Улыбки сфинксов

Василиски «Крыса смотрит на себя, смотрит долго — и встряхивает головой, отгоняя наваждение. — Ты бы еще разделся. Пожав плечами, Рыжий опускает очки на переносицу. Тянется к ней и медленно, одну за другой, переворачивает ее бирки изнанкой наружу. С обратной стороны они закрашены.  — Не смей, — предупреждает Крыса. — Такого я никому не позволяю. Это мои глаза.» Мариам Петросян «Дом, в котором…». В палате прохладно, бело и по-своему уютно, хотя скучно. Мне нравится белый и нравится черный. Нравится, когда чисто. Мне совсем не страшно. Рыжему неплохо в Могильнике и даже не совсем одиноко, потому что Пауки никогда не обделяют его своим вниманием. Я по-прежнему здесь — любимчик. Даже не нужно стараться, чтобы сохранять их необыкновенное отношение. И я пользуюсь этим без всякого стеснения. В благодарность дарю им их самих и все самое лучшее, что можно в них найти: смотрю на них без очков пару раз в день — большего они и не просят. Мне все еще вредно волноваться и не стоит расстраиваться. С Самой Длинной прошло два дня, и даже друзьям еще не надоело его навещать. Хотя друзей у Рыжего всего двое, и у обоих значительные трудности с посещениями. Сфинкс — слишком не любит это место, а Рыжая… слишком любит Лорда? Ну может не любит и не слишком, но он парит рядом с ней, собственнически расправляя белые крылья, и, начиная с сегодня, — зримо и осязаемо — не одобряет. Ну, может, просто ревнует… Не смеет мешать. Сидит на подоконнике безупречно вежливый. Величественный и классный. И почему-то мне это кажется правильным. Любовь полыхает в нем, как пожар, и делает его еще красивее. Когда они уходят, я на секунду роняю очки — специально, чтобы Лорд успел себя рассмотреть. Так или иначе, Рыжий хорошо знает — навещать его друзьям тяжеловато, а он, скорее всего, застрял тут на пару недель. От таких порезов, как у него, умереть трудно, но красные и белые тельца в крови Рыжего — особенные — и терпеть не могут, когда их расходуют не по делу. И имеют дурную привычку мстить. Рыжий представляет себе их внеочередное собрание вокруг ран, их возмущенный гомон и выкрики вроде: «Раз он с нами так, мы объявляем забастовку, больше ни одна клетка не выйдет на работу!» И вот сосуды Рыжего пустеют, и вместо крови по ним течет прозрачная и бесполезная водица… Его мысли прерывает стук. Рыжий вздрагивает: Сфинкс и Рыжая уже были у него, а Пауки никогда не стучат. Рыжий смотрит на дверь, в проеме стоит Крыса. Не торопится войти, изучает палату через бирки. — Кхм, — откашливается Рыжий, привлекая ее внимание, — ты ко мне? Крыса поворачивается, наверное, теперь в бирки попадает отражение Рыжего. — Какая честь, — выпаливает Рыжий, скрывая удивление, да и что там — радость. — Присядешь? Он приглашающе обводит палату рукой. Сесть тут можно только на его кровать или на пол, и Рыжий предполагает, что Крыса выберет второе. Но она остается на ногах, только подходит ближе, чуть раскачивается, ловя в отражениях его порезы. Спустя минуту Рыжий не выдерживает: — Что тебя привело ко мне, прекрасная дева? Прикусываю язык сразу же, знал ведь — надо молчать. Спугнуть Крысу проще простого, а мне нравится смотреть на нее. Я вижу, знаю и помню. Не залаченные торчком вихры и не черные когти, не кожу с эполетами и заклепками. Я понимаю ее совершенно, как только решаю задуматься об этом. Там, в глубине моих зрачков, живет девушка с глазами огромными и глубокими, как колодцы, как сама темнота — светящимися и живыми, не уткнувшимися в бирки. Эта девушка в простом белом платье, и длинные ее черные вьющиеся волосы собраны в толстую косу до лопаток. Коса держит форму без резинок и лент, только пара непослушных локонов выбивается из нее. Очки не дают людям видеть меня, но мне они вовсе не мешают. — Подумала, вдруг ты умрешь, а я так и не воспользовалась заманчивым предложением тебе вмазать, — голос Крысы звучит спокойно, почти безразлично. — Но теперь ты слишком слаб, и придется подождать, пока тебя отпустят. Рыжий смеется, даже ржет. Это, пожалуй, самое лучшее, что он слышал со времен «Чего орешь?» Слепого. И ржать определенно лучше, чем сказать вслух: «Значит, ты придешь снова,» - потому что тогда может статься — Крыса и не вернется.

