Семнадцать мгновений лета

* * *

Тот, кто сказал, что снаряд дважды в одну воронку не попадает, не очень здорово разбирался в предмете. Потому что это смотря какой снаряд. И какая воронка. Некоторые… снаряды, например, раз попав куда надо, потом снова взлетают и долго-долго, годами, кружат в небе, высматривая ее. Свою родную, единственную воронку. А потом с размаху — хрясь! Димыч помотал головой. Гроза, что ли, собирается? Август выдался жарким и душным, давление привычно скакало: вверх-вниз, вверх-вниз. Участковый кардиолог, доброжелательно заглядывая в глаза, поговаривала о госпитализации. «Полежите, пока учебный год не начался, подлечитесь. Капельницы, укольчики. Посмотрят вас, проверят все, что можно». И Димыч, в общем-то, почти собрался, но… Не любил он больницы. И выглядеть перед Китом старой развалиной не хотелось. Рвануть бы на дачу, но Кит был вечно занят, а без него… Что-то не срасталось у них в последнее время, что-то не клеилось. Казалось бы, совсем недавно, какой-то год назад, обмывали Димычеву докторскую, ездили на старенькой, дребезжащей «восьмерке» в деревню, занимались любовью вечером на берегу небольшого пруда под отчаянное пение местных лягушек и назойливый звон комаров. (Сильно в тот раз Кита переклинило на почве романтики. Взрослый ведь мужик, а туда же!) На обратном пути бывшая когда-то, в прошлой жизни, ослепительно белой, а ныне — заметно ржавая «восьмерка» тихонечко пыхтела по проселочной дороге, среди поседевших к осени полян иван-чая; осторожно, будто подкрадываясь, наползал вечерний туман; рядом безмятежно, чуть приоткрыв рот и подтянув к подбородку обглоданные комарами мосластые коленки, почесываясь во сне, дремал Кит. Счастье было полным. Жаль, все это так и осталось в прошлом. Димыч включил компьютер. Кира возмущался: «Нет, ты представляешь? Документы — только в электронном виде! Я им что, юный комсомолец, все эти новомодные штуки в моем преклонном возрасте осваивать?!» — «Не пыхти, ты меня и старше-то всего на пару лет. А я как-то справляюсь». — «Ха! Тебе хорошо — у тебя Кит. Этот вечно впереди планеты всей. Ты ему скажи на всякий случай, что где-то там, внизу, обязательно должна быть педаль тормоза». Киту нынче стукнуло тридцать один. И — да, тут Кира был стопроцентно прав — плевать он до сих пор хотел на любые тормоза. …— Эй, меня в театре будут ставить! Меня! В театре! — В настоящем театре? — Ну… в студенческом. Какая нафиг разница-то?! Они поставят «Двенадцать»! Про любовь двух парней, а? Про революцию! Про Кронштадт и смерть Блока! — Кит, угомонись и верни меня, пожалуйста, на место. Харе уже таскать человека по квартире! Что я тебе, ценная ваза династии Мин? — Ты не ваза — ты сосуд греха! И я тебя сейчас же наполню… м-м-м… собой… — Кит, да подожди ты, озабоченный гамадрил! Ты уверен, что «Двенадцать» — это хорошая идея для постановки? Тема-то… э-э… довольно скользкая. — Димочка, мы бодро пережили Миллениум и предполагаемый конец света. Чего нам бояться? — Но о тебе будут судить по твоей первой пьесе. — Ну, у меня ведь есть не только про пидерасов — сам знаешь. А я им дальше — про птицу со стальным клювом, что уносит души в ад, а? Наш ответ Метерлинку. Только у него синяя, а у меня — стальная. Птица мечты. Какое время — такие и мечты. Или про того чувака, который до сих пор верит, что все люди — добрые? Назову «Блаженный». Или «Житие Василия Блаженного», а? Пусть там Христос по земле нашей скорбной ходит — немытый, в рваных джинсах и стоптанных кроссах. А тут этот… Ну… Слушай, ты правда хочешь поговорить о литературе? Димыч не хотел. Тогда — определенно не хотел. Нынче он поговорил бы о чем угодно — хоть и о литературе. Жаль, что телефон, подаренный Китом пару лет назад, — чудо техники, маленькая, но стойкая «нокия» — молчал уже больше недели. Нет, звонили, конечно: и с кафедры, и по поводу статей, и ученики какие-то бывшие, а Кит — нет, не звонил. И не позвонит теперь, наверное, да? Чего ему звонить, когда они уже не… …— Я не хочу знать, если у тебя появится другой. Кит сначала непонимающе моргнул, но потом все-таки нашел в себе силы насмешливо фыркнуть. — А я не хочу знать этого о тебе. — Заметано! — кивнул Димыч. — Да кто сейчас говорит «заметано»? Только какие-нибудь старперы. А еще филолог! — А как надо? — Говно вопрос! …Вот интересно, насколько сильно должно было припереть Мыльникова, если он наконец решился… заговорить? И не лично даже — по телефону. Из Москвы. Из все той же, будь она трижды проклята, Москвы! — Привет! Звонок был… внезапным. Обычно, отбывая куда-нибудь по своим театральным делам, Кит сразу по приезде слал короткую эсэмэску: «Порядок, я на месте». А к вечеру уже звонил, чтобы услышать голос, пожелать спокойной ночи (или посвятить несколько минут не всегда пристойным