Улыбки сфинксов

— Я ее принесла, чтобы кому-нибудь подарить, — объясняет она. — Тому, кто оценит. Ты оценил, значит, тебе. А то обижусь. Волосы ниже колен цвета кофе с молоком. А рубашка зеленая, под цвет глаз. И ей подойдут все мои бусы. Поэтому развязываю узелок. Из него немедленно вываливается пошлый фонарик. Ужас и позор. Но она смотрит только на бусы. И по тому, как смотрит, сразу видно, что понимает в таких вещах. Мариам Петросян, «Дом, в котором…» Шакал Табаки Все знают о родственных душах, но мало кому удается встретить. Мало кому удается сберечь — остаться вместе, а не просто рядом. Насквозь мокрый Рыжий возвращается из Могильника после драки, чтобы встретить в коридоре суровый, леденящий душу взгляд Крысы. Я с нетерпением жду, как она закатит ему скандал, но ей по-настоящему трудно — сырость выразительно облепила его, подчеркивая все, что можно и нельзя. Рыжий, конечно, не мой типаж, но… Очки не могут спрятать его целиком, а сейчас они еще и битые, что лишь добавляет к образу. Эх! Мне бы так… А ему вообще-то нравится не нравиться — странный человек, но с Крысой он становится нормальным, и весь его вид прямо орет… Я не уверен, что хочу узнать, как это звучит. Они, конечно, уходят. Она с достоинством, он следом, едва не вприпрыжку от радости. Хотя на самом деле это он уводит ее подальше от чужих глаз. Разочаровано вздыхаю, как можно более шумно, чтобы Крыса и меня удостоила взглядом. Интересно же. Но она слишком разнервничалась, теребит цепочки на шее, ступает нервно, будто еще не может поверить, что Рыжий — живой. И они непредусмотрительно исчезают прямо на глазах. Ко мне подкрадывается Рыжая и тоже вздыхает. — Ты за кого больше беспокоишься? — спрашиваю я и оборачиваюсь. — Ну… Учитывая крики Габи и ее боевую поддержку с воздуха… В этот раз — за него. Я бы убила. Мы улыбаемся друг другу. Рыжая — семья каждому из нас. Она выбрала нас и пришла. И хочется думать, что это, конечно, наша заслуга, но… Красота в глазах смотрящего. Верно? — «Коли красная девица, будь нам милая сестрица», — со всей серьезностью прошу я хотя немного поздновато, Рыжая смеется. А меж тем, громыхая костылями, к нам шествует «королевич Елисей», которому повезло поболе остальных братьев-гномов. Сбивает меня с ностальгического настроя, смотрит мрачно — ревнивец. Красавец. Он расправляет крылья — сам не знает ничего о том, как хорош, как это выглядит. Не видя, как меняет Рыжую… Еще немного, и та поверит, что девчонка, что… красивая? Потому Лорд и не замечает перемены: для него она всегда прекрасна. Рыжая подвергла бы меня анафеме за эти мысли, но ведь это — правда. Особенно, когда их руки соединяются. Бесконечно можно смотреть на огонь. — Что я пропустил? Что там вдали? — интересуется Лорд, уже почти благосклонно. — О, прекрасная валькирия явилась раненному в неравном бою герою и увела его в светлый чертог Вальхалы. Лорд смотрит на мелкую дорожку капель, оставшуюся от героя. — Да-да, — подтверждаю я. — Герой еще и промок. Хладные потоки низверглись на него… Я задумываюсь о том, где и как это могло произойти, и Лорд сам приходит мне на помощь: — Рыжик просто его постирала. Наверное, нельзя передавать Рыжего темноволосым валькириям, если он не умыт. Рыжая упирает руки в боки, встряхивает волосами. Кажется, все-таки один скандал мне достанется. Я подпрыгиваю в Мустанге от нетерпения, Лорд и Рыжая смотрят на меня, потом друг на друга, и он чуть наклоняет голову, а она ловит его губы своими. Ну вот. Смотрю на них и чувствую себя… лишним? Это я-то, который всегда к месту? Эти сами на Изнанку обычно не проваливаются, и я кручу колеса Мустанга. Мы катимся по коридору грустно и даже как-то одиноко. Внезапно тоже хочется заиметь свою собственную родственную душу и так, чтобы не делиться с остальными. Я уже почти даю волю своим мыслям, когда слышу уверенное и скорое пришлепывание кед. Только Русалка передвигается по Дому легкой рысью — ее приближение ни с кем не спутаешь. Я притормаживаю. Череда событий повторяется, но круг пока не замкнулся. Русалка, ничуть не запыхавшаяся, протягивает мне широкополую черную шляпу. — Смотри, — глаза у нее горят, — никто не признается чья. — Значит, ничья! — с восторгом восклицаю я, хотя вообще-то шляпу узнаю. Но если хозяйка исчезла шесть лет назад, то не считается. Русалка улыбается. И я обретаю текучесть и плавкость, так это тепло. Даже жарко, мне кажется, что жилетка и третья майка лишние. Но я не трясу головой — это наваждение прекрасно — пусть-пусть с ним… Пусть