(In)correct use of armour

      — Мисси… — Доктор осматривает ее с ног до головы, выглядя немного смущенным и совершенно сбитым с толку.       — Да-а? — растягивая гласную, отвечает она, с видом предвкушающего хорошую пакость кота, который видит перед собой пятикилограммового тунца, измазанного валерьянкой.       — Я не… Я не думаю, что броню нужно использовать таким образом. Она не предназначена… — запинаясь произносит он, не закончивая фразу, которая так и остается висеть в воздухе к большому удовольствию Мисси.       — Разве тебе не нравится? — наигранное удивление в голосе, потому что Мисси точно знает, что очень нравится, и что Доктор сейчас всеми силами пытается не смотреть, потому что тогда он точно сорвется, чего она, конечно, и добивается.       — Нет, я не… — начинает он, но опять затыкается, полностью проваливаясь, в своем стремлении «не смотреть, не смотретьнесмотретьне– о господи, там ничего нет– смотреть». Глаза предательски скользят, видят, будто до дыр желают рассмотреть, впитать как два маленьких голодных уголька, тянущиеся к полыхающему пламени пожара.       Мисси откровенно красуется, намеренно медленно ступает с одной ноги на другую. Звон высоких ботинок, перекат бедер (чудесных, молочно белых, округлых и мягких), впалый живот, кажущийся таким беззащитным, броня на груди (он одновременно счастлив и разочарован, что нагрудная пластина все еще на ней), тонкая, открытая шея, треугольник как всегда идеальной улыбки, пронизывающие насквозь голубые глаза, под которыми мгновенно становится стыдно, и буйная копна волос, собранная в хвост. Доктору кажется, что он сейчас одновременно взорвется, перестанет дышать, провалится под землю и–… Доктор думает, что правильнее всего будет развернуться и уйти, но вместо этого будто приклеивается к полу, тяжело сглатывая.       — Мисси. — жалкое, слабое, неуверенное, ненужное, сказанное просто чтобы сказать, сделать хоть что-то, иначе его мозг просто отключится, перестанет функционировать, каждый орган внутри схлопнется, позвоночник рассыпется от напряжения, кости… Мисси касается его щеки.       Полный смущения, страха, вожделения, восхищения и ещё невероятного множества непонятных эмоций, связавшихся внутри нераспутываемым клубком, Доктор смотрит вниз, прямо в её глаза и зачем-то открывает рот. Затем снова закрывает, клацнув зубами. Просительно смотрит, как будто у Мисси вдруг появился спасательный круг, а он тонет посреди океана.       — Похоже, даже слишком сильно нравится, дорогой. — хмыкает, пальчиками проводит вниз по шее, к броне, обводя галлифрейские символы, золотыми узорами вьющиеся на идеально белой поверхности. Молчание Доктора говорит гораздо больше любых слов.       Он тонет, тонет, тонет в вихре своих ощущений, ударивших в голову, будто массивный рояль, в глазах омутах Мисси, умопомрачительно светлых, но таких темных и пожирающе глубоких, в её острых плечах, тонких руках с едва заметными белыми шрамами от ранений, хрупких кистях с просвечивающими венками и нежных пальцах, аккуратно скользящих по его глупой белой груди.       Белого вообще слишком много. Белые бедра, белый живот, белые плечи, белые руки, белая шея, белое лицо. Белый из-под фиолетового, белый в его глазах, белый проникающий под кожу, яркий, слепящий белый, ураганом проносящийся в мозгу, уничтожающий все и оставляющий после себя только хаотичные, звездно белые, прыгающие мысли и, что хуже чувства, слишком белые, чтобы их прочитать. Так неправильно, слишком инородно, нет, неправильно, неправильно, нет. Неправильная, совсем новенькая, еще идеально чистая броня, не видевшая ни одного сражения, но с самого начала предназначенная для них, и хрупкое тело (боги, какое же оно белое и хрупкое, а еще белоебелоебелое), побывавшее в бесчетном количестве битв, утонувшее и потопившее в крови целые цивилизации, слишком нежное, чтобы выдерживать тот ад, через который вынуждено проходить. И теперь эта броня и эта кожа вместе, хотя никогда не должны были встречаться, броня на голое тело без защитного костюма, она наверняка оставляет тонкие розовые полоски на белом. И фиолетовый, белый, розовый, белый, белый… Доктора коротит, он не дышит, не может, только таращится вниз, сгорая изнутри под своей бело-золотой броней, желая сорвать её или врасти, слиться, укрыться за ней. Он не выдержит, и он не знает, что тогда будет, что случится, когда он не выдержит, и ему страшно и громко, потому что сердца буквально оглушающе стучат в ушах, и бело, и хочется растечься по полу у её ног не ясно зачем, и боготворить, и столько всего еще, что он не в состоянии описать.       