Твоя музыка говорит

I

Наверное, самым страшным в жизни Юнги является то, что он будто бы на втором плане. Возможно, формулировка немного странная и неточная. И, вероятно, если бы Юнги так кому-нибудь сказал, то ему ответили бы, что «это не так уж и ужасно» (если, конечно, Юнги вообще бы поняли). Да и не то, чтобы у Юнги больше не было проблем, начиная с отвратительных отношений с родителями и заканчивая нелюбимой работой, но именно это, именно этот чёртов «второй план» Юнги бы выделил среди всего остального дерьма в своей жизни. Юнги даже, блять, родился вторым. Его сестра, Юнчжэ, опередила Юнги всего лишь на несколько минут. Но она опередила. А потом продолжила делать это всю свою жизнь (и продолжает по сегодняшний день). И да, Юнчжэ потрясающая, и Юнги её очень любит, и она буквально единственная, кто любит самого Юнги. Но просто иногда хочется чувствовать себя главным, а не быть лишь бледной тенью в своей же собственной жизни. Это настолько жалко и убого, что даже не может вызвать сострадания. Сочувствуют там каким-нибудь бедным и обездоленным, которые, сжимая челюсти, продолжают идти вперёд, добиваются своих целей и меняют старую заплатанную одежду на люксовую. Ну, то есть сочувствуют именно тем, кого так любят ставить в качестве главных героев в сериалах и фильмах. Ещё жалеют детей и животных. Бедных, беспомощных существ. Юнги сам их жалеет. И каждый месяц переводит деньги в приюты. И он бы даже взял себе собаку, но в доме, в котором он снимает квартиру, строгие правила на этот счёт. Но вообще, дело не в этом. И не в том, что весь фокус мирового внимания Юнги хочет перевести на себя. Чего Юнги хочет, так это чувствовать, будто бы он является незаменимым для кого-то. Чего Юнги хочет, так это не чувствовать, будто бы его собственная жизнь ускользает от него же самого. Наверное, стоит представить Юнчжэ, а заодно родителей и друзей (точнее, их отсутствие), чтобы Юнги не казался таким голословным. И, вероятно, это прозвучит драматично, но всё действительно началось тогда, когда Юнги родился. Юнчжэ появилась на свет первой. А потом она была первой во всём (ну, кроме списков успеваемости, потому что бойкая и упёртая Юнчжэ любила спорить с учителями, что в итоге выливалось в более низкие оценки, несмотря на безупречные знания и безукоризненно выполненные домашние задания). Юнчжэ спокойно подходила к другим детям на площадке, со всеми знакомилась и всем же представляла своего братишку, который испуганно ходил повсюду за Юнчжэ, почти ни с кем не разговаривал и с восхищением смотрел за тем, как Юнчжэ строит замки из песка. В школе Юнчжэ лучше всех бегала, её знала вся параллель, с ней все общались. Да и кто бы не захотел общаться с весёлой, задорной и способной придумать интересную игру из ничего девочкой? А если добавить и то, что абсолютно все родители детей были только рады дружбе своих драгоценных чад с этой «прекрасно воспитанной и умной» Юнчжэ, то ни у кого просто не было иного выбора, кроме как пойти и познакомиться. У Юнчжэ была такая удивительная способность – нравиться всем. И она не притворялась, нет. Просто в ней оказались все те качества, которые находили важными и ценными разные люди. Родители обожали в ней стремление учиться, учителя – её старательность и усидчивость, дети – задорный нрав. Правда, в средней и старшей школе всё это немного изменилось, но тогда подростки уже чуть меньше зависели от своих семей, а девушка, ругающаяся с учителями и представляющая какие-то неслыханные доказательства из интернета, казалась «крутой». А, как известно, в юношестве все хотят если не быть «классными», то хотя бы общаться с такими людьми. И что ж, тайком пронесённые и непонятно, где раздобытые, сигареты служили только приятным бонусом. Где всё это время был Юнги? А Юнги, что в три года, что в тринадцать продолжал послушно ходить за своей сестрой. Сначала он ходил за ней, потому что любил, обожал и боялся других людей. Позже третья причина стала более главной, а также добавилась четвёртая – Юнги пиздецки не умел общаться. Он был неловким, молчаливым, легко краснел, запинался и предпочитал молчать. С ним здоровались только потому, что Юнчжэ не давала своего брата в обиду. А, ну, и в старшей школе, когда Юнчжэ из немного непропорционального подростка с продолговатыми руками и ногами, пухлыми щеками и ужасной стрижкой превратилась в прелестную девушку с восхитительными бёдрами и изяществом в каждом движении, у Юнги спрашивали, что Юнчжэ любит; что Юнчжэ о ком думает; и какой у неё номер телефона. Скажем так, когда с тобой заговаривают только для того, чтобы узнать о другом человеке, с которым у тебя довольно близкие отношения, твоей самооценке наносится здоровский удар. Юнги ненавидел такое, но просто привык. В конце концов, что ему ещё оставалось делать. Но, кстати, было одно место, в котором Юнги приходилось быть самому по себе. Ещё в детстве у Юнги обнаружился музыкальный слух, и он стал заниматься фортепиано. У Юнчжэ, к сожалению (или к счастью), не было ни слуха, ни голоса. И она очень завидовала, когда её брат играл для родственников Шопена, а она могла только лишь продолжать резать овощи. Юнги немного стыдно признаться в этом самому себе, но на самом деле он даже рад, что у него есть одна, хотя бы одна вещь, в которой он лучше Юнчжэ. Потому что, если бы у Юнчжэ были способности к музыке, она бы абсолютно точно была бы в ней лучше Юнги. А у Юнчжэ и так уже было бесчисленное множество спортивных достижений, огромный список прочитанных книг, а также внушительный багаж знаний. В общем, позвольте Юнги побыть немного жалким. О, а вот это даже можно назвать забавным. Кто решил, куда будет поступать Юнги? Правильно, Юнчжэ. Даже не родители, а именно Юнчжэ. Близился выпуск из школы, Юнги понятия не имел о том, чем он хочет заниматься (в отличие от Юнчжэ, но об этом позже). И вот, был семейный ужин, все вновь заговорили об университетах и о необходимости поступить в один из вузов страны. И Юнчжэ, проглотив кимчи, как ни в чём не бывало на риторический вопрос отца: «На какой же факультет пойти Юнги?» – заявила: – А, может, Юнги пойти на пианиста в университет искусств? – понятное дело, Юнчжэ тогда ещё не знала, что специальность на самом деле называется «инструментальная музыка», но, главное, она точно передала свою идею. Отец скептически поджал губы, потому что пианист? Вот врач или юрист – это другое дело. Ну, какой-нибудь инженер или менеджер на худой конец. Но музыка? Мистер Мин мог позволить её в качестве увлечения после школы, но никак не в качестве способа зарабатывания денег (то есть он был убеждён, что музыкой вообще ничего нельзя заработать). Но Юнчжэ, почему-то