наползает на меня. Все мысли угасают, прячутся по углам испуганными большедумами, а чувствоскруты занимают их место. Русалка стоит напротив и слушает, приоткрыв рот. Я что-то говорю? Матерь божья, что же? Будем надеяться, что я, как всегда, сладкоречив и познавателен — не время отвлекаться! Я любуюсь… Мне кажется, что я знаю Русалку очень давно. Всегда без ошибки могу разыскать ее. Нужно только дать волю рукам — они управляют Мустангом, а в конце пути — Русалка, одетая в волосы. Когда она стоит посреди стола и причесывается, это похоже на магический ритуал. Мы все знаем, на кого он направлен, но все поддаемся колдовству гораздо больше него. За исключением Слепого, конечно. Магия струится и сейчас, но мне не хочется добавить себе оберегов. Это хорошая магия — не магия ожидания, а ее собственная. Та, что появляется, когда Русалка отстаивает свои идеи и интересы, когда видит и оценивает самую суть вещи. В такие моменты ее зелено-голубые глаза мерцают. Я беру ее за руку и хочу сказать о том, как здорово было бы, жди она меня. Но, кажется, опускаю взгляд и лепечу что-то невнятное. И когда к нам подходит Сфинкс — плеч уже не разогнуть. Я чувствую себя старым и дряхлым. Сфинкс замечает это гораздо более, чем ожидание Русалки, которое возникает, стоит ему приблизиться. И если бы ожидание Волка раньше хоть на чуть походило на это — все сложилось бы иначе. Думать об этом опасно, но все равно думается. Ожидание — суть вера, а не нетерпение. И тогда в нем не тикает неумолимое время. И ждущий не завидует, не превозносится, не гордится, не мыслит зла, а всему верит, всего надеется, все переносит. Это не выставляется напоказ, оно просто живет. Любой, у кого есть сердце, заметит и пожелает удачи. И я всем сердцем болею за Волка. Личные интересы тут ни при чём! Я объективен, как юная девица на исповеди пред молодым священником… О чем я? О Русалке… И ее глазах. Ее малюсеньком росте и миниатюрной фигуре, о ее мыслях, расцветающих как цветы. О ее ожидании. Красивом, долгом, терпеливом и… к сожалению бесплодном? Русалка ждет правильно, но неправильного. Не того, как она отдаст Сфинксу себя — это есть у нее и сейчас, но как он будет ее. И потому не дождется… А я не пойму: сержусь на Сфинкса за это или рад? Он плохо замечает ее, даже на Черного реагирует живее. Русалка показывает ему шляпу, та проблескивает памятью в голове Сфинкса. Важным и значимым… и гаснет болью. Его крестной для него тоже нет, как и Волка. Сфинкс одет в дымку траура. Сфинкс не носит его так, как Стервятник, но вечный призрак потери следует и за ним. — Табаки, что с тобой? Табаки! — Сфинкс говорит тем своим голосом, которым отправляет в Могильник. Он вцепляется в ручки Мустанга, словно в спасительный круг. Ему не хочется остаться с Русалкой. А мне очень… Сфинкс не ошибся, сказав, что я хочу увести его девушку. Почти. Я хочу забрать у него свою девушку. Все мои надежды на Волка. Волк, лишившись всего, понял и суть ожидания, и его способ. Даже не колдует теперь, хоть и мог бы. Пусть будет дождь… Тьфу! Пусть у него будет Сфинкс. И я использую запрещенный прием. — Рыжему руку сломали. — Блядь, — произносит Сфинкс одними губами, и тревога за Смерть разрастается так, что он вдруг говорит: — Извини, мне нужно найти Рыжего. Сфинкс не готов терять еще, хотя готов оставить всех. Грустно и глупо, но такой уж он есть, и таким мы его любим. Сфинкс и не знает, но он сделал нас семьей, и кто бы ни считался вожаком — любой из них, лишь создает ему мир. Мир людей, которые любят и ждут… Сфинкс, как огонь, на который мы все слетелись однажды. — Конечно, — соглашается Русалка. Она кладет ладонь на одну из ручек Мустанга, но Сфинкс успевает убрать свои железные пальцы. И тогда я накрываю руку Русалки своей. Прикидываюсь неизлечимо больным. Мне внезапно становится лучше по дороге к Могильнику, и мы сворачиваем на лестницу — едем в архив — я-то знаю, что порадует ее. Я знаю, что ей нравится, знаю, как она верит, знаю, как замирает, когда рассказываешь историю или показываешь что-то. Русалка любит вещи почти как я. Необычные вещи. Мне мерещится, что она с ними разговаривает — но подглядывать дурно, так ведь? И я не подглядываю, но смотрю. Я тоже умею ждать и верить. Слепой Выпуск приближается с голодным урчанием и чавканьем, капает слюнями. Мы со Сфинксом сидим в пустом Кофейнике: большая часть слов уже сказана и ответы получены. Но меня они не устраивают. Я слушаю мысли Сфинкса. Дом для него больше не дом, а чудовище, убивающее лучшее в людях, и