит. В полном недоумении Димыч воззрился на заполнившие все чемоданное нутро разноцветные импортные упаковки. — Что это? — Приспособы для секса. Искусственные разноразмерные члены на батарейках и без, шарики, пробки и прочее — по мелочи. Аж из самого Берлина пёр. Зацени! Димыч нервно облизнул губы. Наверное, он и впрямь был из прошлого века, потому что все эти так называемые «игрушки» не вызывали у него ровно никакого восторга. Только легкое, какое-то нездоровое любопытство… и отвращение. Совсем чуть-чуть. — И для чего ты это мне показываешь? — голос дрогнул. Вздохнув, Кит захлопнул свой сундук с волшебными сокровищами и сел рядом. — Действительно не понимаешь, да? — Не понимаю. — Ты же только что страдал: дескать, резвость уже не та, стоит через раз, молодого любовника сорока с лишним лет того и гляди не потянешь. Пришлось кивнуть. Все правильно понимал Кит. А уж формулировал! Умничка. Не зря ему периодически разные театральные премии прилетали. И курс на кафедре по истории современной драматургии доверили не зря. Хотя к своему преподаванию Мыльников относился несколько иронически. Говорил, смеясь: — Не для денег, но для души. …— Ну и? — А когда не стоит у тебя — всегда можно порадовать другого. Правильно? Димыч развел руками. — Я изо всех сил стараюсь, но… — Никаких, блядь, но! Что за комплексы, в самом деле?! У тебя имеются отличные губы, язык, которым ты владеешь в совершенстве — и не только во время чтения лекций, прошу заметить! Руки, а? А если захочется что-нибудь куда-нибудь кому-нибудь присунуть – о-ля-ля! — и мои малышки тебе в помощь! Немножко практики — и твой молодой любовник практически на небесах от восторга. А не захочешь ты… я всегда могу... Как это на наших любимых сайтах пишут? Solo! — на губах Мыльникова заиграла ослепительно— паскудная улыбка. Иногда богатое воображение — зло. Димыч представил это самое соло в исполнении любимого мужчины и громко сглотнул, с отчаянием понимая, что третий раз нынче совершенно точно не потянет. Нет, ну надо же! В своем преклонном возрасте вдруг взять — и низвергнуться в потрясающие воображение бездны разврата! Пауза затягивалась. Кит вздохнул, зачем-то натянул трусы (роскошные боксеры с изображением Волка и Зайца из советского мультика «Ну, погоди!»), опять вернулся на диван, ласково провел пальцами по голому Димычевому плечу. — Дим, не гони меня. Я тебе пригожусь. — А я? — тихо спросил Димыч, уже заранее зная ответ. — Я тебе пригожусь? Старость — мерзкая штука, Кит. Это как болезнь, так же заразно. Но это хуже болезни, потому что от старости нет лекарств. Живя рядом со мной, ты очень скоро начнешь говорить не о театрах, новых странах и новых людях, а о симптомах, таблетках, больницах и прочей дряни. Потому что мой мир — это твой мир. Я не хочу так, Кит. Да, я виноват перед тобой. Но… — Дим, какую же херню ты несешь! Если старость заразна, то и молодость, представь себе, тоже! И ты сам сказал, что мой мир — это твой мир. Вспомни, как мы оттягивались с тобой на Крите! А ты ведь уже тогда страдал, что слишком стар для меня. — Я всегда был для тебя слишком стар. Нужно было сразу это понять и бежать со всех ног куда глаза глядят. — Ты никогда не был для меня стар. Ты мой. Просто мой человек. И всегда им был. С самого начала — и до самого конца. Никого другого не надо. Я это, знаешь, как понял в том проклятом поезде! Просто представил мир, в котором тебя нету. Дим, не гони меня. — Кит, что за пафос! — Пафос — мое ремесло. Я живу пафосом, я им дышу и даже испражняюсь. — Опять прикалываешься? — Серьезен как никогда. Димыч обнял ладонями родное лицо, изо всех сил надеясь, что руки не дрожат. Было бы совсем стыдно. — Ты пожалеешь. — Или ты. Жизнь — штука непредсказуемая. Но мы попробуем нагнуть ее вместе. Смотри: ты построил дом — я займусь ремонтом. Ты посадил дерево — я вскопаю рядом грядки. Ты родил дочь — я… — Будешь возиться с моими внуками? — Ну уж нет! Лучше заведу наконец собаку. И парочку крыс. — Ромео и Джульетту. — Орфея и Эвридику. — Тристана и Изольду. — Верлена и Рембо. — Намекаешь, что в нашем доме даже крысы должны быть нетрадиционной ориентации? — Мне нравится, как это звучит: «наш дом». — Мне тоже. Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. Димыч знал, что сто раз пожалеет о принятом решении. Но еще он знал, что не будет счастлив ни единого мига, если все-таки прогонит Кита прочь. Какие тут могут быть гарантии? Да, жизнь — циничная сука. Но с Китом… С Китом они могли бы попытаться. — Знаешь, я планировал развесить по стенам твои фотографии и упиваться жалостью к себе. — Так в чем проблема? У тебя достаточно моих фотографий. Можем еще наснимать в жанре «ню». Есть один крутой фотограф… Боже, ну не ревнуй ты! Одна баба в Питере. Даже из далеко не первой свежести мужичонки, вроде меня, может сотворить юного Аполлона. Повесим в спальне. — Главное, гостей туда не пускать. — Ты планируешь принимать гостей? — А куда от них денешься? Отшельничество в наши дни — сплошная иллюзия. В сентябре обещалась Линка со своим очередным козлом. На новый год — Ришка с семейством. — У тебя все Линкины мужики — козлы. — Что поделать! Благородные рыцари, чистые умом и сердцем, остались где-то в восьмидесятых. — Это ты сейчас о себе? Не переживай, я знаю, как мне повезло. — Как мне повезло, — тихо откликнулся Димыч, глядя ему в глаза. В родные, любимые цыганские глаза. И ничего, что смоляные виски уже щедро посолены сединой. «Мальчик… Мой мальчик… Мой». Пришлось тряхнуть головой, прогоняя наваждение. — Так… Где моя половина шкафа? — бодро ринулся на второй этаж Кит, таща за собой по деревянным ступенькам пресловутый чемодан с «игрушками». — Сейчас мы всю эту красоту разложим по полочкам. И кстати, я просто обязан познакомить тебя с твоим заместителем. — С кем? — Димыч едва не выронил из рук ворох прихваченной с собой наверх мятой одежды. — С тем, кто заменяет тебя в моих поездках. Представляешь, он такой черный, фактурный и толстый… Тебе понравится! — Мне бы твою уверенность… — пробормотал Димыч себе под нос. — Не боись! Там и для тебя кое-что найдется. Если не поедешь со мной, сможем устраивать сеансы секса по скайпу. — По... чему? — У тебя нет скайпа?! Несколько ошарашенный буйной энергией, от которой уже успел слегка отвыкнуть, Димыч следил за его стремительными перемещениями по дому и понимал, что теперь у него будет все: и скайп, и секс, и собака, и две крысы: Верлен и Рембо — и снова полный дом гостей, и грядки с клубникой под окном. А еще будет Кит. А значит, их лето никогда не кончится. Даже если придет зима и на землю ляжет снег. Вот такие дела.

27.01.20 — 27.03.21