Психиатрические ужасы

*** Я отчетливо помню все до той самой секунды. Мои трясущиеся руки. Таблетки. Одна, две, десять. Я скоро сбилась со счету и продолжила сыпать их в ладони. На столе стоял стакан. Солнечный луч преломлялся в воде и на стол падали синие отблески. Рука дрожала. До последнего. А затем резко дернулась, словно в судороге, и я забросила все таблетки в рот. Вода помогла мне их проглотить. Я даже не подавилась. Сначала все было, как обычно. Никаких изменений. Кроме, разве что, затрудненного дыхания. Но это скоро прошло. Я легла на постель и накрылась одеялом с головой. Сон опустился на меня, будто подушка. Одновременно погружая в сладкие грезы и в то же время перекрывая дыхание. Я решила вылезти из-под одеяла, но руки и ноги стали ватными. Перед глазами мелькали причудливые тени, фигуры; раздавались громкие крики. Я видела свою знакомую, стоявшую рядом с постелью. Она улыбалась жутко перекошенным ртом. Затем наступила темнота. *** Я не могу точно сказать, как приехала скорая, но знаю это по рассказам моей матери, которая пришла домой и обнаружила меня в кровати. Она говорит, что я что-то мычала, а рядом со мной валялись пустые упаковки таблеток. Понять все было несложно. К тому же я довольно часто говорила о самоубийстве, но никогда не совершала этот шаг. Боялась? За себя или за близких? Не знаю. Но что-то меня держало. Словно тонкая нить. Но и нити суждено рано или поздно оборваться, верно? Впрочем, это все лишнее. Скорая вставила мне шланг в горло и принялась промывать желудок. Все под пронзительные крики и плач матери. Полицейский, стоявший рядом с врачами, тщательно фиксировал все происходящее в бумажном бланке, спрашивая у убитой и без того матери названия препаратов и обстоятельства, при которых меня нашли. Подозревать родную мать, какое кощунство! Но что поделать, работа есть работа, даже такая. В конце концов в бессознательном состоянии меня увезли в больницу. *** Я плохо помню реанимацию. Только вспышки света, отдельные слова врачей, чьи-то прикосновения. Это были руки. Мягкие и теплые. Может быть, мама? Нет, ее туда не пускали. Она неустанно дежурила под дверью и узнавала все о моем состоянии. В то время она уже успела позвонить моей подруге, чтобы выяснить, с кем я общалась, у какого врача наблюдалась (это было дистанционно, благо, технологии позволяют) и так далее. Она дала следователю номера моих друзей, и те принялись их обзванивать. Выяснять, никто ли не довел меня до такого состояния. Если честно, я и сама не знаю, что меня довело. Может быть, те яркие галлюцинации? Или ночные голоса, шепчущие, что без меня всем будет лучше? Психическая болезнь тем и страшна, что ничего нельзя сказать наверняка. Когда мне стало легче и я пришла в себя, меня тотчас же допросили. Допрос был тактичный и форменный. Даже слишком. Такое ощущение, что речь шла не о живом человеке с его мыслями, планами, историей, а о строчке фамилии-имени-отчества. В любом случае, главное, что полиция оставила в покое моих родителей и друзей. Потому что меньше всего на свете я хотела приносить им неудобства. Если честно, я даже не думала об этом. Это довольно эгоистично. Но, на мой взгляд, самоубийство в целом эгоистичная штука. Какие бы вещи тебя к этому не толкали, в последний момент ты думаешь только о самом себе. Это затем появляются образы родителей, друзей и знакомых. Не подумайте, что я осуждаю самоубийц. Это не так. Глупо осуждать саму себя, верно? Я пишу это со смехом, но это та самая неприятная усмешка циника. На деле, мне очень страшно все вспоминать. Я не знаю, что толкает на это здоровых людей. Но когда ты психически нездоров картина несколько иная. Ты будто не принадлежишь себе. Ты слышишь голоса, от которых больно в черепной коробке. И они говорят одно "убей себя, убей себя". Монотонно, как маятник часов. Ты слушаешь их. Рано или поздно ты сдаешься и наступает то, о чем я сейчас пишу. *** Из реанимации меня сразу же повезли в психоневрологический диспансер, или иными словами - ПНД, где мне суждено было пролежать несколько месяцев. Но я не буду описывать их все. Это слишком. Долго? Скучно? И то, и то. Поэтому ограничимся несколькими днями. Первые мои дни проходили в палате для самоубийц. Жуткое место. Чтобы