разговорчикам). В этот раз тоже сначала было именно так, а потом звонки сделались реже, разговоры короче, а уж о всяческих фривольностях и вовсе пришлось позабыть. Димыч нервничал, но на прямые вопросы Кит, пожалуй, впервые в жизни, старался отвечать расплывчато: «Много дел, ты же знаешь. Премьера скоро». — «Но ты же не режиссер или актер. Ты же просто…» — «Что, в твоем представлении автор — это такой особый сорт мебели? Здравствуй, дерево?» Димыч не обижался. Московский театр. И не что-нибудь незамысловатое, за МКАДом, а новомодный, скандально известный коллектив «Стена» под руководством самого Давида Блаума. И ставить они взялись одну из самых серьезных пьес Кита — «Валаам»: о жизни колонии инвалидов, оказавшихся после великой победы в изгнании на этом легендарном острове. Конечно, без автора там — никак. Но… Почему Кит все больше замыкается в себе? Режиссер — мудак? Актеры не справляются? Требуются изменения в тексте пьесы, а Кит такое ненавидит всеми фибрами души? Они вместе уже десять лет! Если не жаловаться на судьбу самому близкому человеку, то на хрена тогда этот близкий человек вообще нужен? И можно ли его все еще считать близким? Или он так… недалекий? Последняя пауза длилась дольше недели. Димыч уже был готов хватать билет на любой подходящий поезд (Нет! Самолет!) и лететь в Москву, когда Кит все-таки позвонил сам. Трубка едва не вылетела из враз повлажневших пальцев. Позвонил! Позвонил! — Кит? Кит! Как ты там?! — Все… Нормуль… Ты чего орешь?.. Димыч сразу понял: что-то решительно не так. По голосу. По выдоху. По многоточиям. Кит не особенно любил этот знак препинания, предпочитая вопросы или восклицания. — Я… Соскучился. Думал, случилось у тебя что. Со спектаклем все в порядке? — Замечательно. В воскресенье премьера. Аншлаг, все билеты проданы месяц назад. — Я страшно рад. Мне приехать для поддержки? Они говорили об этом. О том, как было бы здорово Димычу выбраться в столицу нашей Родины. Кит уговаривал, а Димыч ломался: «Ну чего я там тебе буду портить имидж? Еще ладно бы молодой красавчик или какая-нибудь рок-звезда. А так… Старый, битый молью профессор филологии…» Кит, помнится, страшно тогда ругался и полночи доказывал, что совсем Димыч не старый, а весьма сексуально привлекательный мужчина в полном расцвете сил. Чуть на поезд не опоздал. Ну а в московских разговорах темы Димычевого приезда на премьеру с каждым разом становилось все меньше, пока пару недель назад она и вовсе не канула в Лету. Бульк! — и с концами. Будто и не было никогда. И вот Димыч решился. Пан или пропал. — Нет… Ты знаешь… Не приезжай. Сидеть на месте стало совсем невмоготу, и Димыч вылез из своего любимого компьютерного кресла (Кит выбирал под его больную спину), подошел к окну. За окном весело чирикали воробьи и светило солнце. На газоне под окнами дома напротив горделиво покачивали головами лохматые, точно беспризорники, разноцветные астры. Август — астры… Август — звезды… — Дима? — Почему… «не приезжай»? — Дима, я… Я после премьеры поеду в Питер. Димыч попытался притвориться дурачком. — Ну и что? Я могу поехать с тобой. Сто лет вместе в Питере не были. До начала учебного года еще уйма времени. — Дима… Я поеду туда не один. Ба-бах! Наверное, глупо было в этой ситуации напоминать о том давнем уговоре. Есть, конечно, варианты, при которых незнание — благо, но очевидно, в представлении Кита нынче не тот случай. А значит… Значит это не просто выездные блядки или перепихон на одну ночь. Значит все серьезно. Смертельно серьезно, да? — Встретил кого-нибудь? — Встретил. — Кого? — Зачем тебе знать? — Разве я не имею права хотя бы на это? Димыч изо всех сил старался говорить спокойно. Никаких истерик и нервных срывов. У Кита и без его, Димычевой, тонкой душевной организации сейчас проблем — по горлышко. Бурная личная жизнь, премьера, расставание с бывшим. Это ведь расставание, он правильно понял? Бедный Кит! Потом, все потом. Огненная лава неслась по венам, грозя сжечь их к такой-то матери, как в тот раз, когда Димычу «повезло» отхватить себе курс инъекций каких-то жизненно-важных для пошатнувшегося здоровья витаминов… — Его зовут Саша. По тому, как он произнес это «Са-аша», Димыч понял все. Понял — и простил. Кит… Кто сказал, что нам в этой жизни полагается только одна любовь? — Саша Стоцкий. Он актер. Ты его знаешь, он снимался в… Дальше можно было не слушать. Кит пел, заливался соловьем, разливался рекой, захлебывался собственным восторгом. Димыч честно дождался конца монолога и сухо подвел итог: — Ты с ним поедешь в Питер? — Да, в понедельник. Отметим премьеру и… У Саши съемки. — Когда будешь в наших краях, не забудь зайти за вещами. Я соберу в коробку. Где-то на задворках сознания мелькнула глупая мысль, что понадобится очень большая коробка, способная