Улыбки сфинксов

Они оказываются в огромном доме, и оба не знают, как его обживать, и тем более, что делать. Принц почти не старается, пинает носками ботинок пыль — уходит, взметнув рукава, слушать сказки. Он тот ещё любитель страшилок. Принц возвращается к ночи, несмотря на сомнения Ральфа. Принц не умеет жить один и поэтому уживается с Ральфом? Принц возвращается всегда. Снова и снова. Он носит на себе столько подарков и меток Ральфа, сколько может снести. А просит еще больше. Ральф думает, что больше одного кольца — это чересчур, но подбирает парное. Ральф перестает сомневаться. Принц целует его, и реальность пасует. Логичного выхода нет. Ральф отвечает осторожно и сдержанно, медленно… по капле… отбирая инициативу. У Принца подгибаются колени, он дышит сквозь зубы и губы. Повисает в руках, дыхание вползает в него — рот в рот. Он дергает ворот рубашки сам — пуговицы осыпаются. Ральф ловит его под звон пуговиц, их руки оплетает паутинная вязь. Она оставляет на коже следы колец и браслетов. На Принце появляются новые украшения. Он шепчет Ральфу в ухо: — Не отпускай. Вечером к Сказочнику они приходят вместе.

***

Иссиня-седой Волк несется по лесу, обгоняя горизонт. Бросает себя вперед, мчится так, словно земля горячая и нужно взлететь. Он напряжен и собран, весь поглощен этой гонкой. Преследователь все ближе: огромный, могучий зверь — Оборотень. Его глаза прикрыты, словно он слеп и только чует, и слышит, выслеживает, разгадывает следующее движение соперника, петляет между деревьев. И Лес будто подыгрывает ему. Волк взрыкивает, бросая вызов. И преследователю, и Лесу, и даже самому слову «безнадежно». Делает мощный прыжок, ломая собой кустарник и сухие ветки на земле, задевает деревья, и они осыпают его листьями, но он отрывается. Может, у него еще есть шанс? Лес затихает на несколько мгновений, Оборотень скалится, протяжно воет. И начинает отступать, путая след. Они с Волком меняются местами. Они повторяют это, пока один из них наконец не догоняет другого. И тогда, громко рыча, они сцепляются в тугой мохнатый комок лап и хвостов. Поглощенные этой борьбой, они вываливаются на залитую солнцем поляну, катятся по траве, стремительно оборачиваясь людьми, дышат тяжело, внезапно распадаются надвое и… смеются. В голос, как могут только мальчишки, забывшие обо всем в азарте игры. Сфинкс ловит взгляд Волка, улыбается довольно только уголками губ, а глазами ласково и счастливо. У Волка знакомо перехватывает дыхание. Он бесконечно может смотреть на Сфинкса: на скульптурное лицо с огромными глазами, разлет ключиц в вороте рубашки, бесконечные, кажется, ноги, с острыми коленями, очерченными светлой джинсой. Сфинкс спрашивает: — И кто кого догнал? — Я — Волка, — отвечает Зрячий, вставая. — Ничего подобного! — возмущается Волк, легко вспрыгивает и пихает Зрячего локтем. Зрячий смеется и отвечает таким же тычком. Так переругиваясь и пихаясь, они идут к одеялу. Сфинкс достает из-за спины бутылку с водой. Глоток живительной влаги предпочитает Зрячий, Волк смеется, по-звериному мотает головой, отряхиваясь — волосы разлетаются и опадают, с них осыпаются травинки и веточки. Улыбаясь во все глаза Сфинксу, Волк демонстративно расправляет плечи, позволяя влажной от пота футболке облепить себя. — Дразнишься? — тихо спрашивает Сфинкс, когда Волк опускается на плед перед ним. Волк опирается на локти, укладывает голову на плечо Сфинкса, довольно улыбаясь. — А что работает? Волк запрокидывает лицо, чтобы видеть Сфинкса. Рука Сфинкса медленно движется по спине Волка вверх, обводя позвонки, к затылку, пальцы несильно прихватывают седые волосы. Волк охает, прикусывает губу. — Веди себя прилично, — голос Сфинкса бархатист и ласков, но на удивление тверд. И даже такой он окутывает Волка — заменяет собой воздух. Волк разочарованно стонет. Тихо, так что слышно лишь им двоим. Быстро, незаметно проводит языком от ключиц Сфинкса к подбородку, пальцы Сфинкса сжимаются чуть сильнее. Так, что Волк знает — прошибает их обоих. Волк кладет ему на колено руку и незримо тянет джинсу вверх. Сфинкс накрывает его пальцы ладонью. — Ты обещал, — голос Сфинкса дрожит напряжением и просьбой. Волк не помнит такого, но останавливается. Чтобы отвлечься, опускает взгляд и сталкивается с узкими босыми ступнями Сфинкса, на которых проступают все косточки — словно смотришь на скульптуру древнегреческого бога. Волк тяжело вздыхает: опять надо ждать. Но теперь Сфинкс ждет вместе с ним, и это утешает. К небу летит мелодия, которую Зрячий наигрывает на старой флейте, Сфинкс начинает подпевать ему. Это одна из старых песен Табаки, одна из тех, в которой слышится урчание кофеварки и гул голосов. Волк подставляет лицо солнцу — ему хорошо.