будучи абсолютно уверенной, что Юнги ужасно хочет поступить в университет искусств (на самом деле Юнги просто кивнул головой, промямлил «неплохая идея», посмотрел на свои ладони и подумал, что, в принципе, это не такой ужасный вариант, учитывая, что он вообще хуй знает, куда поступать), начала доказывать отцу, что пианист – очень даже престижно. Она наплела про концерты, про мировые туры (– Ну, Юнги, конечно, хорошо играет, но мировые туры? – критически вставил отец, Юнги же предпочёл пропустить это мимо ушей), про оркестры в театрах и про многое другое. В общем, она нарисовала очень даже хороший и, главное, уважаемый образ пианиста, так что отец в итоге согласился. Юнги честно поблагодарил Юнчжэ, скрыл от всех, что на самом деле этот университет ему нахуй не сдался, но других вариантов не было, поэтому Юнги усиленно начал готовиться к вступительным экзаменам. В итоге Юнги приняли в университет искусств. Куда пошла Юнчжэ? Юнчжэ пошла на юридический. И на самом деле этому есть логическое объяснение. Она же спорила с учителями. И спорила она с ними из-за каких-то фактов, из-за истории и из-за отношения к другим ученикам (скажем так, у сына директора было чуть больше преимуществ, чем у остальных детей). Юнчжэ очень хорошо чувствовала людей. И ей это не только помогало легко вливаться в любую компанию и располагать к себе всех, но и также замечать некую несправедливость, царящую в социуме. Сначала её внимание привлекали только высказывания о том, что девочки глупее мальчиков и что девочкам обязательно нужно родить (желательное не один раз). Потом она подметила различного рода стереотипы, чуть позже – неравенство в зарплатах. Она даже стала больше работать над английским языком, чтобы увеличить количество источников, из которых она могла бы черпать информацию о волнующих её вопросах. Что ж, английский не только открыл ей глаза на всякую сексистскую и гомофобную хуету, но и также на расизм. Количество людей, называющих азиатов «узкоглазыми идиотами», а айдолов «пидорами» оказалось настолько огромным, что Юнчжэ просто не могла в это поверить. В общем, её стремление к справедливости обострилось настолько, что она решила пойти на юрфак, чтобы защищать в судах тех людей, которых не защищают ни законы, ни государство. Родители же просто сказали, что «юрист – это хорошо», и в причины такого выбора профессии вникать не стали. И вот, наступил конец года, Юнчжэ обнималась почти со всей параллелью, Юнги глупо стоял в стороне и отчаянно надеялся на то, что он не выглядит жалко. Вероятно, у него не получилось, но все вокруг оказались достаточно вежливыми, чтобы не подметить это. Юнчжэ и Юнги поступили, куда планировали. У Юнги никаких надежд на саму учёбу не было, он лишь по ночам позволял себе мечтать о том, что он найдёт настоящих друзей, что он с кем-нибудь обязательно познакомится, что он с кем-нибудь найдёт общий язык и что он перестанет быть лишь блеклой тенью своей сестры. А Юнчжэ? Юнчжэ планировала стать лучшей на потоке, уже рисовала себе картины, как она выигрывает дело за делом в суде, как к ней обращаются люди, для которых она является последней надеждой и тому подобное. Да, у Юнчжэ были самые лучшие стремления, но такая любовь со стороны окружающих не могла не повлиять на развитие тщеславия. Она не была эгоисткой, и у неё не было чересчур завышенной самооценки, но всё же в своём успехе Юнчжэ никогда не сомневалась. Возможно, именно поэтому у неё всё всегда получалось. Но прошёл второй год обучения, Юнги так и не встретил лучшего друга, его общение с одногруппниками свелось к приветствиям-прощаниям и коротким обсуждениям преподавателей и домашнего задания на переменах. Юнги чувствовал себя отвратительно, но не показывал виду, а всю злость направлял на дополнительные самостоятельные занятия, которые хотя бы приносили плоды (слабое, но утешение). Юнчжэ тоже ждало разочарование. Она поняла, что если у них в законодательстве хуёвые законы, то она при всём своём желании помочь совершенно бессильна. Она столкнулась с консервативной системой, с недоверчивым и пренебрежительным отношением к себе и к своим одногруппницам (в это время мужская половина группы постоянно получала комплименты даже за то, что было сделано девушками (очевидно, эти красивые, но глупые создания самостоятельно ни на что не способны)). Юнчжэ обозлилась, разругалась с большей частью преподавательского состава (вся часть состояла исключительно из мужчин, но это так, к слову), не сказав ничего родителям, забрала документы и поступила на журналистику, рассудив, что эффективнее будет привлекать внимание людей, ведь только общественный резонанс способен заставить власть что-либо изменить. Родители о решении своей дочери узнали только после того, как Юнчжэ была зачислена на первый курс. Несколько неделей они ругались, кричали, угрожали, но Юнчжэ уже отчислилась, уже успешно сдала экзамены и уже попала в заветный список поступивших, так что родителям оставалось только смириться. На журфаке Юнчжэ разошлась на всю: она участвовала во всевозможных конференциях, писала статьи, волонтёрила и начала вести собственный блог, в котором говорила о домашнем насилии, о том, какие законы стоит принять, какие – отменить; о протестах в соседних и не очень странах; о системе чего бы то ни было в других государствах; она критиковала гендерную теорию, защищала женщин, выступала за легализацию однополых браков, за запрет проституции и за много чего ещё. И примерно с этого момента ей начали писать всякое дерьмо и угрожать тем, что на неё напишут заявление в полицию. Из-за последнего Юнчжэ даже была рада, что два года отучилась на юридическом. Что в это время делал Юнги? С завистью смотрел на вечно активную, куда-то спешащую и проживающую жизнь на полную сестру. А также учил теорию музыки, играл по несколько часов каждый день на фортепиано и с омерзением смотрел на ноты. Ах да, ещё он чувствовал себя убогим дерьмом, когда просматривал истории в инстаграме своих знакомых. Потому что все с кем-то гуляли, где-то пили, куда-то ездили и просто, блять, имели друзей. Юнги даже некому было рассказать о том, какой классный фильм он посмотрел на Netflix. Охуенно, правда? Не жизнь, а ёбанная сказка. Хотя, может, это и правда сказка, в которой Юнчжэ – главная героиня, а Юнги – её младший брат, который появляется всего лишь на парочке страниц только с одной целью: более точно раскрыть образ Юнчжэ. В общем, всё было максимально хуёво. Однако у Юнги был один яркий момент в жизни. Когда его выгнали из дома. Вероятно, это неудивительно, но Юнчжэ сыграла в этом немаловажную роль. Точнее, с неё всё и началось. Они тогда сидели вместе, Юнчжэ настойчиво спрашивала Юнги о том, почему за столько лет в университете он так себе никого и не нашёл. Потом она начала рассказывать про своих одногруппниц, хвалить их, говорить о том, как они все умные, какая у них хорошая речь и как они все убеждены в том, что парень-музыкант – это пиздец, как горячо. Юнги кивал головой, не смотрел на сестру и лишь вежливо отвечал, что «да, *имя одногруппницы Юнчжэ* очень милая». Наконец Юнчжэ надоели этот повторяющийся из раза в раз ответ, и она в наигранном отчаянии и раздражении воскликнула: – Какие девушки тогда тебе нравятся вообще? Я просто хочу, чтобы мой брат с кем-то встречался и не был таким одиноким, – на этом моменте она надула губы, а Юнги смутился и начал судорожно придумывать ответ. Почему придумывать? Ох, наверное, Юнги забыл упомянуть. Ему нравились мужчины. А о том, что Юнги не с кем было поговорить, уже было сказано. Так что да, о том, что Юнги – гей, никто не знал. А потом Юнчжэ пошутила (она действительно говорила это не всерьез): – Может, тебе нравятся мальчики? – и она подмигнула, а после начала громко и заливисто смеяться. Правда, смех практически сразу оборвался, ведь Юнги совершенно не умел врать, тем более Юнчжэ. А Юнги испуганно вздрогнул, замер и широко распахнутыми глазами уставился на свою сестру. Юнчжэ не была глупой. Она сильно удивилась, несколько мгновений не могла что-либо сказать (а чтобы Юнчжэ нечего было сказать? Такое практически невозможно). Затем она несколько раз переспросила «правда?», потом попыталась справиться с удивлением и поспешно начала заверять Юнги, что это нормально, что всё в порядке, что она всё равно будет его любить. И закончила свою речь Юнчжэ тем, что со смешком сказала: – Что ж, тогда давай я расскажу тебе о своих одногруппниках. Наверное, в тот момент Юнги почувствовал облегчение. Конечно, умом Юнги понимал, что Юнчжэ не будет против (не даром же он читает её вполне себе прогрессивный блог). Но Юнги стеснялся сам себя, и сам себе не мог признаться, что ему вполне себе нравятся мужские члены. Он не то, что боялся, он даже не думал говорить об этом кому-то (хотя, будто ему было кому говорить). Но, в общем, Юнчжэ узнала. Юнги было приятно осознавать, что кто-то теперь в курсе его предпочтений. И скоро всё стало, как прежде. Разве что Юнчжэ чаще стала присылать Юнги фотографии айдолов и актёров с таким вот «;)» смайликом на конце. И всё было хорошо. И Юнги спокойно жил дальше, пока Юнчжэ не решила, что стоит рассказать родителям. Сказать, что Юнги был против, – это ничего не сказать. Юнги никогда не ругался с сестрой, но тут он еле сдерживал себя. Юнги пытался ей объяснить, что да, возможно, мама отреагирует ещё как-то нормально (ну, то есть не попытается убить Юнги), а вот отец… Что ж, меньшее, что может сделать отец, – это выгнать Юнги из дома. Но Юнчжэ и слушать об этом не хотела. Она хотела изменить мир к лучшему, и она была наивно убеждена, что если она поговорит с отцом, то всё будет просто прекрасно. Юнги считал совершенно по-другому. Но Юнчжэ никогда ни перед чем не останавливалась. И в тот раз она не остановилась тоже. Сперва она просто заводила разговоры о геях за столом. Отец злился, говорил, что «такое нечего выставлять»; что «если хотят в жопу долбиться, то пусть будут делать это дома, а не кричать об этом на улицах»; ну, и всякое в таком роде. Юнчжэ же с ним спорила: говорила, что это нормально; что гомосексуализм – не болезнь; что нельзя начать любить людей своего же пола, лишь увидев, как два парня или две девушки целуются. Отец слушать это не хотел. Он лишь злился и демонстративно уходил из-за стола. Но Юнчжэ упорно поднимала эту тему, игнорировала красноречивые взгляды Юнги и матери (миссис Мин отчаянно пыталась избежать скандала). В какой-то момент, когда Юнчжэ будто бы «просто к слову» отметила, что какой-то там учёный был геем, мистер Мин не выдержал, вскочил со стула и буквально прокричал: – Да что ты заладила про этих? Ну сколько можно уже твердить одно и то же! Юнчжэ опешила, удивлённо приоткрыла рот, а когда она вдохнула воздух, чтобы ответить, то миссис Мин испуганно промолвила: – Юнчжэ-а, неужели тебе нравятся девочки? Юнги подавился едой, испуганно перевёл взгляд с сестры на родителей и обратно, нервно ожидая развязки. У него скрутило живот, а горло зажало предчувствие какого-то огромного и неизбежного пиздеца. Мистер Мин не мог произнести ни слова, ошарашенно уставился на такую же удивлённую Юнчжэ (такого поворота никто не ожидал, но, в принципе, вопрос был логичным, учитывая, что последние пару месяцев Юнчжэ говорила только о гомосексуальности и о том, как она не должна порицаться обществом и четой Мин в том числе). А потом Юнчжэ, простодушная, наивная и желающая всего самого лучшего Юнчжэ как ни в чём ни бывало сказала: – Ох, мама, мне мальчики нравятся. Как и Юнги. Юнги никогда не матерился при родителях, но он отчётливо помнит, что в тот момент он сказал: – Блять, Юнчжэ. Дальше всё развернулось по вполне стандартному гомофобному сценарию: мистер Мин вспылил, покраснел, озверел, закричал, набросился на Юнги; миссис Мин подняла испуганный визг, а Юнчжэ безуспешно пыталась как-то исправить весь этот пиздец. Если вкратце, то Юнги разбили нос, его вытолкнули из квартиры, обматерили и, перед тем как закрыть дверь, добили: – Раз ты такой, то можешь сюда больше не возвращаться. У Юнги не было денег, сменной одежды и даже зарядки. Он оказался на лестничной площадке в спортивных штанах, кофте (на дворе был ноябрь), с телефоном, который был в кармане, и босиком. Юнги не к кому было пойти. И он лишь глупо смотрел на закрытую перед ним дверь, ещё не в силах осознать происходящее. Вот час назад всё было ещё относительно идеально, а теперь у него кровь на лице и ни малейшего понятия, о том, что будет дальше. Юнги простоял так довольно долго. А потом, привычно сгорбившись и положив руки в карманы, побрёл к ближайшему мотелю, радуясь, что на дворе двадцать первый век и он может расплатиться при помощи телефона. Юнги не хотели обслуживать (Юнги не винит девушку на ресепшене, в конце концов, парень с разбитым носом и босиком в конце осени точно не внушает доверия), но он честно оплатил номер, так что ему недоверчиво, но всё же дали ключи. И Юнги бессмысленно сидел на кровати в убогой маленькой комнатке, тупо смотря на свои посиневшие, грязные ноги, когда его телефон, совсем недавно оповестивший о недостаточном количестве зарядки, зазвонил. Это была Юнчжэ. Она плакала, извинялась, чувствовала себя ужасно виноватой и просто ужасно. Она дрожащим и срывающим голосом спрашивала, где Юнги; обещала приехать, помочь и самой уйти из дома. В итоге на самом деле