***

На следующий день она приходит с книгой. — Неужто одна из книжек ПРИПа? — Рыжий скалится, понимая, что опять сморозил лишнее. С Крысой так трудно молчать и не выпендриваться. С ней, как и со Сфинксом, меня несет. Потому что лучшая защита — нападение. Когда любой из них нападает, он выигрывает. Сфинкс играет нечестно — сдирает с меня очки, будто освежует на живую, ищет там того, кого давно нет. Но Крыса не опускается до такого, ей достаточно просто посмотреть на меня без бирок. Ошеломительно, хотя пора бы привыкнуть. Я показываю людям лучшее, она — наоборот. И ее умение раздражает людей намного больше: хорошие люди обычно не знают, насколько они хороши, а плохие предпочитают не знать — как они плохи. — Я так сразу и подумала, что читать будет куда приятнее, чем слушать тебя. Рыжий покаянно кивает и вздыхает. В этот раз Крыса все же присаживается на край кровати, открывает книгу там, где остановилась, и начинает читать. Вслух. Рыжий откидывается на подушки, улыбается. Это видно в бирках, но Крыса тоже чуть заметно улыбается в ответ. Книгу Рыжий не знает, но если это кого и волнует, то не их с Крысой. Она сидит в палате до темноты. К этому моменту Рыжий достаточно много знает о жизни среднего английского мальчика-сироты с уникальными способностями, и достаточно вспоминает ту, кто читает. Еще больше, чем отражать Кузнечика, мне нравится отражать ее. Я помню девочку, длинные черные кудри которой были повсюду, струились до пояса, оставались на всех поверхностях и заползали в рот, — ее звали Фея. Фею на каникулы забирал отец, и она не… была… рада… После каждой ее встречи… с семьей? Какое неуместное слово… Она возвращалась с новой фишкой, новым изменением. Они накапливались постепенно. А потом она вернулась в Дом — Крысой. Пожалуй — это было страшно. Особенно для тех, кто еще помнил Фею. И тут я почти понимаю тревогу Сфинкса за меня, но… она напрасна. Я не начал носить бритву под ногтями, все еще смотрю на мир и верю глазам своим. Она же верит в странные перевернутые отражения. — До завтра? — спрашивает Рыжий, и добавляет для бирок с жалкой, извиняющейся улыбкой: — К хорошему быстро привыкаешь. Крыса неопределенно хмыкает и забывает книгу в складках его одеяла.