Мисси показывает зубы — улыбка, тоже, кстати, ослепительно белая, ровная, спокойная, словно в ней не тлеет искрами пожар, будто её не заводит беспомощное, очаровательное отчаянье Доктора, впавшего в ступор от вида её полуобнаженного тела, очевидно, затронувшее его гораздо сильнее, чем если бы она просто прошлась перед ним совершенно голой.       — Долго мне еще ждать, Доктор? Приди уже в себя. — театрально капризно говорит Мисси, подшагивая еще ближе, так что стукается броней, требовательно выставляет вперед губы, мол, давай уже, чего ты ждешь, и Доктор физически не может противостоять этому игривому полуприказу, тянется, накрывает её губы своими, целует глубоко, с отчаянием утопающего, невольно стонет, прижимает к себе, хватаясь за тонкую талию, водит ладонями в перчатках по оголенной коже, смутно зная, что вечно так продолжаться не может и воздух им все еще нужен, пусть они и повелители времени, и что нужно бы выпутаться из своего костюма, но это все позже, потом, не сейчас, когда губыгубыгубы, влажные, властные, терпко сладкие губы такие близкие, рядом, хочется поглотить и быть поглощенным, никогда не отрываться.       Доктор, удивительным усилием воли вернув себе крошечный кусочек разума, стаскивает с себя перчатки, мгновенно ощущая бархат кожи под ладонями, оглаживая вверх-вниз, секунда промедления, и еще ниже, сжимая ягодицы, усмешкой чувствое «ах!», сцеловывая его, замещая губами, зубами, языком, продолжая их бешеный танец. Они не знают, сколько продолжают так, сколько проходит времени, когда они задыхаются, чувствуя жжение в легких и схлопывание обходной дыхательной системы, исчерпавшей все лимиты, а в глазах, не понятно собственных или чужих начинают прыгать то темные, то разноцветные пятна. Лишь тогда они отрываются, рвано вдыхая, синхронно облизав губы. Без лишних слов оба вновь бросаются друг к другу, нелепо, через голову стаскиваются нагрудник Доктора, все еще пытаясь целоваться, касаться друг друга, только бы быть близко, ближе, к коже, внутрь, в мышцы и вены, белым огнём по нервам. Мисси обвивает его руками, трясущимися пальцами расстегивает молнию на костюме, ногти царапают по оголенной спине до крови, разрывают, обжигают, узкие ладони бессмысленно шарят по коже, почти копируя его движения, ласкают, снова ногти и так по кругу, пока он, подрагивая всем телом, выпутывается из мешающего костюма, глухо стонет, нетерпеливый и горящий.       Руки везде, холодные, обжигающие палящим жаром, каждое касание как укол тысячи игл льда, как ледниковый период в одно мгновение, как извергающийся вулкан, затопляющий лавой, забивающийся тлеющим пеплом в отказывающие легкие, руки хоронят его живым и тут же воскрешают где-то в облаках, и он в свободном падении летит вниз, к земле, где его поймают, похоронят, воскресят, чтобы он еще раз умер от её невероятных ладоней, пальцев, рук, ногтей, чтобы белый заразился фиолетовым ядом, золотой выгорел и опустился серебром ртути в глотке, чтобы смерть, и жизнь, и восторг, и ужас в одно слитное мгновение.       Доктор говорит что-то, шепчет в тонкие губы, в щеку, скулу, шею, касаясь губами брони, выцеловывая, словно ее нет (это так возбуждающе и откровенно глупо, что Мисси только и может, что простонать), опускаясь ниже, обжигая дыханием плоский живот, и он раз за разом повторяет лишь одно слово: Мисси. Миссимиссимисси — всего лишь имя, но звучит как молитва, как подношение богам, как исповедь перед святым, как признание грехов и отчаянье, и просьба простить, позволить, наконец, перестать чувствовать вину, как песнопение, как литания в полубреду, и он на коленях между ее ног, словно перед алтарем преподносит ей в жертву, в дар самого себя, свою свободу, жизнь — все, что она пожелает Доктор счастливо отдаст ей, потому что Миссимиссимисси. Она чувствует все переполняющие его эмоции, пьет их, упивается, ее глаза прожигают в нем дыру как раз, где лихорадочно бьется в рваном ритме левое, самое человеческое сердце, а он лишь покорно позволяет разворошить душу, рассечь, препарировать самым острым ножом, ведь она его богиня, бог, святая, она знает каждую его сокровенную тайну, знает его полностью, даже под идеальной броней видит все его изъяны, показывает на них пальцем и смеется, потому что никто не говорил, что она милосердный или добрый бог, нет, Мисси мстительное божество, она будет рвать, метаться, жечь своего единственного послушника, она уничтожит его множество раз, прежде чем возродить из пепла и дать еще один шанс на искупление — Доктор тоже своего рода бог для нее, и он тоже в полной мере знает об этом, но стоять перед ней на коленях сегодня его роль, и он сам ее выбрал.       