это Юнги успокаивал Юнчжэ, хотя должно было быть по идее наоборот. Но вполне вероятно, что Юнги как раз и не опустился в пучину отчаяния, ненависти к себе, родителям и сестре, потому что эту самую сестру нужно было привести в себя. Они проговорили довольно долго, но потом телефон оповестил Юнги о пяти процентах зарядки, так что ему пришлось сбросить трубку и скинуть свой адрес Юнчжэ. И Юнги снова оказался окутан тишиной и одиночеством. Он сидел неподвижно, и взгляд его был тупым и безжизненным. Создавалось впечатление, будто бы вся жизненная сила Юнги уходила на то, чтобы понять и принять происходящее, и поэтому его организм физически не был в состоянии делать что-либо, даже лечь. Юнги и стук в дверь услышал не сразу. А потом звук прорвался в его сознание как-то громко и неожиданно. Юнги вздрогнул, испуганно посмотрел на дверь, из-за которой слышался дрожащий голос Юнчжэ. И когда Юнги открыл дверь, то рядом с сестрой стояла и девушка с ресепшена (правда, Юнги бы даже не мог сказать, та же эта девушка, которая принимала его, или другая) с недоверчиво поджатыми губами, ведь Юнчжэ пыталась достучаться до брата довольно долго. Но девушка лишь убедилась, что они знают друг друга, и напомнила, что если Юнчжэ останется здесь ночевать, то тогда нужно будет доплатить. Юнчжэ и Юнги бездумно соглашались со всем, что говорила девушка, лишь бы она поскорее ушла. И когда это наконец произошло, то Юнчжэ метнулась вперёд и с силой обняла Юнги, притягивая его к себе ближе за шею. Юнчжэ заревела с новой силой, она, не переставая, повторяла «прости меня» и «это я виновата». Она говорила что-то ещё, беспорядочно, всхлипывая и проглатывая большую часть слогов. Юнги провёл сестру в комнату, усадил её на кровать, но Юнчжэ не отпускала его, и Юнги пришлось сесть рядом с ней. Было неудобно, но Юнги всё равно продолжал обнимать Юнчжэ, позволяя ей мочить воротник кофты. Юнги просто успокаивающе водил ладонью по её спине и устало молчал. Говорить что-то утешающее было бы глупо: во-первых, Юнги бы соврал, во-вторых, это немного эгоистично, но пострадал больше всё-таки Юнги. В конце концов, это его выгнали из дома. Спустя какое-то время Юнчжэ успокоилась, с испугом обнаружила кровь на лице брата, захлопотала, заметалась по комнате, убежала в аптеку, вернулась и, наверное, обрабатывала нос неоправданно долго только для того, чтобы отсрочить момент неизбежного разговора. Но момент всё равно наступил. Юнчжэ начала настаивать на том, что ей тоже надо уйти из дома; что она будет жить с Юнги и что они как-нибудь справятся. Но Юнги не согласился, потому что впервые именно он смотрел чуть шире (то есть куда-то за пределы собственной обиды). Юнги понимал, что он доучивается последний год; что за его образование уже заплатили; и что хотя бы из-за учёбы он может не переживать. Но Юнчжэ же переступала, и ей же предстояло провести ещё несколько лет в университете. И это было очевидно – если Юнчжэ уйдёт вместе с Юнги, то ни о каком факультете журналистики она может и не мечтать. Конечно же, и она бы, и Юнги работали, но они даже вдвоём не были бы в силах насобирать необходимую сумму. Разумеется, Юнги в качестве аргумента привёл не только образование. Он напиздел какую-то хрень о том, что если Юнчжэ останется с родителями, то у Юнги будет ещё шанс вернуться в семью, а у его отца – как-то принять факт того, что его сын – гей. Юнги использовал всю силу своего убеждения (которой он даже не обладал), чтобы заверить Юнчжэ: ей не стоит приносить себя в жертву, ведь от этого никому не станет лучше, а сама она только пострадает. Юнчжэ неохотно, но согласилась. И, наверное, то, что каждый человек хотя бы немного, но эгоистичен, – на самом деле правда. Юнчжэ с детства хотела чего-то добиться, она обожала свою роль прелестной дочери, замечательной подруги и старательной ученицы. И если бы она осталась с Юнги, то всё это бы испарилось. Да, возможно, тогда бы Юнчжэ стала идеальной сестрой, но её амбиции не позволили бы ей ограничиться только этим. Юнчжэ – одна из лучших на потоке; у неё собственный блог; у неё довольно приличное количество людей, восхищающейся ею и верящих в то, что у Юнчжэ идеальная жизнь. Юнчжэ всегда была гордостью родителей, и да, пусть она с ними ругалась хотя бы из-за того же перепоступления, родители перед соседями, родственниками или приятелями расхваливали именно Юнчжэ. Звездная минута Юнги ограничивалась всего лишь одной сюитой. В общем, Юнчжэ была тщеславной. Она хотела сделать мир лучше, и поэтому она не могла позволить себе разрушить свой собственный. И хоть именно Юнги уговаривал Юнчжэ остаться с родителями, когда Юнчжэ ушла, Юнги почувствовал, как ему внутри всё скрутило от обиды и злости. И ему пришлось очень хорошо постараться, чтобы заглушить в себе желание быть с Юнчжэ. Ведь у Юнги была только она одна, но Юнги самолично закрыл за ней дверь. Юнчжэ ещё долго чувствовала себя виноватой. И именно поэтому она часто приезжала к Юнги и, поскольку Юнчжэ понимала, что Юнги ни за что не возьмёт у неё денег, то она будто бы «дарила» или «отдавала ненужные вещи», приносила еду, необходимые для жизни хозтовары и даже купоны на скидки в продуктовые. Юнчжэ вообще приезжала довольно часто. Они сидели в крохотной комнатушке (единственное, на что у Юнги хватало денег), разговаривали и пытались делать вид, что всё нормально. Юнчжэ, кстати, постоянно избегала всяческих упоминаний о родителях, о семье и о случившемся. Зачастую это приводило к неловко оборванным фразам и потупленным в смущении глазам. Юнги это ужасно раздражало. Он что, по мнению Юнчжэ, должен был начинать плакать всякий раз, когда кто-то говорил, что у него есть отец? Юнги злился, но молчал, не желая поднимать как-то эту тему и переучивать Юнчжэ. В конце концов, до этого всё всегда было наоборот. Юнги кое-как закончил университет, его оценки резко упали (неожиданная необходимость найти работу знатно подпортила ему успеваемость), но преподаватели, привыкшие к тому, что Юнги всегда был старательным, иногда шли навстречу и позволяли сдать домашнее задание на день позже дедлайна. За это Юнги им безмерно благодарен. Так что Юнги сумел получить диплом. И в заветный день его поздравила только Юнчжэ, пришедшая с красивым букетом и слезами гордости на глазах. Больше ни от кого Юнги не получил даже сообщения. После выпуска Юнги вздохнул с облегчением, потому что хотя бы одно препятствие было позади. И он практически сразу устроился в оркестр в театр (за восхитительные и представляющие Юнги в наилучшем свете рекомендации спасибо одному из преподавателей, пожилому, низкому, скрюченному мистеру Чхве, у которого с живостью порхали только пальцы рук