We need to talk

      — Здравствуйте, Нарэ, — приятного вида женщина в классическом черном костюме и собранными в низкий хвост волосами протягивает мне руку. Пожимаю в ответ и улыбаюсь. Губы складываются, скорее, в нечто вымученное, нежели в улыбку, но женщина не показывает вида, что что-то заметила. Хотя, как раз она подмечает все. Я знаю это. Это ее специальность.       Я на приеме у психолога.       — Добрый день, госпожа доктор, — ее рука теплая, нюдовый маникюр и одно кольцо на пальце. Конечно, во внешности психолога ничего не должно отвлекать. Я знаю это. Не в первой.       — Прошу, присаживайтесь, — доктор указывает на два кресла около ее стола, обитых красной тканью.       Хотя, нет. Это не красный. Скорее вишневый, очень глубокий и нераздражающий меня цвет. Странно, раньше в кабинетах врачей я могла видеть только пастельные и синие, зеленые цвета. А здесь такой насыщенный. Стены тоже такого цвета и лестница, по которой я поднималась в кабинет, застелена такой же дорожкой.       Сажусь и кладу клатч на небольшой стеклянный столик, рядом с графином воды. Тут же стоит стакан. Мне хочется пить, во рту пересохло. Я волнуюсь?       — Можно?       Доктор обходит стол и садится на свое место. Ловит мой взгляд, указывающий на графин, и с улыбкой кивает. Пока я наливала в стакан воду и отпивала ее мелкими глотками, доктор раскрыла на столе блокнот и что-то написала в уголке. Наверное, мое имя. Я знаю это. Видела раньше.       — Нарэ, хотите чай или кофе?       — Нет, спасибо. Воды достаточно.       Опять приятная улыбка и кивок. Сама доктор так же отпивает из стоящего на столе стакана, отставляет его и внимательно смотрит на меня. Я немного теряюсь от этого взгляда. Вновь. Я уже видела такой. У других.       — Нарэ, я знаю, что вы проходили терапию в Швейцарии, и знакома с отчетом из клиники, который вы сами предоставили. Вы вылечились, коллеги из Швейцарии подтверждают это в своих отчетах. Прошло несколько лет, и вы решили вернуться в терапию?       — Мне кажется, что я возвращаюсь к тому, с чего начала. Вокруг меня люди, которые осуждают мои решения, действия. Я где-то понимаю, что они могут быть правы. К тому же, я могу потерять самое ценное, что у меня есть — дочь. Я боюсь, что в связи с моим неустойчивым состоянием, мне не дадут опеку над дочерью, — я сглатываю ком. — И я потеряю ее. Я боюсь.       — Есть кто-то, кто может отнять ее?       — Да, ее отец и мой бывший… бывший муж, Санджар, — доктор что-то записывает в своем блокноте, видимо помечая моменты, которые ей необходимы для дальнейшей моей терапии. Отправные точки, переломные моменты. Все, что ей кажется важным. Скорее всего, она записала его имя.       — А как зовут вашу дочь, сколько ей?       — 8. Мелек… моя Мелек, — на этот раз улыбка искренняя, вспоминаю сладкий аромат моей малышки, ее яркие глаза, смотрящие на меня с любовью, ее улыбку и смех.       — Вы родили ее в сложный период.       — Да, в клинике. После, — вновь сглатываю ком. — После изнасилования сводным братом.       В голове картинки моего восемнадцатилетия. Этого моя память не забыла. Я рассказала доктору всю историю сначала. Легче не становилось, но я знала, что это было важно.       — То, что вы пережили, Нарэ, ужасно. Но вы справились. Поставили блок и отправились к человеку, который должен был стать опорой в тот страшный момент.       — Да. После того, как ни отец, ни полиция не поверили в то, что совершил Акын, я сбежала. Прошло меньше суток, и я была уже в Турции, готовилась к свадьбе.       — Вы вышли замуж в тот же день? — голос ее был удивленный, и я вспоминаю слова Гедиза.       «Как… как с такой травмой…»       — Да. Я думала, что Санджар поможет справится, поможет пережить. Я не хотела говорить ему до свадьбы, думая, что он решит мстить и убьет Акына. Знаете, в тот момент, мне казалось это правильным. Я не думала, что ошибалась, что он может... — я запнулась. Вновь. Воспоминания давили, но слез не было. — Что он может не поверить.       — Доверие для вас важно, Нарэ?       — Конечно. Может ли быть иначе? Как можно любить человека, которому не доверяешь, которому не веришь? — я немного повысила голос, но, спохватившись, вернулась к изначальному тону. — Мне так казалось. Раньше. Мне казалось, что если любишь, то веришь.       — А сейчас? Вы так не думаете?       — Думаю. Я все еще в этом уверена.       — И вы верите? Тому, кого любите.       — Верю.       — И Санджару?       — Да.       — Вы с Санджаром виделись всего несколько дней в году. Смогли вы узнать его за это время, что посчитали, что он станет вам опорой в тот страшный день?       — Как оказалось, нет. Поняла это я поздно, конечно. У меня светлые воспоминания о детстве, проведенных днях с Санджаром. С ним я забывала о горестях, с ним я не чувствовала себя ненужной и одинокой. С ним я радовалась. Была любимой и любила. Я даже старалась не говорить на какие-то грустные и неприятные темы. Знаете, мы еще переписывались, но я и в письмах старалась не показать ничего, что могло заставить грустить его и меня. Например, не говорила ему даже о смерти мамы и своих чувствах в связи с ее потерей.       — Вы заботились о его правильном мнении о той жизнерадостной девочке, которую он встретил на берегу? Или о том, что вы не хотите чувствовать грусть рядом с ним?       — Наверное, второе. Санджар вспыльчивый, он мог что-то неправильно понять. Например, он очень резко высказывался о моих знакомых. Ребятах, с которыми я знакомилась в других странах. Ревновал, и я старалась не рассказывать ему многое из этого.       — Вы скрывали свои увлечения? Свою дружбу с другими людьми.       — Иногда. Не всегда получалось, потому что часто мне хотелось поделиться с ним моей радостью от знакомства с новыми и интересными людьми. Но если они были мужского пола, Санджар ревновал.       — Что вы чувствовали в этот момент?       — Что меня любят. Я приняла его резкость и даже была рада, что он любит меня, когда видела в его глазах этот пожар. Значит ему не безразлично, значит я важна ему.       — А вы его ревновали?       Вопрос поставил меня в тупик. Я была уверена в Санджаре, и никогда и в голову не могло прийти, что он может оставить меня. Это я и озвучила доктору.       — То есть, вы доверяли Санджару?       — Конечно, доверяла!       — А что вы чувствовали, когда понимали, что он вам не доверяет?       — Он доверял мне тоже.       — Нарэ, вы говорили, что доверяли Санджару, поэтому в ревности не было смысла. Но он вас ревновал. Так?       Я кивнула, а взгляд доктора все еще неотрывно смотрел на меня. И тут я начала неуверенно хлопать глазами, понимая, к чему она клонит.       — Вы считаете ревность неправильным?       — Вы тоже, раз у вас не возникало мысли о ревности со своей стороны.       Я замерла. Ведь, действительно. Почему я об этом не думала раньше? Доверие Санджар не показывал мне никогда.       — Ревность, Нарэ, это деструктивное чувство, — продолжила доктор, когда поняла, что я задумалась над ответом со всей серьезностью. — Она вызвана, зачастую, неуверенностью в себе, а не в партнере. Она может перейти в патологию и стать отправной точкой к насилию. Основываясь на неуверенности в себе, партнеры могут ревновать друг друга годами, испытывая, что называется, страсть. Они постоянно качаются на эмоциональных качелях, ссоры их бурные, примирения яркие. Многим этого не хватает в жизни, и они оставляют спокойное и светлое будущее, меняют его на постоянный драйв.       Слова доктора были простой истиной. Но почему-то я никогда не задумывалась об этом. Вспоминая наши отношения с Санджаром сейчас, мне хочется плакать от того, как сильно я ошибалась. Он ревновал всегда, был резким со мной всегда. И то, что он не поверил мне в нашу первую ночь… да, я до сих пор чувствую его пальцы, сжимающие мои горло и челюсть. Это то, что я должна помнить и никогда не прощать, даже если люблю его. Одно из того, что я должна помнить. И никогда не прощать.       Но я так хочу избавиться от этого саднящего чувства внутри груди. Я не хочу любить его. Но не могу. Он дорог мне. Все еще дорог.       — Нарэ, я вижу, что вы слышите мои слова. Но думаю, что нам есть еще о чем поговорить. Я бы хотела видеть вас на следующей неделе. Потому что дело не только в том, что вы можете, как говорите, потерять дочь, но и в том, что вы нуждаетесь в разговоре сама. Мне было очень приятно пообщаться с вами и хотелось бы продолжить наш разговор. Что скажете?

***

      — Запишите меня, пожалуйста, на следующий сеанс.       — Конечно, на следующей неделе вас устроит? В 4 часа дня?       — Да, меня устроит, — взгляд и легкая нежная улыбка секретаря. — Меня все устроит, — поворачиваю голову на стоящего рядом со мной человека и улыбаюсь, читая во взгляде поддержку. Всегда только ее.       «Твоя дочь увидит то, что станет для нее примером — действия, а не слова»