***

Сигарета дымится в пальцах, осыпается пеплом на заляпанную стойку — пепельницы в этом месте не в чести, если только официантке не потребуется приложить особенно разнузданного посетителя. Но Македонский мирный, во всяком случае в том, что касается приставаний к девушкам, и его они пепельницей не снабжают. Каждый вечер Македонский проводит в этом неуютном, грязном баре, а каждый день в собственной лавочке, расположенной в этом же доме, на втором этаже. «Чудеса на любой вкус» — называется она. Чудеса Македонский творит мелкие, простые, берет за них недорого, но так, что хватает на ужин из вялой картошки фри и спрессованной курицы разной формы и пару пива. Ему не стыдно больше: каждый делает, что умеет. Он вот отводит сглаз или, напротив, проклинает, снимает боль, дарит облегчение. Ничем не хуже уборки. Теперь, когда творить чудеса — его выбор, ему нравится. А уборка вряд ли может понравится хоть кому-то. Его зовут Красный, из-за свитера. Свитер колюч, ярок и велик Македонскому, но уж больно хорош цвет. Македонский больше не прячет свой цвет и свои руки с аккуратными ногтями — он больше не ест себя. Македонский выпускает дым через нос, наблюдает как тот рассеивается, и тут же заменяется дымом его соседа по стойке. Сосед выпускает дым аккуратными кольцами, вызывая зависть — кольца Македонскому никак не даются. Македонский вздыхает, а сосед ухмыляется, сверкает из-под седой челки оранжевым глазом. Видеть Волка странно и даже страшно, но тот похоже рад встрече. — Если бы мы знали, что ты здесь, — говорит Волк, не здороваясь, — Сфинкс бы тоже зашел, а так тебе придется довольствоваться «приветом», хоть у меня и нет достойной упаковки. — Ты один? — удивляется Македонский. — У нас шоппинг, — шутит Волк, — Сфинкс отвечает за продукты, Слепой, то есть теперь Зрячий, выбирает травы и обновляет снасти, а я послан за выпивкой, как единственный у кого есть вкус. Насладившись изумлением Македонского, со смешком поясняет: — Слепой, как ты помнишь, вообще не видит, что пьет, то есть теперь по старой привычке не смотрит. Сфинкс предпочитает пиво, и избранные марки я знаю наизусть, ну, а я люблю вино, причем не всякое. Македонский хмыкает. Оказывается, снова говорить с Волком, с настоящим Волком, а не с тем призрачным чудовищем, которое мучило его раньше — хорошо и уютно. — Хочешь посоветую пиво? Я все же завсегдатай тут. — Давай, — легко отзывается Волк, рассматривая Македонского со все большим интересом. — Это будет повесомей «привета». А то еще не поверят, что я тебя встретил… В таком месте. «Такое место» Волк произносит с едва уловимым беспокойством. Македонский улыбается. — Ладно тебе, неплохое тут место. Волк вопросительно выгибает бровь. Македонский делает большой глоток пива и задумывается его невысказанным вопросам. Что Македонский делает здесь? Чего он ждет? На что надеется? — Спасибо за беспокойство, Волк, — говорит, наконец, Македонский без всякой иронии. — Но мне и правда… нравится здесь. Нравится запах этого места, вкус здешней еды, нравится, что это место, которое я сам выбираю. Мне здесь… хорошо. Волк щурится, но не недоверчиво, а этак понимающе. — Твой дом — там, где Сфинкс, — продолжает Македонский, Волк в ответ округляет глаза, видно поражаясь, догадке. — А мой там, где я могу быть собой. Волк кивает лохматой головой, улыбается, дружески толкает Македонского в плечо. Они болтают еще, пока бармен наполняет бутылки пивом, две по совету Македонского, и выносит вина. И тогда Волк быстро пишет что-то на салфетке и сует ее в руки Македонского:  — Держи, — он чуть сжимает руку Македонского, — привет от Сфинкса выглядит так. Я уверен. Македонский улыбается в ответ, он смотрит в записку, когда за Волком захлопывается дверь. «По папоротниковому полю, потом по гальковой тропинке, от большого ясеня прямо до мшистого пня, потом направо, и на свет самой яркой звезды никуда не сворачивая до…»