вместить не только все накопленные за десять лет практически совместной жизни вещи Кита, но и самого Димыча. Потому что Димыч — ведь тоже его собственность? Эта, как ее правильно с юридической точки зрения, неотчуждаемая? Только кому он нужен, в отличие от многочисленных рукописей, рубашек и трусов. — Я… не забуду. Дима, прости. — Конечно. Чего уж… Если больше уже не… — теперь и его одолели проклятые многоточия. — Я… Ты… — Ладно, Никита. Это все лирика. Давай, потом поговорим. Или лучше шлите письма на имэйл. Благо, я, твоими стараниями, знаю, что это такое. Удачи тебе на премьере. — Прости меня. — Бог простит… — совсем на автомате обронил Димыч, нажимая на кнопку сброса. Что за литературщина из него лезет в самые неподходящие моменты? При чем тут бог? Да и до Прощеного воскресенья еще жить и жить…

* * *

В эту ночь ему снилась Греция: солнце, море, Кит. С тех пор они еще несколько раз вместе ездили за границу. Были в Испании, Италии, Турции. Только в Грецию почему-то так больше вернуться и не получилось. Наверное, судьба. Или несудьба. И вот сейчас приснилось. Не Кит, позирующий, практически распластавшись на спине мозаичного дракона, в парке Гуэль или на фоне Саграда Фамилия. Не он же, распевающий во все горло удивительно противным голосом: «Напила-ася я пьяна! Не дойду-у я до до-о-ома-а!..» — на борту изысканно-черной, лаковой венецианской гондолы под осуждающим взглядом немолодого гондольера, чтобы в финале совсем уже добить Димыча торжественным: «Надежда Бабкина и ансамбль «Золотое кольцо»!» — «Кадышева. Даже я знаю!» — «Да и пофиг!» Ух, как на них сворачивали шеи проплывающие мимо туристы! И даже не совместный полет на ярко-желтом парашюте во время отдыха в Анталии. (Димыч чуть было богу душу не отдал. Ветрище тогда дул знатный.) Нет. Греция — и Кит, самозабвенно лупящий по мячу во время игры в пляжный волейбол. Красивый, загорелый и чистый — как только что рожденный из морской пены и первозданного счастья юный бог. Аполлон или Гермес. Димыч предпочитал спокойно посиживать в тени туго натянутого парусинового зонта и почитывать совершенно бездуховного, по уверениям Кита, но безумно увлекательного Стивена Кинга, заодно периодически кося взглядом на играющего в волейбол Мыльникова. — Пошли с нами! — Кит, иди в жопу! Жарко. Кит не обижался. Смеялся вместе с Димычем, хохотал, закидывая голову, сверкая ослепительно-белыми зубами на смуглом лице. — Ну тогда купаться? От этого отвертеться было уже практически невозможно. Димыч и не пытался. Глядя на Кита, резвящегося в ярко-синих волнах, точно веселый дельфин, хотелось, не переставая, материться от восторга и цитировать что-нибудь из старика Гомера. Жаль, весь свой стратегический запас античных цитат он потратил еще в Эпидавре, и теперь в голове болталось только: Бессонница, Гомер, тугие паруса. Я список кораблей прочел до середины. — Дим, слушай, я тут историю придумал! — Как раз для Эпидавра? — Тьфу на тебя! Классная же пьеса может выйти! Смотри: пусть будет пьеса про трамвайное депо, где работает водителем баба Нюра какая-нибудь. А трамваи везут в рай уставших пассажиров, и там в «Депо» их поят чаем с примуса и спрашивают о жизни, а они все свои грехи таким образом рассказывают. Ну пусть баба Нюра в телогрейке и спецовке будет типа наместником Бога на Земле. Проезд — три копейки. Ну пусть так и называется «Депо». А? — и он вскинул руки в своем любимом победном жесте и несколько раз почти по пояс выскочил из воды. — Ай да Мыльников! Ай да сукин сын! Мир лежал вокруг — прекрасный, вечный. Мир сиял солнцем и играл волнами, как пять, десять, сто, двести, тысячу, десять тысяч лет назад. Этот мир еще, конечно, не знал, что Никита Мыльников — гребаный гений. А Димыч на свою беду знал. И что будет, когда и до мира наконец дойдет, страшно было представить. — Не стой столбом, сгоришь! Догоняй! И Димыч ринулся догонять. Они едва добрались до номера — так им вдруг захотелось всего и сразу. Едва закрыв дверь, Кит содрал с себя купальные шорты, прогнулся в спине, призывно отклячив выглядящий неприлично, как-то даже порнографически-бледным на фоне дочерна загорелой кожи поджарый зад. — Давай, черт тебя дери! — А подготовиться? — Ну плюнь, что ли! — Э, нет! — пришлось стремительно метнуться к кровати, где в тумбочке хранился неисчерпаемый запас презервативов и смазки. — Старый конь борозды не портит! Кит нетерпеливо зарычал. Вернувшись, Димыч ухватил его поперек живота — вовсе не бога, а костлявого, верткого черта-чертяку — и в приступе какой-то совершенно сумасшедшей нежности пополам с сжигающей жаждой прижался губами к выступающим ровной цепочкой позвонкам. Ниже… ниже… Солнце мое! Солнце! …Проснулся Димыч в слезах и долго не мог понять, что случилось. А потом понял. И снова заснуть уже не сумел.