над клавишами, а всё остальное тело было слабым и неповоротливым). Юнчжэ даже честно сходила на несколько опер, где в оркестровой яме сидел никому незаметный Юнги и играл. И примерно в это же время Юнги заметил, как Юнчжэ начала отдаляться. Она будто бы успокоилась, убедилась, что её дорогой братишка нашёл себе место в жизни, поверила в сказку о том, что Юнги счастлив и не одинок (наверное, это не будет каким-то большим откровением, но на работе Юнги тоже не встретил людей, которым он мог бы быть дорог), и… исчезла. Юнги будто бы отыграл свою роль брата, нуждающегося в помощи (Юнчжэ всегда была убеждена в том, что без неё Юнги бы пропал. Хотя, не то, чтобы её убеждение было совсем уж безосновательным). И вот, жизнь Юнги «устроилась» и начала подходить под все параметры «нормальной», и Юнчжэ медленно, но всё же испарялась. Нет, они всё же изредка встречались, периодически созванивались и списывались, и Юнчжэ даже регулярно присылала видео с котами брату в инстаграме. Но у Юнчжэ был целый мир, нуждающийся в изменениях. У неё была учеба, был блог, появилась практика в журнале, а после практики – место в этом самом издательстве. Она спорила со всеми в интернете, подписывала всевозможные петиции, сталкивалась с огромным количеством ненависти и боролась со злом. Юнчжэ была уверена: она необходима целому миру. И поэтому в её мире не хватило место Юнги. И Юнги будто бы мог быть частью её жизни, когда его нужно было защищать: от сверстников, родителей, учителей, одноклассников. Юнчжэ вечно нужно было кого-то спасать и против чего-то выступать, чтобы чувствовать собственную значимость. Так что на самом деле нет ничего удивительного в том, что в итоге Юнги перестал что-либо значить для неё.

II

О том, что в соседнюю с Юнги квартиру скоро въедет новый жилец, Юнги узнаёт от милых пожилых женщин, которые почти всё своё свободное время проводят где-нибудь в парках и обсуждают всех своих многочисленных знакомых. Если честно, Юнги не понимает, откуда взялись суждения о том, что к старости память ухудшается, потому что эти женщины в курсе всего и обо всех, в то время как Юнги максимум может узнать в лицо тех, кого наиболее часто встречает у лифта или на лестничной площадке. И эти женщины лучше любых шпионов собирают сведения, делятся ими друг с другом и выдвигают различные гипотезы. И делают они перерыв только раз в году: когда начинается период заготовки кимчи и к ним приезжают невестки или дочери, которых нужно поучать, упрекать и учить. В общем, Юнги узнаёт, что в пустующую уже пару месяцев квартиру скоро въедет молодой мужчина «приятной наружности, интеллигентный, вежливый, доброжелательный, немного неуклюжий, но очень начитанный и с прекрасной речью, в очках, с крашенными волосами (единственный его минус, по мнению других соседок Юнги) и дорогими часами». Юнги был представлен подробный портрет этого нового жильца «из первых уст» (у кого-то есть знакомая, у которой есть муж, у которого есть брат, который работает риэлтером и который и подобрал эту квартиру тому мужчине). Не то, чтобы Юнги было это интересно, но он просто поздоровался из вежливости, а дальше его как-то не спрашивали о том, хочет он знать это или нет. Так что Юнги не удивляется, когда в субботу, стоя на кухне и помешивая кофе чайной ложкой, он видит на улице грузовик, из которого достаются, достаются и достаются различные коробки. Юнги даже замечает того парня, стоящего в светлой чистой одежде и растерянно поправляющего очки, когда к нему подходил кто-то из рабочих. Позже Юнги выходит из квартиры, потому что ему (к сожалению) надо на работу (да будут прокляты эти оперы и мюзиклы по выходным). И он сталкивается со своим новым соседом. Тот заботливо держит горшок с каким-то пышным растением в одной руке, одновременно пытаясь найти что-то другой в одной из многочисленных коробок. Он не сразу замечает Юнги и даже вздрагивает, когда Юнги же решает побыть гостеприимным и сказать: – Здравствуйте. Только заехали, да? – это же пиздец очевидно, что он только заехал, но о неспособности Юнги нормально социализироваться уже было сказано. Сосед расторопно оборачивается, чуть не роняет цветок, кланяется и с широкой улыбкой представляется: – Ким Намджун. Да, вот только поднял все вещи на этаж. Потом Юнги делает замечание по поводу большой коллекции маленьких кактусов, выяснеет, что у всех этих зелёных колючих растений есть имена. Они немного обсуждают удачное расположение дома (совсем рядом есть хороший парк), Юнги рассказывает, где находятся ближайшие продуктовые, а потом ссылается (вполне обосновано) на работу и, ответив на последующий за этим вопрос о его роде деятельности и получив восторженное «О, вы тоже занимаетесь музыкой! Я – продюсер», уходит, сложив вполне себе благоприятное впечатление о Намджуне. Благоприятное впечатление со временем не портилось: Намджун всегда здоровался, легко заводил и поддерживал эти всратые small talk и походу искренне восхищался, когда Юнги рассказал, что играет на фортепиано. Не то, чтобы они прямо общались, но столкновения на лестничной площадке или в продуктовом были довольно частым делом, так что, хоть они и не пили дружески пиво по вечерам пятницы, они вполне комфортно чувствовали себя рядом друг с другом. Намджун очаровал и других жильцов дома: даже самая строптивая женщина, которую немного побаиваются её же собственные внуки, оказалась повержена, когда Намджун попытался помочь молодой маме с коляской, но в итоге только со второго раз смог открыть дверь в подъезд. И, признаться, ничего особо в жизни Юнги не изменилось, в его рутину просто добавился ещё один человек, с которым можно здороваться, немного разговаривать о всякой незначительной херне и у которого в случае чего можно попросить соль. И на самом деле больше всего времени Юнги проводил за фортепиано. Нет, конечно, он искренне любил музыку и играть, хотя годы учёбы, нелюбимая работа и тошнотворные практики, во время которых первая скрипка постоянно выёбывалась, а флейта ругалась из-за меленького количества партий, привили определённое отвращение даже к нотам. Но в свободное время, когда Юнги спокойно мог бы с кем-то гулять, встречаться, пить пиво или хотя бы банально просирать несколько часов в инстаграме или за просмотром не блещущих оригинальностью сериалов, Юнги всё равно садился за маленькое пианино и тренировался, сочинял простенькие мелодии (кто из музыкантов не сочинял хотя бы раз какой-нибудь незатейливый мотив?) и всячески убегал от мыслей в своей голове. А мыслей у него было много. О том, что поскольку Юнги не писал первым, они уже полторы недели не общались с Юнчжэ; о том, что он очередные выходные провёл, безвылазно