даже самих людей. Похоже Сфинкс долго шел к этому: начал в Самую Длинную и уверенно двигался к точке, в которой возненавидел все, что раньше любил. И даже немного тех, кого любил. Злость, страх и паника — вот что случалось с теми, кто оставался и уходил до нас. И я не должен позволить себе ни одно из этих чувств. Раз их уже позволяет себе Сфинкс. На мгновение становится тревожно, что мой последний козырь все же будет отбит. Но я и правда способен на все, чтобы удержать Сфинкса. Затащить его на Изнанку весьма заманчиво: не пришлось бы ничего объяснять, слушать невыносимые острые слова и чувствовать бредовые колючие мысли. Если бы это было так просто, как он думает. Даже не «просто», пусть сложно, а не приближено к точке «невозможно». Чертовски обидно из друга стать врагом в самом конце пути. Я все-таки злюсь, к сожалению для нас обоих. В голову лезет всякое дерьмо, вроде того, что думает сам Сфинкс. Чувствую, как чешутся его невидимые руки. Или мои? Хочется разбить кулак о стол, сказать грубо: «калека безрукий» и «проваливай». Какого черта он вообще так обо мне думает?! Он не имеет права, после всего, что я… Обрываю себя. Главным образом потому, что вспоминаю, кто рядом со мной. И что я обязан ему не меньше, чем он мне. Да и кто считает? Сфинкс молчит, но не уходит. Ждет моего разрешения? Или того, что я заставлю его передумать? И я пробую. — Сфинкс, а если тебя ждут с той стороны? Вместо ответа: грохот взрыва в его голове, звон разбитого стекла в ушах, шум падающего стула и внезапная тишина упавшего Сфинкса — словно звук кто-то выключил. Не видеть сейчас почти невыносимо. Ведь я знаю, знаю как это — видеть! Как это простое, незатейливое для большинства, умение облегчает, помогает понимать, знать… Но здесь я не могу, а так отчаянно нуждаюсь сейчас. Черная бездна недопонимания между нами хавает Сфинкса неразжеванным. Это раздражает, как и то, что я позволил этому случиться… Был так занят, что оставил Сфинкса Русалке, а чертова ведьма похоже лишь помогла разрастись его боли и отчаянию. Я стекаю на пол, хватаю Сфинкса за плечо. Он так напряжен, что я понимаю: мне не пробиться через эту окаменелость, а сам Сфинкс готов раскрошиться, как древний монумент. Похоже его не только оглушило моим вопросом, но и контузило. Но у нас со Сфинксом есть только здесь и сейчас или нет ничего, и я терпеливо жду, вслушиваюсь и пытаюсь почувствовать Сфинкса снова, как чувствовал раньше, как ощущаю сам Лес. Сфинкс оживает, наконец, пытается стряхнуть мою руку, голос его звучит даже не зло. Это чистая ледяная ярость и безграничная дыра потери. — Ты, — хрипит Сфинкс. — Не… Это же не смешно, Слепой! — Шепот сменяется воплем. В голосе, враз взлетевшем до детского, звенит металл и предчувствие чего-то. И боли так много, что я даже не чувствую ревности. — А я и не смеюсь. И не обманываю. Я жду. Недолго: вздох Сфинкса будто сдувает все уже сказанные гадости и все дерьмовые мысли. Оказывается, я успел подзабыть, как это чувствовать его веру в меня. Силы, которых он не признает в себе, работают все равно. Его присутствие приносит покой, придает силу, излечивает раны и наполняет смыслом. И снова чувствовать это внезапно важнее, чем просто его желание уйти со мной. Хотя знать, что я все же победил, приятно. Я, как в детстве, ощупываю пальцами его лицо, Сфинкс не мешает: огромные глаза, распахнутые ко мне, как окна, не моргающие, напряжённые скулы, чуть приоткрытый рот с прикушенной губой. Я не могу понять этих чувств до конца, и это тревожит. Что это? Страх? Восторг? Удивление? Радость? Ужас? Ярость? Нежность? И я делаю как умею — придвигаюсь еще ближе, касаясь плеча, опираясь и давая опору. Сфинкс отвечает тем же. Я прикуриваю нам, он вдыхает из моей руки, и мои пальцы дрожат? Словно они его. — Прости меня, — говорит Сфинкс. — За что? — не понимаю я. Все же от количества чувств и мыслей, которые Сфинкс вмещает в себя, иногда потряхивает. В них слишком трудно разбираться, но главные: легкую плавающую радость и доверие — я ощущаю достаточно ярко, чтобы не волноваться. — За то, что сомневался в тебе. — Забудь. Я и сам в себе сомневался. Я снова чувствую его невидимые пружины, как они приходят в движение. Как все, что умирало в нем последний год, вдруг оживает. И это, конечно, не Кузнечик, но уже прежний Сфинкс. Сокрушительно живой. И сдержанный. Словно сжимает себя в кулак и крепко накрепко держит в руках. Я улыбаюсь. — Хочешь, мы пойдем сейчас? — предлагаю я. Мы близко, и я чувствую, как колышется