* * *

Он чувствовал себя инвалидом. Вот еще совсем недавно был человек как человек: две руки, две ноги, глаза тоже два. И вдруг… Чего-то одного недосчитался. Один глаз. Или рука, или нога — и весь сказ. И даже вроде бы не болит, а ты все время пытаешься привычно использовать то, чего больше нет: руку ли, ногу, смотришь двумя глазами — а видишь только одним. И ведь не сказать, чтобы так уж неожиданно все вышло. В самом деле: десять лет — это вам не баран чихнул. Тут кто хочешь устанет. Особенно молодой, яркий, полный сил. Димыч даже, пожалуй, не считал, что его предали. Любовь любовью, а ведь страсть еще никто не отменял. Но требовалось по новой учиться ходить, чувствовать, видеть. И ждать, что вот-вот накроют с головой фантомные боли. Не верил, что может болеть то, чего уже нет? Поверишь, дорогой, поверишь. Компьютер, телевизор, радио оказались под жесточайшим запретом. Он не хотел напоминаний извне: всех этих новостных программ, где будут вовсю освещать некую скандальную премьеру или сплетничать насчет личной жизни драматурга и знаменитого актера. Как их теперь принято величать, этих молодых да ранних, засветившихся в одном-двух сериалах? Звезда? Димыч, на свою беду, отлично помнил Александра Стоцкого. Белый с золотом мундир кавалергарда, в котором тот щеголял в очередной костюмной мелодраме из жизни девятнадцатого века, шел ему необыкновенно. В общем-то, Кита можно было понять. И простить. Да и за что прощать? Разве Димыч с самого начала не знал, что все это не надолго и уж совершенно точно не навсегда? Знал. Если тебе на ладонь упала снежинка — радуйся. Через несколько мгновений растает. То же и с бабочками-мотыльками. Мечта — она такая: глядеть — гляди, а владеть не получится. И так подзадержалась на десять лет. И все-таки отсутствующая нога ужасно мешала жить, одной рукой не удавалось собрать себя из кучки пепла, а один глаз явно видел мир в каком-то неправильном, искаженном ракурсе. «Я справлюсь. Я выживу. После Женьки выжил, и сейчас… тоже. Я смогу, я сильный». Вещи Кита он в итоге собрал. Не в коробки (откуда бы у него в хозяйстве вдруг взялись коробки?), а просто в здоровенные шуршащие магазинные пакеты и чемодан. Пусть Мыльников сам разбирается, что делать с этой кучей барахла. Барахло лежало в коридоре и изо всех сил затрудняло передвижения, но почему-то Димыч так и не решился перетащить его куда-то еще — хотя бы в угол гостиной. Будто бы даже дом пытался отторгнуть самые мысли о Ките, малейшие напоминания о нем. В воскресенье позвонил до неприличия довольный жизнью Кира. Искренне удивился, когда Димыч снял трубку. — А ты что, дома? — Да где же мне быть-то? Ты ведь на домашний звонишь, не на сотовый. — А я думал, в Москву умотал. У твоего-то ведь сегодня премьера? — Откуда знаешь? — просто для проформы поинтересовался Димыч. Кира очевидно ждал подобного вопроса, вот и пришлось его задать. — Так по радио передали! — радостно хохотнул Кира. — Нет, представляешь, правда — по радио. Про Никитку нашего! Дожили, однако! Скоро станем мемуары писать. — Обязательно станем, — согласился Димыч. — «Моя жизнь с гением» — отличное, по-моему, название. — А то! Так почему ты не в Москве, с означенным гением? — Не сложилось. — Ну да, ну да. Дела, вопросы государственной важности, то-сё, — Димыч просто видел, как друг серьезно кивает ставшей с годами совершенно седой башкой. Паяц. — Мы тут с семейством на шашлыки смотаться решили. Может, с нами? Чего тебе дома сидеть, одному как сыч? Или к приезду драгоценного готовишься? Ну там полы помыть, стол накрыть, перинку взбить, задницу побрить, а? Он, поди, сразу после банкета — в аэропорт? Умеет же, тварь, потоптаться по больному! Даже если не знает ничего наверняка — так ведь сердцем чует! — Нет, ему еще в Питер на неопределенное время. Кира заминку уловил и дальше чинить допрос не стал. Только поинтересовался осторожно: — Тогда, может, все же по шашлычкам? — Спасибо, в другой раз. Когда… Кит приедет. Заодно и премьеру обмоем. — Ну, лады. — Наталье привет от меня передавай. — Непременно. Непременно. И она велела кланяться. Когда взаимные расшаркивания подошли к концу, Димыч чуть ли не с остервенением швырнул трубку на аппарат. Лицедейство всегда давалось ему тяжело, не то что Киту. И чего, спрашивается, добивался? Отсрочки казни? «Завтра, завтра, не сегодня! — так лентяи говорят...»? Глупости какие! Хотя… Может быть, со временем станет все-таки легче обходиться одной ногой, одной рукой, одним глазом? И он сможет вполне спокойно говорить о своей потере вслух? Разговор с Кирой разбередил уж начавшую, казалось, затягиваться подсохшей корочкой рану. Хотелось выть. Или хотя бы включить все-таки распроклятый телевизор. Как дела с премьерой? Остановила в конце концов мысль, что там может оказаться информация не только о спектакле, но и о скандальном романе молодого драматурга с некой звездой по имени Саша. «И согрета лучами звезды по имени Солнце…» Кит любил песни Цоя. И вообще, всю странную музыку, именуемую многозначительно «русский рок». …— Что это? В ушах тяжело бумкало: «Ален Делон, Ален Делон не пьет одеколон!» — Стихи. Разве ты не слышишь? — Хочешь сказать, так сейчас выглядит поэзия? — Это не просто поэзия. Это полет души!.. Димыч лег спать рано. Часов в девять. Выпил перед сном валерьянки с пустырником и — чтобы уж наверняка! — сорок капель корвалола. Думал, что опять придется бороться с бессонницей, но вышло наоборот: сон рухнул на него тяжеленной медвежьей тушей, придавил к постели, лишил мыслей, воспоминаний, даже фантомной боли на месте отсутствующих руки, ноги или глаза. Где-то там, далеко, замирал пораженный высшей пробы искусством зал, Кит с сияющими глазами выходил на поклон плечом к плечу с Александром Стоцким, своим Сашей, самолеты взлетали и приземлялись, поезда отстукивали колесами по рельсам, Ален Делон ни в коем случае не пил одеколон, а Димыч спал, замотавшись в одеяло, будто в кокон, и ему ничего не снилось.