***

Коварные тромбоциты восстанавливаются стремительно, подтверждая, что месть их страшна. — Дебилы, — сообщает им Рыжий, — в Крысятник она не придет, а если придет, то читать вам не станет. Тромбоциты задумываются и следующие несколько дней благоразумно остаются на отметке восемьдесят, что достаточно плохо для выписки, но достаточно хорошо для разрешения на посетителей. Рыжая, приходя, смотрит на Рыжего с легкой тревогой, и это уже передается Лорду. Еще немного, и он решится усыновить Рыжего. Видеть их вместе становится все привычнее, и в тот день, когда Рыжая приходит одна, Рыжий хмурится и сразу снимает очки. Самые первые очки мне подарил на изнанке Владыка времени. Я попросил у него забрать у меня сны. Навсегда… Кажется, я плакал. Старикашка покачал головой, жестоко разочаровывая меня. И протянул зеркальные круглые, желтые, как солнца очки. — Это единственное, чем я могу помочь тебе. Потому что вся суть не в снах, а в отражениях. В том, что люди видят про себя в твоих глазах, — туманно изрек он и выпроводил меня прочь. И я понял гораздо позже — так они будут видеть лишь очередное искривление реальности и своих кривых двойников. А тогда даже не поблагодарил его. — А где Лорд? — Мы поругались, — сердито бросает Рыжая, на нее взгляд без очков не действует — Рыжую не искажают зеркала, она всегда настоящая. И поэтому у нее ничего нельзя выпытать. Рыжий прислушивается к себе: новость о ссоре отзывается беспокойным жужжанием. Он ищет радость, облегчение, злорадство на худой конец. Но нет — только тревога. — Эм… ну… — Вот только давай без твоих советов, — отрезает Рыжая. — Он, он, он… Лорд по истине нечто выдающееся, но что именно — Рыжий так и не узнает. Рыжая ходит по палате, унимая гнев, Рыжий наблюдает за ней, пытаясь все-таки почувствовать ревность. Он представляет себе Лорда отдельно, потом Лорда, держащего руку Рыжей, потом их поцелуй — в животе разливается неловкость и теплота, ничего острого, скребущего и неприятного. Странно. Рыжий снова смотрит на Рыжую, решается: — Из-за Слепого? Рыжая останавливается, хмурится. Вдруг вздыхает и садится на кровать, Рыжий понимает — попал. Но от мысли о Слепом, целующем Рыжую, ревность все равно не просыпается, вместо нее приходит обреченность и грусть. И я понимаю, что теперь и правда думаю: «Слепой не стоит моей сестры», а не «Я не хочу видеть рядом с Рыжей никого». И мне больше не нужно видеть глаз Крысы, чтобы понимать это. — Слушай, ты меня пошлешь опять, но… Это же просто… хуево: Слепой крут, Слепой — хозяин Дома, предположим, что Слепой — друг, — Рыжий сжимает пальцами виски. — Для некоторых, семья. Но! Ему же все равно, кто станет спать с ним, он не то, чтобы никого не любит… он вне Сфинкса ничего не чувствует, а его с собой в постель не прихватишь. Сфинкс не пойдет, — это должно прозвучать саркастично, но у Рыжего выходит убито. — Это ни хрена не круто и не благородно — любить без ответа, понимаешь! Кажется, раньше я знал об этом все, хоть книгу пиши… — Вот! — Рыжая энергично взмахивает головой. — И я говорила о том же, а Лорд решил, что я ревную к Крысе! — К Крысе? Прошлый вторник встает передо мной во всей своей прошловторниковсковской гадостности. «Если бы ты изобразила, что влюбилась в него». Идиот! Вот же дебил… Что же я наделал-то? Рыжая вздыхает. — Она стала часто заходить в Четвертую. А Слепой не может даже увидеть, как она смотрит, понимаешь… Ну во всех смыслах — увидеть. Рыжий понимает. Он даже понимает Лорда, он же и сам «перестраховался»… Рыжего начинает мутить, кровь пульсирует в висках, кажется все проклятые тромбоциты с товарищами обоих цветов теперь там. Рыжая реагирует даже быстрее него самого: она так давно и долго ухаживает за Смертью, что может дать фору Паукам. — Голову вниз, — командует Рыжая. — Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Через пяток циклов тошнота отступает, Рыжий решается посмотреть на Рыжую. Она, конечно, ни в чем его не подозревает, только волнуется. Теперь еще и о нем. А Рыжий, наконец, находит свою ревность. При мысли о Слепом рядом с Крысой она тут как тут.