***

— Эта исчезла одна из первых, месяца через два, — объясняет им хорошенькая медсестра с ласковым сожалением. — Сестра ваша? Она смотрит на Рыжего, и он кивает. Медсестра сочувственно вздыхает и убегает по своим делам. Крыса смотрит на пустую, заправленную свежим бельем постель. Вот и все. Рыжей больше нет с ними, и, хотя надо бы чувствовать радость — есть только тоска. Крыса гладит подушку, поднять взгляд на Рыжего ей страшно. Он берет Крысу за руку, прижимается к пальцам губами. Крыса понимает, что плачет. Рыжий против обыкновения не хохмит, обнимает. Они, конечно, знали, что так будет, и ждали, и надеялись, но все-таки хотели просто увидеть ее еще раз, а теперь… Они уходят из больницы и долго-долго идут, куда глаза глядят. А потом садятся в автобус. И снова идут. Куда — становится ясно еще с остановки автобуса. Серые развалины неприветливы, как был и сам Дом. Они пролезают через дырку для бродячих собак. Крыса и не думала скучать об этом месте, таком же неуютном, как любое другое. Но теперь водит ладонью по старым кирпичам, вспоминает. Рыжий пялится на стену, на которой куча зверей. Жираф, дикобраз, гоблин, динозавр, два дракона, чайка… и так далее, их обоих тут нет. Помнят ли о них там? Они, не сговариваясь, ищут вход. Туда, куда оба решили больше не ходить. И он открывается, когда они, отчаявшись, обнимают друг друга. В прорехе реальности — давно знакомая тропа, она бежит с холма вниз, и в конце пути Рыжая раскрывает им навстречу руки и смеется. Зеркальце на ее груди ловит солнечный луч. А на руке ее блестит голубой камень кольца — глаз дракона, обхватившего размахом крыльев ее безымянный палец. Сам дракон стоит за ее спиной и улыбается им. И в сказках, которые она придумывает на ходу, всегда есть драконы и оборотни, и чародей, который знал все и любил всех, и волшебник, старающийся казаться злым, и разбойница с добрым сердцем, и принцы, похожие как две капли воды и непохожие вовсе. Есть в них и тот, кого она называет «особенный», и я почти не ревную. В конце концов, для меня он тоже — особенный. И когда все дети уже уложены, Конь обо всем на свете переговорил с Лэри, а я перестал думать о счете от телефонной компании, который придет после всех их задушевных бесед — словом, когда мы остаемся вдвоем на веранде, и можно закинуть ноги на перила и лениво потягивать сидр, я спрашиваю: — А где же в этих сказках мы? Мы сидим в темноте, опасаясь нашествия мошкары, но я знаю — она улыбается. — Мы — самое главное, мы — сказочники. Ее рука находит мою.