сидя дома; о том, что ему тупо не с кем поговорить; о том, что на репетиции на него снова кричал дирижёр и о том, что Юнги устал от пренебрежительного отношения артистов театра к музыкантам. Так что Юнги вечером воскресенья (у них был какой-то детский спектакль днём, так что у Юнги выдалось много свободного времени) садится за пианино, начинает бездумно нажимать на клавиши, проигрывает заученные давным-давно отрывки известных произведений и даже одну особенно полюбившуюся ему арию. А потом Юнги совершенно случайно вспоминает о почти законченной им мелодии: она нежная и светлая, но в то же время печальная и будто бы зовущая что-то, что никогда не придёт. Музыка совсем простая, даже в исполнении: в ней много пауз. Но если продлить эти мгновения тишины хотя бы чуть-чуть, то всё волшебство разрушается. И Юнги проигрывает созданное им несколько раз, думает о том, что в конце всё как-то обрывается и что нужно какое-то логическое завершение. И у Юнги начинает что-то получатся: у него вырисовывается какая-то цельная картина, он точно знает, чего хочет, и просто подбирает необходимые для этого ноты. И Юнги проигрывает различные пробные версии, по ходу дела меняет что-то ещё в начале и в середине, и чувствует даже нечто вроде удовлетворения, когда ему принимаются настойчиво звонить в дверь. Юнги встаёт поспешно, так, что даже ударяется о свою собственную ногу, и знатно удивляется, увидев Намджуна. Намджун обычно выглядит собрано, и хоть его одежда не смотрится как-то чересчур или официально, но всё же довольно стильно, опрятно и, как любят выражаться «эксперты» из социальных сетей, современно. Также Намджун обычно спокоен и приветлив, а сейчас же он смотрит как-то взволнованно, бешено и ужасно потеряно. Юнги мешается и думает, что у Намджуна прорвало трубу или что-то загорелось, и даже начинает испуганно вспоминать номер экстренной службы. Но Намджун выдыхает и отрывисто и бессвязно (хотя его речь всегда была плавной и хорошо поставленной) хрипит: – Сейчас… ты играл… Я слышал… Что это было? Откуда? Ты играл… я слышал.., – он тяжело дышит, и его зрачки неестественно расширены. И Юнги довольно долго молча смотрит, исступлённо вцепившись в дверной косяк. Намджун продолжает что-то лепетать, даже слегка краснеет, понимая, что он выглядит немного странно. И он пытается как-то исправится: – Просто я услышал… И это так… Так красиво… Вот… А сейчас, понимаешь, у меня… В общем. Я же музыкальный продюсер… И это. Ну как бы да… понимаешь? А эта музыка… Не мог ты сыграть мне её? – и последнее предложение, которое иронично является и первой цельной фразой за весь этот монолог, выводит Юнги из состояния оцепенения. – Да это я сочинил. Дома всё равно делать особо нечего, – Юнги пожимает плечами, с удивлением следит за тем, как вытягивается в неверии лицо Намджуна, и, почёсывая затылок, предлагает: – Можешь зайти, если хочешь, я тебе сыграю. Правда, я ещё не довёл до ума концовку, но… – Юнги не успевает договорить, потому что Намджун поспешно, нетерпеливо и даже немного яростно соглашается. Они заходят в квартиру, у Юнги быстро мелькают мысли о том, что у него виднеется пыль на полках и что у него развешано постиранное постельное бельё. Но он успокаивает себя тем, что Намджун, увидев простенькое пианино в углу комнату, больше ни на что не смотрел. Он лишь как-то растеряно кивает, когда Юнги предлагает ему сесть за диван. Сам же Юнги, задев ногой пианино, садится за инструмент, ведёт неуютно плечами, потому что он прямо чувствует чужой взгляд. Юнги нервно усмехается: – Ты хочешь, чтобы я сыграл тебе? Да, ну, как я сказал, я ещё не закончил, – но Юнги сам прерывает свои оправдания, потому что Намджун смотрит на него с таким нетерпением и восхищением, что Юнги просто начинает. Сперва он немного нервничает. Да, хоть он и артист, но на него обычно направлен только острый взгляд дирижёра, в то время как внимание зрителей полностью сосредоточено на происходящем на сцене. Но его пальцы сами находят нужные клавиши и нужные моменты для их нажатия, так что Юнги вскоре расслабляется, позволяя себе спокойно играть то, что он прекрасно знает и что он сочинил сам. Правда, чем ближе становится концовка, тем больше нервничает Юнги: да, хоть он и работал над завершением мелодии, сама композиции ещё недоработана. Так что когда музыка не самым красивым образом прерывается, Юнги криво усмехается (он думает, что если сам над собой посмеётся, то не будет выглядеть так убого в глазах Намджуна и ему не будет слишком обидно, когда Намджун скажет, что всё это посредственное говно). И Юнги чешет затылок и думает, что сказать, но Намджун хрипло выдыхает: – Можешь… Можешь сыграть ещё раз? Пожалуйста? Юнги в удивлении поднимает на него глаза, ведь ему казалось, что Намджун разбирается в музыке и у него есть вкус. А то, что Юнги сыграл? Так, простенькая грустная мелодия, и то, даже незаконченная. В интернете люди нажимают на три клавиши и у них звучит намного лучше, чем эта композиция. Но Юнги лишь неуверенно тянет «да», недоверчиво сузив глаза, пару мгновений смотрит на Намджуна и, подумав, что последнему сегодня явно нездоровится, начинает играть снова. Когда Юнги заканчивает, он сразу же оборачивается посмотреть на Намджуна. У того взгляд устремлён на ладони Юнги, спокойно лежащие на клавишах, не нажимая на них. И у Намджуна всё лицо сосредоточено, и Юнги даже не может прочитать какие-либо эмоции на нём. И Намджун так сидит довольно долго, нахмурившись и будто бы усиленно о чём-то думая. У него сжаты челюсти, и выглядит он даже немного пугающе. И Юнги не решается нарушить тишину, а лишь скромно сидит на маленьком стульчике перед пианино, не зная, куда себя деть и что ему вообще делать. Когда Намджун заговаривает, голос его звучит низко, хрипло и решительно: – За сколько я могу у тебя купить эту сонату? Юнги давится воздухом, его глаза расширяются, и он в неверии устремляет взгляд на Намджуна, который выглядит совершенно серьёзно: – Двести пятьдесят тысяч? Триста? Давай, Юнги, назначь свою цену. Но Юнги может лишь задушено выдохнуть: – Что? Намджун вскакивает с дивана, начинает ходить по комнате и махать руками, показывая всё время то ли на Юнги, то ли на пианино. Он тяжело дышит и выглядит нездорово-безумно: – Ох, Юнги. Я же продюсер, ты же знаешь. И не то, чтобы у меня сейчас этот пресловутый творческий застой. Хотя, кого я обманываю? Нихера сочинить не могу уже несколько недель. Дедлайны горят, а альбом должен выйти совсем скоро. И я вообще не ебал, что мне делать, – Намджун говорит быстро и агрессивно. И Юнги с удивлением отмечает мат в его речи, хотя до этого слова «полный» и «не совсем компетентный в