***

Надежды у Рыжего нет, но Крыса приходит как обычно. Английский сирота уже позади, теперь они читают о норвежской версии Рыжей и ее друге-дебиле. Рыжий слушает рассеяно, рассматривает Крысу через очки. Я знаю, что Фея не умерла, она все еще живет внутри Крысы. Там она все еще носит платья, плетет косы, говорит нежным и звонким голосом. Это она читает мне. И это ей я предложил… Прогоняю бурные фантазии о Крысе и Слепом, которые внезапно кажутся реалистичными и убийственными.  — Крыса, — перебивает Рыжий чтение, — ты теперь ходишь в Четвертую? Она поднимает взгляд, Рыжий поспешно снимает очки. Все должно быть по-честному. — Ты вроде об этом сам просил? Ее голос звучит сухо и глухо. Как и всегда звучит Крыса, когда тревожат ее покой. Рыжий бестактно все время делает это — снова и снова. — Я пошутил. — А я посмеялась, — отзывается Крыса и встает. Рыжий вцепляется в одеяло, потом в руку Крысы, в ту, на которой Вшивая. Крыса руку дергает, но Рыжий не отпускает. — Нет. Не уходи. Теперь я прошу тебя сделать обратно.  — Обратно? Взгляд Василиска убивает, но мне-то не привыкать. Ни умирать, ни встречать этот взгляд. Я вижу людей, такими, какие они есть — вижу то, на чем они держатся, из кого они состоят, вырастают. Вижу тех и то, что живет в них. Крыса видит и показывает тех, кем они стали. Могут стать, если продолжат в том же духе. Каждый малый промах, каждая принятая несправедливость, каждая ложь себе или другому — любой умышленный и неумышленный изъян — превращаются в весьма точный и нелестный портрет. Куда там Дориану Грею. Я тону и захлебываюсь… — Да, я передумал. И теперь прошу тебя перестать и забыть о моей просьбе и о Слепом. И сейчас я серьезно. А тогда пошутил. Мое лицо в ее глазах становится немного симпатичнее: гаденькая ухмылка почти исчезает, как и сальный блеск в глазах. Надеюсь, ей это тоже видно. — Ты можешь сердиться, я заслужил. И ударить тоже. Только… не надо из-за меня быть со Слепым. Ни один из нас такой жертвы не стоит. Рыжий встает напротив Крысы, они почти одного роста, и их взгляды точно один против другого. — Самодовольный павиан, — Крыса вдруг опускает голову, снова смотрит через бирки. — Признаю. Можешь, даже меня не прощать. — Грустно умирать не прощенным, — хмыкает Крыса. Рыжий прикусывает щеку изнутри, чтобы не рассмеяться от облегчения. — Ну, ничего, придется еще пожить. Ловлю пальцами ее подбородок — за такое могут и руку сломать, но мне так важно отразить Фею. Хочу, чтобы она увидела себя. Сам я вижу ее… и хочу поцеловать. Это внезапно и довольно невыносимо. Почему и зачем мне это нужно, я не знаю… Но и сделать это просто и легко — не получится. Это очевидно. Но мне… нужно! Ощущение, что если я добьюсь своего и поцелую, то… это будет неотвратимо, и я уже не остановлюсь, сворачивается внутри кольцами и начинает легонько вращаться. Но это не важно. Медленно… Очень медленно, верно, Фея? — Надень очки, — просит Крыса, и снова садится на кровать. Норвежская Рыжая по имени Лена возвращается в комнату, а о Слепом они больше не заговаривают. На очередной альтернативной попытке самоубийства, которые Лена умело маскирует под детские шалости, Крыса вдруг говорит: — А Рыжая стоит такой жертвы? — она снова поднимает взгляд, и Рыжий сдвигает очки на лоб. — Нет. Ответ дается так легко, словно он никогда и не думал иначе. — Мне не стоило сомневаться в привлекательности Лорда, а Слепой пусть сам себе ищет девушку, в конце концов, кто мог знать, что они должны проходить собеседование у Сфинкса? — Я ему тоже не понравилась, — Крыса говорит спокойно, но смотрит на Рыжего через бирки, и от этого ему становится почти обидно. Оказывается, ей важно, что там думает Сфинкс. Рыжий находит ладонь Крысы своей: пальцы у нее тонкие, длинные, немного даже похожи на паучьи лапы Слепого. — Не ты. Ему не нравится Слепой. Как и мне. Ну в смысле, как парень для… тебя. Слепой для этого слишком… отстраненный. Крыса хмыкает, потом моргает, а потом опять смотрит на Рыжего прямо. И когда это происходит — меня бьет волной невиданной силы, почти отшвыривает, впечатывает в спинку больничной кровати. Но я не отвожу взгляда и даже не моргаю. И она теряется, смущается. Тогда я провожу большим пальцем по внутренней стороне ее ладони. Она вздрагивает, я чувствую ее мурашки… Дурак! Во дурак… — Ладно, — голос Крысы звучит еще глуше обычного. — Спасибо. Я пойду. До завтра. — Я буду ждать, — отвечает Рыжий, имея ввиду — я придумаю как однажды не отпустить тебя. Но Крыса уже смотрит в бирки, и потому не знает, о чем он. Она улыбается из-под челки на одно мгновение, и уходит, не обернувшись. Такая уверенная и резкая, яркая, острая. Тоже ты… И такая — тоже прекрасна. Могильник — это все еще то место, где все происходит так, как я хочу. А я хочу, чтобы ты вернулась. Чтобы ты осталась. Чтобы ты улыбнулась мне… Чтобы я снял очки, а ты бирки. Я трясу головой, напоминая себе, что ты уже вышла из палаты. И думаю, что надо бы освежиться, потому что такие мысли — это уже больше, чем секс. Это несравнимо больше, чем секс. Его у меня было достаточно. Я обычно не раздеваюсь и, тем более, не снимаю очки.