Доктора потряхивает, он дотрагивается влажными губами тазовой косточки, потом ниже, ниже, внутренней стороны бедра, чуть выше и…приглушенный вздох сверху — он касается чувствительного местечка, вытягивает язык, обводит клитор, слегка нажимает, резковатые движения, идеальная неидеальность — все это тоже как подношение, он весь объят жертвенным пламенем, подоженный словно спичка, брошенная в жерло вулкана, а она вулкан, огромный и извегающийся, и как бы ей не нравилось, Мисси отрывает Доктора от себя, сильно толкает назад, заставляя повалиться на спину, трястись всем телом желая ее. Он без слов понимает и неуклюже, стараясь угодить, стягивает с себя тяжелые, высокие ботинки вместе с защитным костюмом, представляясь ей абсолютно голым, раскрытым и готовым. Мисси играет им, играет собой и своим телом, двигается медленно как сытая пантера, хотя до ужаса хочет забыть про представления. Ее ведет от возбуждения, но нельзя, она устанавливает правила, поэтому нельзя. С тягучей ловкостью кошки Мисси через голову стягивает нагрудную пластину, буквально чувствуя пожирающий взгляд Доктора и, она надеется, медленно опускается, усаживаясь ему на бедра, рукой помогая почти скулящему таймлорду войти в неё.       Их как будто прошивается электрическим разрядом и терпение улетучивается, как и способность играть друг с другом в мучительно сладкие игры. У Доктора так точно. Он жадно дотрагивается, сжимает ее бедра, обводит бока, завороженный и возбужденный сверх меры, наплевав на холодный металл ее высоких ботинок, врезающийся в кожу, потому что какая разница, когда она такая прекрасная на нем, вокруг него, жаркая, своевольная, властная, словно огненный шторм врывается в его глупое, старое тело, выжигает своей сумасшедшей страстью сердца, обволакивая его жаром и похотью. Мисси выгибается, не отрывая насмешливо-голодного взгляда, пронзает его синими глазами, зная, что Доктору открывается прекрасный вид, зная, что он судорожно, до синяков на гладкой коже сжимает пальцы, и она любит каждую маленькую отметину, любит рассматривать их, гладить, а в душе взрывы и пылающий холод.       Мисси царапает ему грудь и изаивается, стонет, показательно не сдерживается, вскрикивает так, что Доктору сносит крышу (ложь — крышу ему снесло уже давно, а сейчас валится весь дом вместе с фундаментом), его всего трясет и он не сразу понимает, что тоже забывает удерживать откровенные звуки, экстаз уносит, захватывает в свои тиски, и перед глазами, под руками лишь Мисси: единственная во всем мире. И ничто больше не существует, ничто не важно кроме пульсирующего жара вокруг него, кроме ее изгибающегося тела, кроме ее запаха, взгляда, бедер, ножек, кожи, кроме похотливого божества, танцующего свой дикий танец на нем. Доктор вплавляется в неё, проникает, кажется, невозможно глубоко, каждое их касание как ожог, они сами полыхающие факелы, добровольно сжигающие себя заживо, только чтобы ощутить эти секунды полного блаженства, когда мир останавливается и трескается, рассыпаясь, вокруг лишь них двоих. Их обоих унесло уже слишком далеко, выдержать еще дольше они просто не в состоянии, так что вслед за разлетевшимся на кусочки миром, слаженно следуют и они, до костей чувствуя обрушившийся на них шквал наслаждения, крича под его немилосердными прикосновениями, застывая на мгновения вечности в вычурных позах, в следующий миг уже падая вниз, в объятия друг друга, полностью обессиленные, но до дрожи счастливые.       Тишина. Хриплый голос.       — Мисси?       Невразумительное мычание.       — Беру свои слова назад.       Недоуменное молчание.       — Это хороший вариант использование брони.       Насмешливый хмык и довольное сопение.       Два божества, успокоенные на пару минут, тихо лежат, принадлежа самим себе, друг другу и никому больше. Доктор и Мастер. Вместе.