воздух, растревоженный его отказом — Сфинкс мотает головой. Точно совсем прежний: ставящий долг и справедливость превыше себя самого. Снова чувствующий мир, а не только свои потери. Вслух он говорит: — Хочу… — вздыхает легко и сдувает последние опасения. — Но мы не будем этого делать. У нас впереди целая ночь. Я не могу и не хочу отобрать ее у тебя и у себя, — его голос вдруг горчит: — Слепой, меня ведь смогут подождать ещё? — слова вибрируют сдавленно, выдавая сомнение и тревогу. — Тебя — сколько угодно, Сфинкс. Волк вообще стал на удивление терпелив. Сфинкс тихонько смеется, а потом с прежней тревогой спрашивает: — Ты…ведь не уйдешь? Там. И не думаешь сейчас, что я выбрал между вами? — Теперь не думаю, — отвечаю я, и осознание, что именно так я и думал, просто не считал важным, догоняет меня. Конечно, он выбрал. Но не потому, что любит меня меньше, а потому что Волка любит иначе. Так, как я, наверное, не умею. — Я не уйду. Спасибо, что спросил. И я ощущаю его улыбку, проступающую на лице. Это греет. Проводить к… И не отдать, а остаться вместе. Лорд Шестеренка в ладони тяжелая и теплая. Обвожу пальцем заостренные края, зажимаю ее в кулаке — она впивается, оставляя следы. Пальцы второй руки переплетены с пальцами Рыжей. И хотя так не должно быть, я понимаю: вот он выбор. Мертвая шестеренка и живая Рыжая. Но ведь… Если бы я оказался в Доме в шесть лет, или даже в девять, еще до всего, что сделала мать. Если бы я смог не проживать этого никогда, жить без нее, стало бы лучше… Я бы знал Кузнечика, видел старших, понял бы гораздо быстрее, что на самом деле могу… Я смотрю на них: скоро уже расходиться, и в лице каждого, кроме Курильщика, конечно, проступают ожидание и тревога. Приближается прощание. И что бы я ни выбрал: мне придется расстаться с Рыжей. Пусть и на время. Сколько я буду искать ее на Изнанке? Какой встречу на новом круге? Я поднимаю взгляд к Табаки, он подмигивает мне и улыбается. Наверное, может читать мои мысли, засранец. И знает теперь, что я думаю о его вопросах. Я не сомневался тогда, да и теперь не особенно. Я ответил бы также. Зачем мне Лес, если там нет Рыжей? Зачем любой мир без нее? Зачем было все это время до нее? И я думаю, что все события вели меня к ней. Когда я шагнул из окна дома матери, не зная, как еще уйти от нее. Когда висел на кровати и проклинал свои руки. Когда Слепой выбил бритву из моей руки, уже вспоротой от подмышки до запястья и от того непослушной. Когда я выпил Лунную дорогу и увидел Изнанку. Когда мы с Табаки играли в снежки, и я впервые увидел Рыжую… И буду ли я собой, если не проживу все это? Я смотрю на Сфинкса, который помог мне жить с моим «до», на Слепого, который спас, даже на Черного — ведь и он вложил себя в мой путь, а потом на Рыжую. Она чувствует и поворачивается. Она есть здесь. И она будет ждать меня там. И я не могу сказать ей «нет» или заставить ждать слишком долго. Целая жизнь — это слишком. Я уже прожил эту, и она наполнилась смыслом. Огнем и жаром. Рыжая проводит рукой по моему лбу, к бровям и носу, я чуть поднимаю голову, легко касаюсь ее пальцев губами. Она смущается, бодает мое плечо лбом. И тогда я снова смотрю на Табаки. Он усмехается. Когда подходит срок расходиться, я обнимаю моего друга Шакала и оставляю шестеренку в его ладони, произношу куда-то в пустоту у его уха. — Прости, Владыка. Спасибо, Табаки. Я понял. Слепой объявляет, что ему нужен «опытный проводник для неопытного проводника» и поднимает на Крысу невидящие глаза. Но вызываюсь я, хотя какой я, к черту, опытный? Но это позволит мне искать, а Крысе не выбирать между долгом и Рыжим, который тоже смотрит на нее и собирается уйти в Наружность. Рыжая целует меня, нетерпеливо и резко, будто сердясь, я притягиваю ее к себе. Наверное, надо что-то сказать, но слов нет. Она отступает от меня, я сжимаю челюсти до боли. Рыжая прыгает сама, тает на глазах, и я не могу удержаться — бросаю себя за ней, не падаю только благодаря железной хватке Сфинкса. — Мы все будем искать, — обещает он. И я близок к тому, чтобы, как сто лет назад, расплакаться на его плече. — Вы обречены на успех, — добавляет Рыжий, очки он держит в руке. — А мы присмотрим здесь. Крыса снимает с шеи одну из бирок и протягивает мне. — Отдашь ей, — говорит она тихо. А потом улыбается мне. Вероятно, я третий в мире человек, удостоенный подобного. Я киваю, оглядываю напоследок их всех. И тех, кого встречу и кого уже нет. Уверенного Слепого, Рыжего, бледного как смерть, Крысу рядом с ним, хмурого