этом вопросе» были самыми жёсткими в его лексиконе. – А тут, прихожу домой и слышу это. Это! – тут Намджун снова показывает на пианино, и его губы дрожат из-за охвативших всё его тело эмоций. – И это именно то, что мне нужно! Нежная, грустная мелодия, в которой отражается тоска по чему-то безвозвратно потерянному, – тут Намджун начинает немного покачиваться, и он говорит голосом профессионального диктора, объясняющего давно уже установленный концепт. – И именно трепетное фортепиано может стать основой для песни! Я тебе говорил про песню? Нет? Сейчас объясню. Основная мысль альбома заключается в том, что молодой человек прощается с ускользающей от него молодостью. Да, конечно, у него впереди ещё вся жизнь со своими безграничными возможностями и даже, возможно, счастьем. Но молодость? Юношество? Эти светлые прекрасные годы, про которые столько сказано, столько написано? Они уходят. И, кажется, что самая главная, самая лучшая глава жизни заканчивается. И что вся остальная книга будет состоять лишь из воспоминаний. Из воспоминаний о потерянной и потраченной вовсе не на то молодости, – Намджун болезненно заламывает брови и неожиданно кажется каким-то разбитым и потерянным. И он смотрит на Юнги с каким-то проблеском надежды: – И все эти мысли, переживания, вся эта грусть, тоска, все эти невыплаканные слёзы, они должны выразиться под эту музыку, понимаешь? Намджун смотрит Юнги прямо в глаза, а сам Юнги будто бы оцепенел: он неподвижно сидит на стуле, и у него в голове только одна мысль, которую он даже невольно озвучивает: – Ты серьёзно? Потому что Юнги не верится, что эта мелодия, сочинённая им за три вечера, простая, с избитым мотивом, мелодия ни о чём, мелодия, лишённая какой-либо художественной ценности (ведь её же написал Юнги, Юнги, какой-то пианист из театра без таланта, но с достаточно большим количеством времени, потраченным на тренировки, за плечами) вызывает у Намджуна такие чувства. И эту сонату (у Юнги даже язык не поворачивается назвать это сонатой, слишком много чести) хотят купить? Да за неё и два доллара не дадут, а Намджун предлагает триста тысяч вон и выглядит он так, будто бы готов отдать в разы больше. – Пожалуйста, Юнги, – Намджун как-то резко садится на диван и с мольбой произносит: – Твоя музыка – именно то, что нужно. Я как услышал, так сразу подумал, что вот оно. И хоть я атеист, но мне даже на мгновение показалось, что это какое-то знамение. Юнги, эту музыку должны услышать. Юнги растеряно заламывает пальцы и с трудом размыкает пересохшие губы. Намджун говорит горячо и пылко, но: – Это же всего лишь какая-то мелодия, Намджун. И Намджун выглядит действительно оскорблённым, и он задыхается от возмущения, потому что: – Это не всего лишь какая-то мелодия, Юнги! Ты же тоже музыкант. Разве ты не хочешь, чтобы твою музыку услышали люди? – тут Намджун начинает пытаться надавить на тщеславие Юнги, не зная, что этого тщеславия у него никогда не было. Юнги хотел в этой жизни только одного: быть кому-то нужным, но даже с этим он проебался. А музыка никогда не была для него смыслом жизни, а всего лишь её частью, помогающей иногда от всего сбежать. Но Намджун не знает всего этого, да и откуда он бы мог? – Это будет хитом! Я тебе обещаю, – но, видимо, Намджун замечает, что его слова не действуют на Юнги, поэтому он решает попробовать зайти с другой стороны: – Давай ты подумаешь пару дней над моим предложением, а потом скажешь мне ответ? Желательно, положительный? Тебе же заплатят за то, что ты сделал изначально совершенно бесплатно, и к тому же твоё имя обязательно укажут в кредитах к песне. Так что подумай об этом, ладно? А я зайду к тебе, – Намджун смотрит на свои часы, у которых на циферблате указана ещё и дата и день недели. – В среду, хорошо? Юнги просто кивает головой, а потом закрывает за Намджуном дверь, не зная даже, о чём ему думать и что чувствовать. Юнги сидит на кровати и смотрит в открытое диалоговое окно. Как только Намджун ушёл, у Юнги появляется огромное желание с кем-то поделиться всем, что произошло. Ведь Юнги никогда даже не думал, не представлял, что такое может случиться. Но такое случается, и Юнги не знает, как поступить. И ему хочется кому-нибудь всё рассказать, кого-нибудь послушать и кому-нибудь довериться. И Юнги хватает телефон, видит список диалогов и, читая каждое имя, шепчет: – Нет. Вот общий чат с оркестром, вот чат с директором, вот чат с женщиной из бухгалтерии. Вот чат с виолончелистом, Ким Пёнхо, с которым они даже пару раз пили соджу после работы, но с которым отношения так и не перешли на следующую ступень после «коллеги по работе», да и вряд ли когда-нибудь смогут перейти. А вот переписка с Юнчжэ. И вроде бы Юнги понимает, что сестра будет рада его сообщению и что она его не пошлёт, но писать ей совершенно не хочется. Ведь Юнги и так заранее знает, как всё пройдёт: Юнчжэ воскликнет: «Юнги!» – засмеётся, спросит про театр, удовольствуется ответом «нормально» и начнёт щебетать об издательстве, о своём каком-нибудь новом проекте, о каком-то несправедливом решении суда и некорректном высказывании политика. И, наверное, для процветания общества и нужны такие люди, как Юнчжэ, которые борются с несправедливостью и защищают, как сраные Робин Гуды, бедных и несчастных. И, возможно, Юнги немного эгоист, раз он в душе не ебёт о проблемах мировой экономики, о той истории пожилой женщины, живущей в деревне и не имеющей денег; о говняном отношении людей друг к другу, но у Юнги у самого нет жизни, которую он мог бы посвятить борьбе со злом. Да и вот Юнчжэ посвятила. И незнакомые люди, заполонившие её директ в инстаграме с просьбами о помощи, оказались для неё важнее собственного брата. Нет, Юнги правда эгоист. И пусть он тоже делает что-то хорошее: вот даже в приюты переводит деньги и иногда приходит туда помочь волонтёром (и бесстыже воспользоваться возможностью почесать за ушком всех хороших мальчиков и девочек), Юнги убеждён: иногда можно отказаться переводить статью с английского о до сих пор процветающем в двадцать первом веке трудовом рабстве, чтобы встретиться с братом и отпраздновать ваш общий день рождения. И Юнги правда обидно, ведь он всегда ставит Юнчжэ на первое место: отмазывается от репетиций; отвечает на сообщения, даже когда ужасно хочет спать; едет на другой конец города, если ей плохо. И да, Юнги знает, что Юнчжэ на него не насрать; что Юнчжэ добрая и что она искренне любит его. Но ей всегда кажется, что с Юнги ещё успеется, а с проектом/статьёй/благотворительной акцией и чем бы то ни было ещё – нет. Поэтому Юнги отбрасывает телефон в сторону, ложится на кровать, смотрит на потолок и вообще не знает, что делать.