***

Дни проходят, Рыжий их не считает. Тромбоциты скачут, и выписка откладывается. Крыса переходит на серьезную литературу. Сфинкс устает от Могильника и пропускает несколько визитов. Рыжая мирится с Лордом, и они снова приходят вдвоем. Кажется, сегодня вторник? Рыжий сидит на подоконнике, сложив ноги по-турецки, напротив на кровати — Рыжая, а Лорд в коляске перед ней. Если правильно скосить глаза, они выглядят прекрасным двухголовым существом. Когда Рыжая наклоняется к Лорду, их волосы смешиваются, лица исчезают. Остается красно-золотое марево — цвета триумфа и страсти. Рыжий смотрит на это пламя, оно греет. Сегодня точно вторник. И это не дает мне покоя. Самый грязный день. Пламя движется, распадается на Лорда и Рыжую. — Он не в порядке, — изрекает Лорд, отделяется от Рыжей окончательно, подкатывается к подоконнику. Рыжий приветственно сдвигает очки, Лорд ожидаемо залипает. Я смотрю на Лорда, но отражается Рыжая. Победа любви. Вторник. День ПРИПа. Фея там, а я тут — отражаю чужую любовь. Прекрасную, но не мою. — Я должен немедленно выйти отсюда, — говорит Рыжий. — Ты глаза-то ему не застилай, — укоризненно замечает Рыжая, подходя. Она осторожно касается плеча Лорда, и он моргает, поворачивается к ней. Мне бы следовало быть не здесь, им бы следовало быть вдвоем. — Мы должны помочь, — констатирует Лорд, Рыжая улыбается. — Благословляю тебя, сестра моя, — вырывается у Рыжего, но, когда очки подняты, шутка превращается в правду. Рыжая смущается, сжимает плечо Лорда. Любить страшно. Так страшно иногда, что очень хочется выбрать кого-то совсем не того, чтобы остаться в безопасности. Похожего, но того, кого не страшно будет терять. Того, чья нелюбовь не ранит. Лорд прижимается щекой к ее пальцам. В дверь стучат, Рыжий срывается с подоконника, очки падают на место. За распахнутой дверью Крыса. Выдыхаю страх. Вдыхаю… Рыжий склоняется в поклоне, ловит тонкие пальцы — ледяные. — Прошу, мадам. Как классно, что вы здесь. За спиной Рыжего Пламя голосом Лорда говорит: — Мы должны идти, мы торопимся, — поражая Рыжего своей проницательностью. — Спасибо, что зашли, — бодро отвечает Рыжий. Под очками творится невообразимое, и я не пойму смеяться или плакать, и хочу ли я, чтобы Крыса увидела или нет. У меня чешется нос и лицо, очки мешают сильно, а Лорд мешает их снять. Я все же не уверен, что он усыновил меня достаточно. Лорд с Рыжей выкатываются в коридор, снова то сливаясь, то разливаясь: разгораясь костром и опадая искрами. Рыжий рисует в воздухе сердце и сразу после делает вид, что его тошнит. Крыса сердито дергает свою руку из его. — Тебе что — жалко? — Нет, не жалко, — признается Рыжий со вздохом. — Завидно. Он улыбается, но Крыса недовольна. — Ревнуешь… — не спрашивает Крыса. — Я, знаешь, тоже пойду. Белые ледяные человечки выстреливают вверх, рикошетят и отправляются вниз. Это удар сразу в голову и в живот. Мне жарко и холодно одновременно. Я хочу кричать, но прикусываю язык. Крыса шагает к двери, Рыжий хватает ее за запястья. — Не трогай! — зло шипит Крыса, но Рыжий только сжимает пальцы. — Вшивая меня не укусит, не волнуйся. Я ей нравлюсь. Губы сами собой растягиваются в улыбку, неуместную сейчас. Я привык быть уверенным, веселым, легким, но рядом с тобой все не так. Самоуверенность тает. Все внутри натягивается и рвется к тебе. Я влип. Я очень сильно влип, и даже не