по обычности Ральфа, нетерпеливо заламывающего пальцы Стервятника, спокойного Сфинкса с ласковой улыбкой во взгляде, внезапно грустного Табаки, прощаться с которым почти также трудно, как с Рыжей, волнующегося Горбача с флейтой… Горбач жмется ко мне, неожиданно робкий. Я беру дело в свои руки и уверяю его, что тревожиться не о чем, что он справится. Кто бы мне такое сказал? Этот кто-то, конечно, находится и возникает словно ниоткуда. А может я недостаточно внимателен. Это Сфинкс, как я и надеялся: — Даже и не думай в себе сомневаться, — говорит он, я читаю в его глазах свое имя, только ему я назвал его сам. И я встречаюсь с самим собой в его глазах еще разок — для верности. — Тебе это особенно вредно, — добавляет Сфинкс, и он точно тот, кого я встретил, оказавшись в Доме. До смерти Волка. И таким он нравится мне больше всего. Я собираюсь уже сказать Горбачу: «Начинай, пора», — но натыкаюсь взглядом на Русалку. Всегда такая милая, маленькая, волшебная даже, сейчас она пугает. Для нее не существует ничего и никого, кроме Сфинкса. Внутри нее что-то цветет. Это дикий и редкий цветок. И волосы ее, как его стебли — текучи и гибки, прочны. Они готовы в любой момент опутать, как лианы, лишая воли. А взгляд ее липок — не оторваться. Рот чуть приоткрыт в зове. Это почти тошнотворно. Венерина мухоловка? Я видел ее так много раз, что ни с чем не спутать. Она тут? Она в Русалке? Сфинкс ничего не подозревает, не зная, куда смотреть и что видеть. Он слишком занят рядом со Слепым, главным образом тем, что дает тому опору. Ту самую, которая делает Слепого сейчас таким уверенным, взрослым, знающим все. И разумные идут за ними, сливаясь в поток, так же, как неразумные пойдут за Горбачом, стоит тому заиграть. А Русалка ходит за Сфинксом, и это гораздо больше похоже на насилие, чем может показаться. Она хочет его всего, просто ищет подходящий момент, выжидает. Меня передергивает, и я решаю поговорить со Сфинксом. Он должен знать, но меня отвлекает Горбач. — Может пора? Как думаешь? Слепой даст сигнал? — Нет. Слепой тебе доверяет. Раз ты чувствуешь, что пора — вперед. Я рядом. Просто будь собой, ладно? Он начинает играть, и это сказочно. Я держу Горбача за собой и увожу вместе с неразумными. Обещаю себе: «В первый же выходной я поговорю со Сфинксом». Он должен знать. Пусть даже так он узнает обо мне слишком много. «Беги!» — мысленно прошу я Сфинкса. И делаю шаг. Мы оказываемся на заброшенной остановке у дороги, за Горбачом выводок младенцев, остальные озираются по сторонам. Русалка среди них. Но Сфинкса и Слепого уже и след простыл, и я выдыхаю с облегчением. Перед нами фургон. — Лорд, ты… умеешь водить? — с трепетом спрашивает Горбач. А мне смешно. Потому что я, как ни удивительно, умею. Мне нравилось кататься, а мать не отказывала в таких вещах. — Это, как на велосипеде — отвечаю я, — научился, потом уже не слезешь. Главное, что ноги у меня работают. Перешедшие помогают нам загрузиться, я сажусь за руль. Мотор барахлит, мы трогаемся слишком резко, но веду я в целом лучше, чем сам ожидал. Горбач смотрит с восхищением и выдыхает. — Прорвемся — уверяю его я. Владыка времени Зрячий больше не стучит — какое падение. Я-то надеялся, что только Смерть до конца дней будет входить в мою скромную обитель без стука. Но Зрячий, кажется, еще и открывает дверь ногой. Мне бы разгневаться, но я смотрю. Мой невольный сосед поразительно кроток, опустив взгляд и седую челку в пол, он просит прощения. Если честно, я поражен и восхищен — его настроение предрасполагает к серьезному и драматичному. Эмоции захлёстывают Волка, он не краснеет, как следовало бы ожидать, а на глазах оборачивается в волка. Я смотрю на того, кто пришел и того, кто ждал, без смущения. Ну чего ж тут стесняться? Что естественно, то не стыдно! Радоваться надо — столько терпения, и вот — мои ожидания, наконец! вознаграждены — эффект грандиозен! Долгожданная встреча… друзей? — я подхихикиваю в ладонь — порождает взрыв… эффект длящийся. Цветные хлопушки стреляют, рассыпая конфетти и блестки. Я с трудом сдерживаю подбадривающее улюлюканье и старческие слезы умиления — не могу определиться с возрастом. Сфинкс жив и, кажется, впервые за долгое время, здоров и счастлив. Как эмоционально, так и физически. Он крепкорук, как и полагается высоким длинноногим красавцам, аж зависть берет… и лохмат, как Кузнечик. Волк порывист и страстен, ожидаем, но непредсказуем. Сногсшибателен я бы сказал. И это вознаграждается — Сфинкс сражен наповал. Этот повал с