* * *

— Димыч! Димыч! «Надо было вырубить эту адскую технику из розетки на хрен! Кира совсем сбрендил — звонить в такую рань». Нынешняя ночь, в отличие от предыдущей, далась тяжело. Заснул Димыч аккурат перед самым рассветом — даже пустырник не помог, мысли одолевали… всякие. — Димыч, ты там дрыхнешь еще, что ли?! — Пытаюсь… — голос звучал не слишком дружелюбно. — Ты новости, выходит, не смотрел? — Кирэн! — наконец, не выдержав, злобно рявкнул Горский. — Какие на хуй новости в девять утра?! Я их вообще никогда не смотрю! — Дим… На каком поезде Кит собирался ехать в Питер? — На каком-каком… Он мне не докладывается. Вчера днем должны были из Москвы… А что случилось-то, твою мать?! — Телевизор включи, — неожиданно тихо отозвался Кира. — По всем каналам крутят. Поезд с рельсов сошел, «Невский экспресс». Говорят, теракт. Хотя, может, Кит вообще на другом… Дима? Дима?! К телевизору Димыч рванул так стремительно, что чуть не упал. Даже трубку позабыл бросить на рычаг — так и висела, захлебываясь невнятным Кириным бормотанием. По телевизору новостей не было: мультики, сериалы, какая-то дурацкая музычка — все радости будничного утра домохозяек. Что же делать-то, а?! «Ты как будто в прошлом веке до сих пор живешь! — внезапно померещился укоризненный голос Кита. — Комп тебе на что? Только вместо пишущей машинки? А там, между прочим, еще и интернет!» Пальцы тряслись так, что набрать запрос получилось не с первого раза: «авария невский экспресс». Экран сразу запестрел ссылками. Димыч ткнул в самую первую. «Скорый пассажирский поезд номер 166 "Невский экспресс", следовавший из Москвы в Петербург, 13 августа 2007 года в 21.38 мск. потерпел крушение в Новгородской области на перегоне Бурга — Малая Вишера. Причиной ЧП стало заложенное на путях взрывное устройство. В результате взрыва электровоз и 12 вагонов поезда сошли с рельсов. В потерпевшем крушение составе было 13 вагонов и вагон-ресторан. В результате аварии первый от локомотива вагон оказался сдавлен, два опрокинулись под откос, и еще два легли на бок. По предварительной информации пострадали 25 человек, из них 6 госпитализированы в ЦРБ г. Малая Вишера. Населённость поезда 231 человек. В 00 часов 40 минут пассажиры пересажены в электропоезд на станции Малая Вишера и отправлены в Санкт-Петербург, по прибытии будет организована развозка автобусами». Димыч судорожно схватился за сотовый. Расстались — не расстались, какая в жопу разница, теперь-то? Был бы жив. Мало ли ходит поездов из Москвы в Питер? — Ну же! Ну! Давай! «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Может быть, просто разрядился? Кит — балбес, вечно забывает перед поездкой воткнуть в телефон зарядное устройство. Загулял после премьеры, никто ему не напомнил, любовь опять же. В поезде батарея садится на раз, а зарядить-то и негде. Да и в Питере… Кому ему звонить? Пока разберется со своей драгоценной техникой, может уже и ночь наступить. И все же… Говорят, все живы. Правду говорят или врут? Димыч никогда, еще с прежних времен, не верил прессе. А уж интернету не верил тем более. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны…» «Аппарат абонента выключен…» «Аппарат абонента…» К ночи у него сложился четкий план: немедленно ехать в аэропорт, брать билет на ближайший рейс до Питера, а уж там… Что он будет делать «там», Димыч понятия не имел. Ясно было одно: здесь он больше не высидит ни минуты. Сдохнет. Нужно делать хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь. Новости, звучащие по телевизору, по-прежнему давали надежду: погибших нет, есть пострадавшие. Правда, говорили о серьезных травмах черепа и позвоночника. Каждый раз, отходя от телевизора, Димыч трясся будто в ознобе. Приехавшего оказывать дружескую помощь и моральную поддержку Киру молча выставил за дверь — как ни странно, одному казалось легче. Во всяком случае, не требовалось отвлекаться на никому сейчас не нужные социальные коммуникации. В прихожей едва не споткнулся о гору вещей и долго не мог понять: что делает здесь эта дрянь? Дверь запирал долго, не попадая в замочную скважину, дрожащими руками, сжимавшими ключ. Старая истеричка. А когда уже начал спускаться вниз, в квартире зазвонил телефон. Тот древний, стационарный, который Кит настоятельно рекомендовал «отключить к чертям в наш век мобильных технологий». Димыч отключать не решался, хотя обычно не мог устоять перед