успел понять, когда, как и почему. — Пусти, — повторяет Крыса. — Не вынуждай меня. Рыжий тянет ее на себя, приблизившись, легко целует ее в макушку, Крыса застывает, не зная, что делать. Рыжий подсказывает: — Сними очки. Он ослабляет хватку, но Крыса не вырывается. Поднимает руки, снимает с него очки, и их взгляды встречаются. И это словно ты дергаешь ворот рубашки, и осыпаются пуговицы, ткань рвется, клочья падают к твоим ногам. Все плывет и кружится. Мы стоим около водопада? Рыжий медленно оседает на пол. Очки остаются у Крысы, а он снова ловит ее взгляд. — Тебе плохо? — Крыса опускается рядом с ним, смотрит хмуро и обеспокоенно, звучит бархатисто, голос ее чуть вибрирует и струится, обволакивает. Такая красивая и такая… моя? … со мной. И на мне будто почти нет одежды, но все же она на месте — жарко. И если еще немного, то меня унесет. — Мне отлично, но, если ты сейчас уйдешь, я кажется умру.  Крыса ничего не отвечает. Сгибается, прижимая колени к груди — острые позвонки выпирают под майкой — опускает голову, прикусывает длинную челку. — Как ты сказала однажды: очень грустно умирать не прощенным, — сообщает Рыжий на всякий случай, и, улыбаясь, закусывает губу с одной стороны. — Не уверен, что согласен пойти на это.  — Шантажист, — отвечает Крыса и поднимает голову. Думаю — Фея. Крысиная Фея. До чего ты красива и до чего печальна. И до чего хорошо видеть твои глаза без преград. — Значит, я никогда тебя не прощу. — Значит, я никогда не умру и продолжу доставать тебя просьбами о прощении. Очки — дверь, которая позволяет мне сохраниться. Не вытечь, не закончиться, вписать себя в мир живых. Но с некоторыми людьми их можно и не надевать. Их можно перечесть по пальцам одной руки. И ты одна из них. И, наверное, это самое главное, что я понял. — Я ждал тебя, — говорит Рыжий. Крыса смотрит на него, теребит одну из бирок, наконец, решается и переворачивает ее черной стороной вверх. — А я хотела прийти. «Сказка Рыжего» В мире, о котором пойдет речь, Смерть приходила к людям в облике юноши или девушки. Девушка была бледна и черноволоса. Юноша рыж. Девушка была печальна, юноша весел. Так повелось в том мире с давних пор. Их боялись или ждали с нетерпением. Их поминали в молитвах, прося отсрочить или ускорить конец. Их изображения встречались на гадальных картах и старинных гравюрах. Мало кто задумывался над тем, сколько их на самом деле. Считалось, что Смерть одна, в двух обличьях. Ночь и день, свет и тень. На самом деле их было много. Они были почти богами, обладали множеством чудесных способностей и были невыносимо одиноки. Иногда они сбегали в другие миры, чтобы встретить там свою смерть. Иногда они даже рождались в других мирах. Рождались всегда мертвыми и оживали спустя какое-то время. Если им это удавалось. Такие беглецы уже не были истинными посланниками смерти. Способности их притуплялись. Они становились безвредны или несли смерть лишь во сне. Узнать среди прочих их можно вот как: у них красивые голоса, они хорошо танцуют и знают множество чужих секретов. Они слишком ленивы, ни одному делу не отдаются целиком, девушки не умеют смеяться, а юноши плакать. Они прячут глаза, подолгу спят и не едят яиц, потому что в своем мире вылуплялись из них.» Мариам Петросян, «Дом, в котором…». Интермедия Ветер прогромыхал крышей, отчаянно попытался выдуть из водостока прошлогодние