ними и происходит, поскольку Волк прыгает. Они падают вместе, Волк снова человек — стихийная магия она такая… Красивая. Они сплетаются корнями — не разорвать, не отделить. И кому такое вообще может прийти в голову? По всей видимости, они проваливаются туда, где нас со Зрячим нет. Хотя это невозможно… Но как я понял уже давно — не бывает невозможного. И поэтому они там, где никого, кроме них нет, а мы — здесь. Реальность гнется — вот это способности! Это достойно внесения в летопись и возможно песни. Но песня мне не по возрасту. Что же делать? Как же быть? Волк Я чую тебя сквозь время и расстояние. Теперь ты здесь, и я превращаюсь в ожидание. От меня пахнет временем, железом, Слепым и немного — тобой. Сейчас больше лесом и шерстью, она спуталась и линяет. На правом колене твоих джинс протерлась дыра, но мне так нравится даже больше. Ты встречаешься со мной взглядом. Я отпускаю голову и говорю разноцветным лоскутам на полу: — Прости меня. Слезы, давно бросившие меня и втихую живущие внутри, болезненным клекотом вырываются наружу. Кажется, я облизываю тебя… Кажется, ты вцепляешься в мою шерсть, как в якорь. Кажется, я едва стою на ногах. Кажется, ты опираешься на мою руку. Кажется, я утыкаюсь лбом в твое плечо, и ты покрываешься мурашками. Кажется, ты обнимаешь меня… И твои руки теперь не знание мое, а реальность. Кажется, я шучу, а ты смеёшься. Все искрится и переодевается к празднику, шестеренки поют, свет от керосинки выстреливает россыпью искр, пламя шуршит и шкворчит. Кажется, я вдыхаю тебя и утыкаюсь носом куда-то между твоим ухом и плечом. Кажется, твои светлые волосы щекочут мне щеку. Кажется, я сжимаю твою внезапно теплую ладонь до хруста, и ты отвечаешь — наши пальцы переплетаются. У тебя есть пальцы? Охуенно! Кажется, мы остаёмся вдвоем. Кажется, у твоих губ соленый вкус. Не… Кажется. Владыка Времени В радостные чувства мои вползает тревога. Она подкрадывается и опутывает меня… Волосами? Длинными, бесконечными, мягкими, пушистыми, цвета кофе с молоком… восхитительными волосами… Русалки. Русалка? Маленькая, по уши влюбленная ведьмочка в безутешном горе ломится через лес, босая и простоволосая. Она нуждается. Не во мне, к сожалению, а только в моем очередном даре — так сильно, что ей даже не нужно искать дорогу. Лес знает, чует неладное, предвкушает беду, пытается запутать и задержать ее: прорастает корнями, сбивая ступни в кровь, склоняется ветками, преграждая дорогу, царапая лицо и руки, хватает за волосы корявыми пальцами. Русалка, не глядя, ломает тонкие косточки на своем пути, Лес плачет древесным соком, кровит смолой. Мстит, разверзаясь оврагами, отодвигая от нее цель — она не замечает. Она уже совсем близко. Это беспокоит. Этого происходить не должно. Юной ведьме нельзя-нельзя найти своего избранника сейчас. И мне бы помешать ей, остановить или в крайнем случае переместить хижину, но я почему-то молча созерцаю не в силах оторваться от своих предчувствий и разворачивающихся благодаря им картин. В моем воображении она ищет меня. Без всяких — «для того, чтобы». Фантазия сладка, но реальность отрезвляет. Она приближается и скоро будет здесь. Она уже здесь. Почти сшибает собой дверь. Видит, останавливается и замирает. Это только для Сфинкса и Волка никого кроме не существует. Но мы-то все, к моему глубочайшему сожалению, сейчас их отлично видим. Это просто кошмар! Я подавляю вздох и гашу возмущение. Надо бы где-то бросить якорь, и я решаю заякориться за Зрячего. Вот уж кто останется невозмутим перед лицом бури. Но оказывается, когда Зрячий эмоционально потрясен, его мимика крайне подвижна, а мысли отображаются прямо на бледном лбу. И в Зрячем нет больше ни ревности, ни обиды, зато полно тревоги и готовности атаковать того, кто здесь лишний. Но Русалка ничего об этом не знает. Русалка смотрит на Сфинкса. Но словно не видит того, что есть: самое глупое странное и бесчестное решение — помешать ему сейчас. Но Русалка не хочет понимать, это не вписывается в нее. И она таращится на Сфинкса, захлебывается своим немым рыбьим — «Отдай, отдай, отдай!», — и тянет к Сфинксу руки! Зрячий хватает Русалку за тонкое запястье, дергает к себе, смотрит гневно. Будь у ведьмы шанс, она бы выцарапала ему глаза, снова сделав слепым. — Ты что делаешь? Совсем дура? — голос Зрячего ровен, но от угрозы в нем можно и расплющиться на месте. Я решаю окуклиться до лучших времен. Слишком много открытий для такого короткого — чтоб ему пропасть — времени! Стар я для столь ярких эмоциональных