Мыльниковым и его сумасшедшим напором. Сердце пропустило удар. Кит ведь позвонил бы на сотовый? Или нет? Телефон звонил и звонил, захлебывался, надрывался, словно от этого зависела чья-то жизнь. «Если Кира — убью», — меланхолично подумал Димыч, все-таки возвращаясь и отпирая только что с таким трудом закрытую дверь. — Алло? — Дима! Димка! Димочка! — Кит плакал. Кричал и плакал. Димыч уронил дорожную сумку на пол, прижался плечом к стене. — Никита, это ты? У тебя все хорошо? — «Пострадавший отделался легким испугом». Небольшой сотряс. — Ты… был в том поезде? — Да. Мобильник потерялся, представляешь? Выпал где-то, когда вагон повело. Мне вот только что позвонить дали… Номер твой сотовый вспомнить никак… А этот помню. Дим! Можно я домой приеду, к тебе? — Как тебя из больницы-то выпустили, балбеса такого? — А меня не выпускали, я сбежал. Не могу там. Дима? Или… Не приезжать? — Какой же ты дурак все-таки, Мыльников! Конечно, приезжай. Самолетом? — Да. Я уже… в аэропорту. — Тебя встретить? — Не надо. Я… домой. К тебе. Ладно? — Конечно. Жду. Димыч сидел на полу. От незакрытой двери дуло. Заглянула соседка, живущая этажом выше молодая улыбчивая мать двоих сыновей-погодков, осторожно поинтересовалась: — У вас все в порядке? Димыч заставил себя встать. — Да, спасибо. Как дожить до приезда Кита он не представлял. Казалось бы, все обошлось — живи да радуйся, ан нет… Первым делом, впрочем, пришлось позвонить Кире. Извиниться за свой хамский поступок и сообщить новости о Никите. Кира возрадовался: — А я говорил, что все будет хорошо! Димыч не стал уточнять, когда это друг такое говорил, только поблагодарил за поддержку и повесил трубку. Требовалось срочно занять чем-то голову и руки. Странным образом, кстати, казалось, что рук вдруг снова стало… две. И ног. И глаз. И… чего там еще?.. почек? Уборка бы пришлась в самый раз, но почему-то считалось дурной приметой убираться или мыть, скажем, посуду, пока важный для тебя человек находится в пути. Димыч никогда не верил в приметы, но тут решил не рисковать. Ничего, Кит его квартиру всякой видел. Чтобы избавиться от давящей на уши тишины, включил телевизор. На каком-то ретро-канале надрывно хрипел Высоцкий: Мы вас встретим и пеших, и конных, Утомленных, нецелых, любых… Вот ведь в точку попал Владимир Семенович! Натурально в точку. Любых. Димыч вспомнил, как Родионов таскал его на «Гамлета» в «ту самую Таганку», и свое потрясение от приобщенности к «знаковому искусству», как называл это Женька. Ох и быстро же бежит время! Кстати, о времени… Очевидно, разбор кучи с чужими вещами, перетаскивание их из коридора в комнаты и раскладывание по прежним местам не должно считаться уборкой. Потому что пока Димыч думал о своем, от груды пакетов с барахлом Кита не осталось даже следа, да и чемодан оказался не без пыхтения и матюгов резво взгроможден обратно на антресоли. Димыч очень надеялся, что по приезде Кита сбор вещей не потребуется повторять снова. Хотя надежда, конечно, глупое чувство. Особенно, когда тебе уже хорошо за пятьдесят. Он как раз соображал, что бы сварганить пожрать, когда в дверь позвонили — коротко и резко, несколько раз. Словно сигнал SOS — «Спасите наши души!» Никита никогда прежде так не звонил. И… у него вообще-то имелись ключи. Или… это не Никита? Кого бы еще могло принести в четыре часа утра? В глазок он смотреть не стал — открыл так. — Димка! Кит. Это был Кит. — Как тебя с такой рожей в самолет-то пустили? Отличная реплика после разлуки длиною в жизнь! Профессор Горский, вы мастер художественного слова! Кит, виновато улыбаясь разбитыми губами, развел руки: — Да вот, как-то пустили. В такси, правда, не хотели сажать… — Проходи. Кит вошел. Димыч смотрел на него и не мог насмотреться. Даже в не слишком ярком свете коридорной лампочки выглядел Мыльников как черт знает что: грязный, с разбитым лицом, без багажа. «Радость ненаглядная, — подумалось вдруг без малейшей иронии. — Радость моя. Ненаглядная». Едва хватило сил, чтобы шагнуть вперед и прижать эту чумазую радость к своей груди. Кит зашипел сквозь зубы. — Что? — Прости. Ребра. Димыч мысленно дал себе подзатыльник. Романтик хренов! Объятия и поцелуи! А ты бы, баба Яга, как в сказке: накормила для начала, напоила, в баньке добра молодца попарила… — Перелом или трещины? — Трещины. Даже повязку не наложили. Сказали: «До свадьбы — заживет». — Ироничный хмык. — Но