листья и замер. Сфинкс тоже замер, рассматривая вид. Он так задумался, что едва не оступился, когда Рыжий коснулся его плеча. Рыжий с секунду всматривался в глаза Сфинкса, а потом сказал: — Прости, это всего лишь я, — и снял очки. — Ты это из жалости? — Сфинкс усмехнулся. Рыжий пожал плечами. — Мне нравится на тебя смотреть. Но меня бесит твое упорное желание встретится со Смертью. Во-первых, его правда нет. А, во-вторых, я — гораздо лучше него. Я статен, красив, весел, жив и практически бесстрашен. — Скромен? — предложил Сфинкс. — Самокритичен, — поправил Рыжий, и легко рассмеялся. — Ты планировал побег или так гулял? — Я… — Сфинкс вздохнул, не отводя взгляда, — думал, наверное. — Это ты любишь, — кивнул Рыжий, — хотя не уверен, что это всегда идет тебе на пользу. Понимать всех вокруг — крайне утомительно. — Ты поэтому носишь эти уродские очки? Чтобы больше никого не видеть и не понимать? Рыжий снова рассмеялся, потом все еще улыбчиво щурясь, ответил: — Очки мешают видеть меня, а не наоборот. Без них можно довести некоторых не очень приятных личностей до судорог. Отличный навык, но не всегда уместный… Очки спасают всех от лишних эмоций и знаний, а меня от их памяти и чрезмерного внимания — гениальная вещь! — А на нее ты тоже смотришь через них? Рыжий улыбаться не перестал, хотя Сфинкс ждал этого. Девушка в глубине зрачков Рыжего несомненно была тайной. В глазах Рыжего за очками било чувство. Их чувство. Такое, что хотелось зажмуриться, и в тоже время нельзя было оторваться. И в груди все сжималось от собственных воспоминаний и хотелось распылиться на части, отдалиться от себя самого и стать всем сразу — абсолютным, полным и пустым. Не чувствующим невнятную и щемящую тоску. — Заметил, да? Узнал? Сфинкс задумался: девушка не показалась ему знакомой, и все же что-то в ней оставляло странный причудливый туман, за которым теплилось узнавание, подступало, манило, но не поддавалось пониманию. Словно это вообще нельзя было понять.  — Давай-давай, — подбодрил Рыжий. — Ты тонкая, острая, начнешь говорить — дрожь по телу — ласкать, оставлять шрамы, ссадины… — напел он. Сфинкс от догадки снова пошатнулся, и Рыжий поймал его за плечо. — Крыса?! Но ее волосы, и глаза… Рыжий все веселел и веселел. — Ты единственный из нас, кто предпочитает не прятать глаза, это да. А волосы — дело наживное. Ну как правило. Не обижайся. Сфинкс хмыкнул: — Чего уж тут. Но ты удивляешь. — Я и сам ошеломлен: это мне-то и такая красота! И уж, конечно, она терпеть не может очки. И вообще очень строга. Тут вы с ней похожи. — У вас здесь свидание, — догадался Сфинкс. — Вы с ней тоже… смотрите за горизонт… хотите уйти? Небо было белым, словно подернутым клочковатым пушистым туманом, и в его прорехах просвечивал темно-синий, сумеречный свет, изливался на них и на облупившуюся крышу, отбрасывал причудливые тени. Лицо Рыжего — точеное, словно мраморное и даже татуировка его, тоже острая и колючая, как и его девушка… Тонкая. Наверное, это было предчувствие Рыжего. Или зов… На груди он носил память о Смерти, а на щеке след своей возлюбленной. На шее — новый кулон, на длинной серебристой цепи, такой, что все же скрывался под рубашкой — но Сфинкс вдруг понял — это одна из ее бирок. А вот у Сфинкса не осталось ничего… Он честно отдал все и теперь только корил себя. Хотя была память. Она грела, но и ранила. Кажется, он