потрясений. И тут из волшебного чудо-мира на двоих выпадает Сфинкс. Слишком близко Русалка оказалась к ним, почти коснулась кромки. Потревоженный Волк ориентируется быстро, напрягается всем телом, даже лицо покрывается мурашками, а волосы встают дыбом и начинают пахнуть шерстью. Он не оборачивается, но зверь проступает сквозь его человеческий облик. В его глазах желтый лунный огонь и белесые молнии, и он мог бы разорвать девчонке горло, но не двигается. Сфинкс выступает вперед: выше всех нас, а Русалки уж совсем. Господи боже, да она же ему чуть выше пупа! Он смотрит на нее в упор. Не падает в нее, но словно вытягивает ее настоящую изнутри, словно жилы вынимает. Не догадывается — знает все ее мысли, помнит все ее воспоминания, чувствует все ее чувства, проживает поступки. Глаза Сфинкса застилает серой пеленой, лицо кривится усмешкой злой и жесткой, незнакомой. Русалке бы окаменеть под этим взглядом, но для нее нет ничего, кроме ее желаний. И не важно каково от них будет… пусть даже и любимому? Похож ли ее избранник на Сфинкса? Замечает ли она что-то, кроме своих фантазий о нем? Сфинкс Сильные чувства, вот почему она всегда говорила мне о сильных чувствах. Ее собственная вера была сильнее любой ненависти до гроба. Очень некстати мне вспоминаются бритоголовые, жаждущие встречи со своим ангелом. — Я же попрощался, — тихо говорю я. — Нет, — упрямо отвечает Русалка. И это означает, что она мне не поверила. Верить в собственное чудо оказалось важнее, чем даже просто услышать меня. Я смотрю в ее глаза. В каждых глазах отражаемся мы. Такие мы, какими нас хотят видеть. В глазах Русалки — я. Безупречный герой, отчаянный альтруист, титан и стоик. Моих достоинств не перечесть. В них нет испуганного мальчишки, у которого один друг и тот — слепой, нет пацана, верящего в силу амулета и Седого, который его дал, нет и того, кто лежит у окна подвала и слушает призыв Роберта Планта: «Скорей!» Никто из них не нужен ей и бледен по сравнению с героем, который всё знает, всем прощает и не подвержен мелочным сомнениям. Такой не откажет влюбленной девушке. Даже не так: он не откажет Русалке, потому что он только ее. И все это плещется в глубине ее глаз. Велика ли цена отдать свою жизнь, чтобы навсегда остаться героем? До сегодняшнего дня мне казалось, что не очень, и даже не думалось, что это весьма интересный способ самоубийства. Мне, дураку, казалось, что Слепой мыслит обо мне так же. И что с Русалкой у меня была бы возможность выбирать: как именно будет течь моя жизнь. Дурак, что тут скажешь. Слепой вернул Волка, несмотря на то, чего хотел Волк от Мака. Простил его для меня, отпустил меня для него. Это ли не любовь? Волк за спиной напряжен и яростен, готов к прыжку. Я поддаюсь соблазну и смотрю на него: вдруг там точно то же, что в глазах Русалки? Волк не моргает, позволяет мне пройти в себя: показывает Слепого, который находит изорванного зверя на поляне, Слепого, который несет Волка на руках к Владыке, Слепого, с которым они курят на крыльце. А еще Македонского, забившегося в угол мягкой клетки, зажимающего уши и закрывающего глаза, чтобы не видеть рядом с собой того, кто понял свою ошибку. У Волка внутри улыбаюсь я, а не его собственное отражение. Для кого-то безупречного я слишком часто сомневаюсь в своих. И я опять смотрю в Русалку. Внутри нее картинки ясные и четкие: я отпускаю руку Волка, подхватываю Русалку на руки и ухожу прочь от всех, кого на самом деле люблю. В ее голове нет никого, кроме нас, и никто кроме не значит ничего. — Скажи это вслух, — требую я. — Попроси, пожелай… не робей! Вот он я. А вот — Владыка. Я знаю, как трудно людям противиться моему взгляду, и использую это много чаще, чем Смерть и Крыса. Но Русалка и пробовать не будет. Что ей мои объяснения, прощание, желания? Ее «мы» — это даже не я и она, это она и ее любовь. И я вытаскиваю наружу самую ее суть: — Есть только твоя любовь, она стоит всего, верно? Русалка не отводит взгляда, произносит громко и четко: — Верни его мне! Он мой! Только мой! Это ведь я люблю его. И она поворачивается к Владыке. Владыка времени Поверить не могу… что ее язык все же повернулся сказать эту гадость. Теперь она так и висит в воздухе неприглядная, даже безобразная, и убогая. И мне придется пройти насквозь. Всем отвратительно и тяжко, только ей одной сейчас легко. Она верит, что права. Я выступаю вперед, словно делаю шаг навстречу Русалке. Колдовская моя мантия блестит и сверкает разноцветными рыбками с пустыми глазами. Они отражают