болят, суки. Димыч осторожно помог Киту стянуть с плеч ветровку, опустившись на корточки развязал шнурки на замурзанных кроссовках. — Сходи помойся, а я пока чего-нибудь пожевать изображу. Вода всегда действовала на Кита благотворно. Вот и сейчас сквозь шум струй, бьющих из душа, было слышно, как Кит поет (очевидно, на радость крепко спящим соседям): Меня били-колотили в огороде, во кустах! Проломили мою голову в семнадцати местах! Увы, недолго это тело будет жить на земле, Недолго это тело будет жить на земле, Спроси об этом всадника в белом седле… Димыч улыбнулся. Кит… такой Кит. Он что, и вправду вернулся? А как же гадость под кодовым названием «новая любовь»? Как же прекраснейшая звезда очень сильно голубых экранов Саша Стоцкий? На поздний ужин (или ранний завтрак?) удалось изобразить лишь яичницу с остатками колбасы. Даже батон в деревянной хлебнице за время, пока Димыч весьма успешно предавался душевным терзаниям, успел покрыться толстым слоем плесени. А жрать между тем хотелось неимоверно — впервые за много дней. Кит тоже основательно проголодался, поэтому за столом они не разговаривали — сосредоточенно жевали. Мытье посуды Димыч оставил на завтра. И в душ не пошел. Силы как-то враз кончились. — Если хочешь, я лягу на диване, — неловко переминаясь с ноги на ногу, осторожно сказал Кит. Димыч только головой покачал. Огненно-рыжий с золотым орнаментом роскошный турецкий халат, самим же Горским и подаренный любовнику на тридцатилетие, сказочно шел яркой Никитиной красоте. Конечно, сейчас от красоты остались рожки да ножки, а на теле Кита наблюдалось больше синяков, чем чистой кожи, но смотреть без восторга все равно не получалось. Привычка! — Не будь идиотом. Диван жесткий. Нового так и не купили. Все это были, само собой, отговорки. При случае, и Димыч вполне мог перекантоваться на жестком диване. Не в диване дело. Ни слова не говоря, Кит двинулся в спальню. На секунду Димычу стало стыдно неприбранной кровати (руки не дошли даже до того, чтобы поправить в отчаянии разметанные по комнате подушки, не то что поменять несвежее белье), но, когда Кит с блаженным выдохом облегчения опустился на край «супружеского ложа» и потянул пояс халата, все глупые мысли переместились на второй план. Кит был здесь, с ним, в их общей спальне, любимый Кит, пахнущий чистым телом и хвойным гелем для душа. «Я сейчас проснусь». — Долго стоять будешь? — халат Кита огненной волной улегся на пол, а сам Кит, прекрасный и пятнистый, как леопард, расположился на постели. Димыч знал этот взгляд — голодный, тяжелый, даже не просящий, а буквально требующий: «Дай!» И никогда не умел ему противостоять. Да и зачем? Особенно теперь, когда внезапно образовались две ноги, две руки, два глаза, две почки, два уха и два яичка — полный набор для того, чтобы любить. Вот этого, конкретного, до сих пор непонятно каким чудом вернувшегося в его жизнь человека. — Тебе же будет больно… — попытался честно трепыхнуться здравый смысл. — А мы тихо и нежно, — хищно оскалился Кит, — будто улитки. Ты не бойся, я подготовился. Димыч ничего не имел против «тихо и нежно». Улитка, конечно, из него вышла так себе, да и из Кита — ничуть не лучше. Едва дошло до дела, как Мыльников, шипя и матерясь сквозь зубы, рванулся навстречу, игнорируя жалкие попытки любовника быть осторожным и нежным, задвигался, опираясь на лопатки, застонал не то от боли, не то еще от чего. Впрочем, скорее от «еще чего», учитывая, с какой скоростью они оба почти одновременно примчались к финалу. Куда там бедным, невинным улиточкам! Димыч вытер живот Кита своей мятой рубашкой, натянул повыше одеяло, вздохнув, уткнулся носом во влажное от пота широкое плечо, стараясь не задеть ребра, которым и так досталось по полной. — Экстремал ты все-таки, Мыльников. Тридцать лет уже, а туда же: в голове — ветер, в жопе — огонь. Не мог без физических упражнений обойтись? — А ты — мог? — Я бы очень постарался. Чай, не мальчик. На пенсию уже совсем скоро — пора и о душе подумать, а не только о потрахушках. Никита хмыкнул. Хмык получился безрадостный. — Я считал, что все просрал. Что ты больше не захочешь меня видеть. Не простишь. Димыч вздохнул. Вот и нагнали их «разборки полетов». Впрочем, Кит, конечно прав: негоже уходить в сон, оставляя за спиной столько… разного. Сделал дело — гуляй смело, как принято было говорить в его пионерском детстве. — Рассказывай. — Что