выйти в туалет, нужно было стучать в окошечко, и только тогда тебе открывали и под надзором ты мог выйти. Я была в той же одежде, в какой меня привезли из реанимации. Родителей я не видела. К счастью (к огромному, я хочу заметить) в подобном месте меня продержали недолго и перевели в обычную палату. Правда, с красной пометкой в карте. Эта пометка означает то, что ты пытался покончить с собой, поэтому прогулки запрещены. Строго-настрого. *** Вещи мои родители привезли скоро. Перед тем, как передать их мне, работники тщательно все досмотрели. До неприличия тщательно. Даже белье и все, что мы считаем сокровенным. В таких местах ничего личного нет. И к этому привыкаешь с приемной. Разрешенные вещи мне оставили, а очки, кошелек и прочее сказали отдать в хранилище. Все внимательно осмотрели и зафиксировали списком, где наверху значилась моя фамилия. Телефон отобрали тоже. В особый ящик. Я спрашивала, зачем, почему я не смогу связаться с родными. Мне сказали, что это не положено. Вообще в таких местах не любят тех, кто много спрашивает, и это я сразу же поняла. В палату меня привели ночью, когда люди спали. Если эту безжизненную массу вообще можно назвать людьми. Мне казалось, что они даже не дышали. Тогда я впервые заплакала. Медсестра вскинула бровь. "Тетенька, милая, не колите мне то, что вкололи им, я не хочу так спать, так глубоко, так неправильно!" - моя просьба походила на крик отчаяния, но к отчаянию в этих стенах привыкли. Мне поставили тот самый укол, и я провалилась в темноту. Тогда я поняла, что такое по-настоящему глубокий сон. *** Проснулась я в... Затрудняюсь сказать, потому что ни часов, ни календарей там нет. Такое ощущение, что тебя пытаются полностью оградить от внешнего мира. Даже окон не было и о времени суток мы узнавали только по словам медсестер и врачей. Жутко. Но вернемся к моей истории. Проснулась я, потому что меня растолкала медсестра со словами "завтрак". Я вышла в общую столовую и растерялась. Здесь были люди самого разного возраста и разного уровня заболеваний. Некоторые вели себя неадекватно, едва ли не кидались на врачей; другие тихо сидели в стороне. Я присела к ним. Мое внимание привлекла одна девочка с очень добрым лицом и лучистыми глазами. Я поздоровалась с ней. Никогда еще мое привет ни звучало так неловко. Она радостно подхватила инициативу и принялась говорить. Очень много и быстро говорить. Иногда я не успевала за ней и молча улыбалась. Из этой сбивчивой речи я узнала, что она Вика, лечится здесь после наркологии, где провела около года, и уже совсем поправляется, так что, может быть, ее скоро выпишут. По крайней мере, она очень на это надеется. В ее глазах, и правда, было столько веры и счастья, что я едва не заплакала от переполнивших меня чувств. Это были теплота и сочувствие. Но в то же время понимание, что так скоро я отсюда не выберусь. От нее же я узнала, что первую ночь провела в палате для буйных. Но оттуда можно перелечь в комфортабельную палату. То есть без скрипучих железных кроватей, унылых синих стен и грубого отношения. Такого, как в ту ночь, когда мне закрыли рот и сделали укол. Потому что они здесь власть, а значит - они правы. Это чувство власти и превосходства было во всем. В том, как они себя вели, как обращались к нам. Для них мы были чем-то вроде людей второго сорта и только. Мелкие по природе, здесь они чувствовали себя настоящими царями. Вернее, царьками. Но об этом еще будет сказано. Мы же вернемся к завтраку. Узнав о возможности перевода и о том, что в палате Вики есть свободное место, я сразу же захотела лечь туда. И мое желание вскоре исполнилось. Такое редко, но случается даже в таких местах. Ко мне пришла комиссия, которая при мне же обсудила, буйная я или не слишком. Решено было, что нет, поэтому мой переезд состоялся. Я перенесла пакет с вещами на новое место и развалилась на кровати, где вскоре заснула. Снова тем же сном. Только на этот раз от таблеток, которые дали за завтраком. На мои попытки узнать, что это за таблетки, мне агрессивно ответили, что это не мое дело и если я задам еще один вопрос, меня переведут в палату для буйных. Это что-то вроде местного наказания. Наказывать здесь любят, а миловать не очень. *** Мы стали близко общаться с