пламя, хотя на самом деле пусты — наполнены лишь этим горением. Мантия тяжела и давит на плечи, под этим гнетом я, кажется, горбат и смотрю исподлобья. Неужели столько любви, и вся не та? Но она есть. Это она кричит так, что хоть уши затыкай. Русалка любит свою любовь. Маленькая ведьма, так похожая на русалочку, пришла и готова отдать мне не только ноги и голос, а целую жизнь. Жизнь своего избранника. И эта девушка с требовательным голосом и желанием убийства в глазах понравилась маленькому Шакалу? Или он, по глупости своей, увидел образ и словно ластиком затер все, что не подходило? Бедный лопоухий малыш, почти как она сама, влюбился в свою идею. Я зол на него и расстроен. Мне бы побыть одному. Но предо мной проситель. Она нашла меня, и она заслуживает внимания. Я знаю ответ. Я не стану разочаровывать ее. Я достаточно разочарован в себе. Тогда я отступаю назад и встаю рядом, от Сфинкса по свободную руку. Мое решение просто будет верным. — Конечно. Я исполню твое желание. Лицо Волка перекашивает мука. Его рука в руке Сфинкса, их пальцы сводит в предвкушении расставания. Русалка улыбается и шагает ко мне. Лорд все понял и вернул мне подарок. Стервятник все понял и прекратил свои поиски. Русалка не понимает ничего, и я роняю в ее ладонь шестеренку Лорда. — Теперь все в твоих руках, девочка. Начни сначала. Она уходит, не оборачиваясь — к своей мечте. И глядя в ее спину, укрытую струями волос, я дарю ей еще — не подачку, не объедки — настоящий подарок — забвение. — Ты забудешь все, что видела когда-либо в Доме и в Лесу. Ты забудешь навсегда дорогу ко мне. Волк выдыхает, Зрячий выходит из боевой стойки, Сфинкс болезненно смеется. Уголки моих губ ползут вниз. Да что там уголки — все лицо идет трещинами и сползает. Бывает же… Вот тебе и Шакал, который не женится никогда. Сфинкс бессовестно и заботливо гладит меня по плечу, а Волк отходит к плите и ставит кофе, потом щедро льет в мою чашку молока и сыплет сахару. Кофе пахнет заманчиво. Но я бубню и занудствую — премерзкая личность — самому неприятно, а что тут поделаешь? Старость… Я ухожу от них на крыльцо, но побыть в одиночестве не удается. Ко мне приходит Зрячий. Усаживается рядом бесцеремонно, словно ему я это местечко и оставил. Может быть так и есть? Я думаю о тех, кого люблю. В ком нуждаюсь снова и снова. Нет никакой другой жизни кроме той, что я узнаю каждый раз заново, открывая себе всех их. Бесценных. Знакомясь с собой. И каждая новая попытка стоит всего. Я подарил Русалке то чудо, что творю себе самому. И надеюсь, что она не потратит его зря. Также как знаю — теперь я обречен встречать и ее — снова и снова. И может быть… — Старик, ты сейчас скиснешь. Может, хватит брюзжать и мумифицироваться? Я же видел уже этот фокус. Может, ты поднапряжешься и станешь мальчиком лет семнадцати, мне кажется, он отличный парень. И только тут я понимаю, что у Зрячего глаза маньяка. Я смеюсь и ставлю эксперимент: выполняю его просьбу. Нашедший меня в доме моем попросил. — Будет исполнено. Теперь и Сфинкс, и Волк выходят. Садятся вокруг. Я повторяю их снова и снова. Мой дом вмещает в себя все время мира. Оно стоит. Я не могу объяснить им, что это лишь иллюзия. Мне черт знает сколько лет, и тут это не изменить. Я могу показаться любым, но стать тем, кого они знают, я могу только там. Мне от этого также нестерпимо грустно, как и им, и поэтому я говорю: — Мне пора. Мы прощаемся тихо. Сидим на дорожку. Вонючка Однажды утром я просыпаюсь. Я Дома? Мне снился очень странный сон… Этакий! Вот бы ему сбыться… И я верю. И жду. Не сомневаюсь. Это магия. И чудо происходит снова. Я ищу любовь сквозь время и расстояние. Я нахожу их всех. Даже себя. «Вонючка нервничает все сильнее. К полудню он делается устрашающе мрачен. Нянечки запасаются нашатырным спиртом и скрываются в недрах Дома с перепуганными младшими. Старшие возвращаются и следят за Вонючкой с возрастающим интересом. Он раздает им хлопушки и просит стрелять из окна по его команде. Старшие готовятся. Судя по убитому виду Вонючки, Событие не состоялось и вряд ли уже состоится, поэтому, когда раздается его истошный визг: «Пли!» — двое из троих роняют хлопушки, и только один рефлекторно дергает за шнурок. Размахивая подзорной трубой, Вонючка выкрикивает троекратное «Ура!», размазывает по лицу слезы, огрызается на старших: «Чего уставились? Счастья не видели?» — и выстреливает из запасной хлопушки, осыпав вскарабкавшегося на подоконник старшего разноцветным конфетти. Мариам Петросян «Дом, в котором…»