рассказывать? Нет, ну чистое же дите, хоть и тридцатник уже разменял! — Почему ушел, почему вернулся. Мне вот, если честно, до сих пор не ясно, что это было, и не исчезнешь ли ты с лучами утренней зари. Кит, кряхтя, перевернулся на бок, попыхтел несколько секунд, устраиваясь поудобнее, осторожно провел пальцами по небритой Димычевой щеке. Димыч мысленно возблагодарил темноту, которая, согласно народной мудрости, лучший друг молодежи: выглядел он после всех треволнений, очевидно, не очень, и брился, кстати, в последний раз неизвестно сколько времени назад. — Ты знаешь, что я тебе раньше не изменял? Димыч покачал головой, надеясь, что его поймут. Откуда он мог знать точно такие тонкости? Просто старался ни о чем подобном не думать. Все-таки разница в четверть века — это… Черт возьми! — Я не изменял. Клясться не буду. Но, видимо, где-то оно сидело: и что, теперь это все? По-другому уже не будет? По… новому. Жизнь-то одна. Внутри потянуло болезненно. Разве Димыч о таком не знал? Не зря из всех утюгов нынче неслось, что мужик — существо полигамное, ему разнообразие необходимо. А Кит — всем мужикам мужик. Молодой, горячий, полный энергии и сил. А еще и писатель. Писателям, как известно, для творчества требуется вечно гореть. Удивительно еще, что он так долго продержался. Практически чудо. — А тут Сашка. Он вокруг меня вился, вниманием одаривал, ухаживал, завоевывал… Конь-огонь! Запрещенные автомобильные гонки по ночной Москве. Богемные тусовки в арт-центрах. Один «Винзавод» чего стоил! Знаменитости, звезды всех мастей и размеров. Другая жизнь, другой ритм. Я там себя… не поверишь!.. провинциальным мальчиком почувствовал. Из славного города Зажопинска. И вдруг мне показалось… Показалось, что настоящее — тут. Что Сашка — и есть настоящее. Ты не думай, — продолжал он торопливо, стискивая пальцы Димыча в своих дрожащих от внутреннего напряжения руках, — что я на золото повелся. Он… Сашка… когда хочет, может таким настоящим быть… ух! Димыч тяжело сглотнул. Как-то так он все это себе и представлял. И по большому счету, даже не обижался. Но было больно. — А вернулся-то чего? Совесть замучила? — Да какая нахуй совесть! Нет у меня никакой совести и сроду не было. А вот поезд — был. Когда где-то впереди грохнуло и вагон крениться начал, я в проходе стоял. Как раз в туалет смотался — умыться, зубы почистить. А Сашка в вагон-ресторан поперся — пивка ему, видишь ли, захотелось на ночь глядя. Ну а потом — ад. Летим куда-то, все орут, стены, потолок и пол меняются местами, удар, боль, выворачивающая внутренности, — ни снаружи, ни внутри — везде, вещи посыпались, люди… Что я тебе рассказываю? Ты литератор, что угодно представить можешь. Димыч молча кивнул. — Потом выбирались как-то… кто мог. Я мог — и это было хорошо, просто здорово. Нам окно снаружи разбили. Сам выкарабкался кое-как, другим помогал. Плохо помню. Крики, стоны… Сашки нигде нет. Я чуть с ума не сошел. Где он? Как? Жив или нет? Метался вдоль насыпи, людей пугал… Потом он нарисовался — целый и невредимый. С бутылкой пива в руке. Веришь? Ни царапинки. Везунчик. И знаешь, что спросил? «Ты мой айфон не захватил? Я его на столике оставил. Вот дурак!» Айфон. Понимаешь? Я было подумал, что это он от шока. Нет, айфон, конечно, цацка дорогая. Тысяча баксов. Ему аж из Штатов привезли. Да и без связи не очень весело. Мой «самсунг» тоже где-то там, в вагоне наебнулся. Но… Он больше ни о чем говорить не мог. Айфон, понимаешь? Люди мечутся, эмчээсники подкатили, «скорые» с мигалками, черт знает что творится, а у него… айфон. И… я тебя вспомнил. Ты бы точно в первых рядах помогать и спасать ринулся. А он… так до конца об айфоне и причитал. И еще о том, что теперь на съемки опоздает. Вот и вся любовь, Дим. Перегорело оно как-то вмиг. Глупостью какой-то показалось. Игрой. Детский сад. Я только об одном все это время думал: какой же я дурак. Если бы… я бы даже прощения у тебя попросить не успел. Ты бы так и не узнал, как я тебя на самом деле… Димыч вытирал ладонями слезы, которые текли и текли у Кита по щекам, прижимался губами к его соленым губам, шептал ласково: — Ну что ты… Ну что ты… Мальчик мой… Любимый мой… Родной мой… Не плачь… Не плачь… Все уже позади… Все позади… Засыпая, Кит вдруг сказал твердо: — Мы никогда не будем больше об этом вспоминать. Хорошо? И Димыч улыбнулся, вдыхая его теплый, чуть терпкий запах: — Хорошо.