Викой. Она даже дала мне прочесть свой дневник. Там она писала свои планы и надежды на будущее. У нее были списки на каждый день будущей жизни. Вне этого места. Читая это, я начинала тоже верить, что меня скоро выпустят, но дело не двигалось. Врач, к которому я постоянно ходила и который бегло со мной беседовал, не был заинтересован в том, чтобы разобраться, что со мной. Он задавал обычные в таких случаях вопросы и тщательно записывал все в бланк, сверяясь по книжке. Как только я сказала о голосах и галлюцинациях, мне поставили шизофрению, о чем я позже узнала от мамы. Потому что в больнице о твоем диагнозе тебе не говорят. Как о многих вещах знать не положено. Это "не положено" можно назвать девизом данного места. Потому что не положено здесь буквально все. Ходить в туалет с закрытыми дверями; не принимать таблетки, которые тебе дают; спрашивать и спорить. Ты должен стать никем. Послушной массой, которая только и делает, что ест таблетки и спит, изредка просыпаясь, чтобы принять пищу и продолжить своё существование. К тебе относятся хуже, чем к домашнему животному. Его, если и не любят, то берегут, а нас беречь нечего. Я до сих пор помню, как несколько раз падала в обморок. Потому что таблетки мне не подходили. Не помню, говорила я или нет, но это были галоперидол и феназепам, которыми накачивали всех без разбора. Так вот, я долго оседала на пол и кричала, умоляя помочь мне. На что получала полное равнодушие. В самом деле, психически больная кричит и валяется на полу. Чего тут необычного? И только тогда, когда у меня закатывались глаза, они начинали делать все со слащавой заботливостью, от которой еще больше тошнит, чем от явного пренебрежения. Нас держали за нелюдей. Но сейчас, оглядываясь назад, я думаю, кто же большие нелюди, психически больные или те, кто работает в таких местах и издевается над ними? Для меня ответ очевиден, а для вас? *** Время до выписки мне помогли скоротать все странные люди, с которыми я здесь познакомилась. Я уже говорила о Вике, сейчас расскажу и о других обитателях этого места. Одна - Надежда. Это женщина лет 40 в платке, повязанном на голове. С ней я познакомилась в коридоре, когда она остановила меня, чтобы поговорить о Боге. В этот момент она выглядела неестественно вдохновленной. Впрочем, для этого места все, что кажется нам неестественным, в порядке вещей. Она цитировала Евангелие и стихи Симонова. Я была искренне рада с ней говорить, но другие больные гнали ее прочь, потому что "не отцепится". Следующей моей знакомой стала девочка Оля из моей палаты. Она все время спала, накрывшись одеялом с головой, и лишь изредка вставала - покурить. Курение - единственное развлечение, ни телевизора, ни радио нет. Так что сигареты на вес золота. Это реальная валюта, за которую можно купить все, что хочешь. Но чаще всего покупали еду. Так как плохо кормили, приходилось питаться сладостями, которые были друг у друга. Сложилась целая схема обмена, похлеще чем на рынке. Так вот, об Оле. Оля тоже была наркоманкой, в завязке не так давно, как Вика, поэтому иногда, когда она не спала, могла дрожать, трясти руками. Последняя знакомая - Инна. Это очень интеллигентного вида женщина под сорок, которая страдала от депрессии и при этом постоянно шутила и поднимала настроение всем нам. Вот такой состав нашей палаты. Я искренне благодарна всем этим людям, что они сделали пребывание в этом месте менее невыносимым. Впоследствии я даже списывалась с Викой. Она предлагала мне увидеться, и я ездила к ней в гости. Она учится, работает, думает о будущем и активно выполняет все планы из своего дневника. Я рада за неё. Меня выписали чуть позже, чем Вику. И это был самый радостный день, несмотря на то, что некоторые вещи украл персонал, меня долго не отпускали и так далее. Я прошла эту школу жизни, которая началась с моей почти что смерти (что иронично) до конца. Я выстояла. С потерями, но я вернулась к нормальной жизни. И сейчас я хожу к хорошему частному психиатру, принимаю грамотно подобранные препараты и наслаждаюсь жизнью без голосов и галлюцинаций. Шизофрению, к слову, мне тоже сняли. У меня - депрессия и пограничное расстройство личности с психозами. Но диагноз не приговор, и я буду с ним жить, вот увидите!