снова пошатнулся, во всяком случае Рыжий сжал его плечо и даже отодвинул от края — про это у Сфинкса тоже была память. Только кричать в небо больше не хватало сил. Он устал. — Значит, все же побег, — Рыжий вдруг посерьезнел. — Я не знаю, с каждой стороны есть интересное, но выбрать трудно. Там все-таки родина, а там… — он взглянул на горизонт, — там неизвестность, и это пьянит. Сфинкс кивнул, потом вздохнул. — Я не могу остаться. — Ты не хочешь, — покачал головой Рыжий, — но в тебе слишком много ответственности. И это крайне неудобно. Сфинкс сердито фыркнул. — Никто бы не хотел, чтобы ты жертвовал собой. То есть хотел бы, но слишком воспитан тобой для этого. — Все-то ты знаешь… — буркнул Сфинкс. — Ты тоже. Но тут знания не помогут. — А что же поможет?! Ветер вдруг снова налетел, подхватил слова Сфинкса, закружил их, многократно усиливая. Рыжий дождался, пока они отзвучат, теперь его взгляд стал печален. — Ничего. Любое твое решение принесет разочарование, вопрос в том — кому? И как я уже сказал: жертва не принесет счастья. — Выглядит, как ничья. Рыжий пожал плечами. — Ничья — взаимный проигрыш или выигрыш? — А ты не мог бы перейти от вопросов к ответам? А то мне придется остаться на ваше свидание, а я не уверен, что моя психика готова к подобному. Рыжий многозначительно приподнял брови, потом совершенно приземленно почесал нос. — Мой последний опыт подсказывает, что Дом — там, где рядом с тобой тот, кого… кто тебе нужен. Это единственный ответ, он облегчает все. Главное не ошибиться в том, кто этот человек, или люди. Выбирать не обязательно. Можно сорвать куш. И мне, кажется, повезло. Ходить можно откуда угодно и когда угодно, просто все забывают об этом, а ты и вовсе предпочитаешь не пользоваться. Но там… — Рыжий опустил взгляд, теперь он словно смотрел сквозь крышу, — можно найти удивительные вещи, если не бояться и управлять. Знаешь, Волк был одним из самых сильных, он гнул реальность не только там, но и здесь. Прости, если это слишком. Рыжий улыбнулся самой своей широкой улыбкой. Теперь в его глазах оказались сразу две девушки. И один Сфинкс. — И, если быть честным до конца: я бы не остался здесь из-за Рыжей. Хотя она моя семья. Это ответ? Сфинкс запрокинул голову: небо окружало их, обнимало и падало. Восхитительное и огромное. Вокруг и повсюду, как и Изнанка. А потом раздались шаги. Тяжелые ботинки грохотали по крыше, и теперь Сфинкс явственно слышал, что они прячут удивительно легкий шаг. Как будто привязывают Крысу к земле, притормаживают ее. Он обернулся на Рыжего, и снова увидел ее: острые плечи, резкие очертания ключиц, печальные темные глаза и нежные губы, точеное лицо в обрамлении крупных темных кудрей. Крыса без бирок, заклепок и зализанных волос так же мало походила на себя, как Рыжий на Смерть. Словно ледяной кокон вокруг нее раскололся и явил миру очередного ангела… — Я пойду, — тихо сказал Сфинкс. Рыжий благодарно кивнул ему и улыбнулся. — Удачи тебе. Сфинкс сделал несколько шагов, вроде бы навстречу Крысе, но на самом деле ему хотелось провалится сквозь землю, чтобы не мешать. И тело, послушное его желанию, стало истаивать. Сфинкс вышел из тени возле столовой, чувствуя себя немного пьяным и наполненным мыслями и чувствами. С Изнанки он прихватил с собой запах мокрой шерсти, и теперь он окутывал Сфинкса как теплый шарф. Или пушистый хвост.