***

Намджун, как и обещал, приходит в среду. Юнги растерянно открывает дверь, предлагает выпить чаю, чтобы потянуть время. Намджун соглашается, рассудив, что переходить сразу к делу – как-то неприлично. Поэтому они садятся за столом, Юнги разливает кипяток в чашки и протягивает гостю печенье. Юнги неловко спрашивает что-то о том, как у Намджуна прошёл день. Намджун смеётся, но позволяет разговору утечь немного в другую сторону. А Юнги сидит напротив него, заламывает пальцы и понимает, что до сих пор не решил хоть что-то. А решить же надо. Ведь Юнги не хочет напрягать Намджуна и тянуть его время. Может, просто согласиться? Отдать права на эту хрень, названную Намджуном музыкой, и больше не вспоминать об этом? Какой из Юнги композитор вообще? Он так, пианист среднего уровня без каких-либо амбиций. Он всего лишь часть оркестра театра, о нём никто не знает, и он никому не нужен. И если уж Намджуну так понравилась эта мелодия, то пусть забирает её, и дело с концом. – Так, Юнги, – Намджун прочищает горло и нервно ведёт плечами. – Ты подумал о моём предложении? И Юнги давится воздухом, и неожиданно понимает: всё это время он молчал, сидел, нахмурившись и пытаясь решиться на то, о чём он никогда даже не смел и думать. – Да, – задушено хрипит Юнги. У него сжимает виски от того, как много мыслей и с какой скоростью проносится в его голове. Ему немного трудно дышать, и на грудную клетку будто бы что-то давит. – И что ты решил? – осторожно интересуется Намджун, понимая, что ему придётся вытягивать из Юнги всё самому. – Ты согласен? И Юнги может поклясться: когда он открывает рот, он ещё сам не знает, что он ответит. – Да. Лицо Намджуна озаряется счастьем, он довольно улыбается и как-то расслабляется, будто бы с его плеч упал тяжёлый груз. Он по-деловому складывает руки, напрочь забывает о чае и готовится быстро решить все организационные моменты и договориться о цене. – Так каковы твои условия? Сколько ты хочешь? – Нет, – нахмурившись, хрипит Юнги. У Намджуна сразу искажается лицо, и он начинает непонимающе что-то лепетать, и Юнги спешит объясниться: – Мне ничего не надо платить. Я отдам музыку совершенно бесплатно, – и Намджун начинает понимать происходящее ещё меньше. И он пытается объяснить Юнги, что его труд всё равно стоит денег; что ему должны, даже обязаны заплатить; что Намджун не сможет принять такое буквально ни за что. – Я.., – нерешительно перебивает разошедшегося Намджуна Юнги. – Я хочу поучаствовать во всём процессе создания песни. Лицо Намджуна моментально вытягивается, он щурит глаза, и, если бы у него была борода, Намджун бы обязательно её почесал. – А ты, кхм, – осторожно интересуется Намджун, понимая, что такого поворота событий он точно не ожидал. – Когда-нибудь писал лирику? Создавал бит? Пользовался миди-клавиатурой? – и, получив на все вопросы отрицательное покачивание стыдливо опущенной головы, отчаянно восклицает: – Ты хотя бы знаешь, что такое предусилитель? – Нет..? – втянув голову в плечи, хрипит Юнги, потому что обо всём этом он слышит в первые в жизни. И Юнги даже никогда не хотел создавать песни. Даже не думал о том, что такое возможно. Но почему-то, когда Намджун захотел заполучить его музыку, Юнги вдруг понимает: он не хочет её отдавать совсем. И дело не в авторских правах и не в указании его имени в кредитах. Дело в том, что Намджун обязательно что-то изменит, поменяет местами и исправит; наложит другие биты, слова; проведёт ещё тысячу каких-то немыслимых операций, и в итоге, наверное, получится нечто совершенно другое, лишённое даже заложенной в самом начале основы. И не то, чтобы Юнги создал там какой-то шедевр, но это его музыка. И если Намджун хочет работать с ней, то он должен работать и с Юнги. И последнее Юнги даже произносит вслух, сам удивившись своей решимости и твёрдости. Намджун поджимает губы и довольно долго сидит совершенно молча. Он напряжённо думает, что-то прикидывает и безуспешно пытается скрыть оценочные взгляды, которые он кидает на Юнги. А сам Юнги только с силой сжимает чашку, смотрит на давно остывший чай, уже жалеет о том, что поставил Намджуну такие условия, но почему-то понимает: он бы не хотел поступить иначе. Юнги даже не смотрит на Намджуна, а сидит, закусив губу, и ждёт, когда эта напряжённая тишина наконец прервётся приговором продюсера. И Юнги на самом деле нихуя не знает о том, как создавать песни, но в его голове почему-то сразу полностью рождается вся композиция целиком, и он смотрит на Намджуна совершенно другими глазами: он смотрит на Намджуна как на человека, благодаря которому Юнги сможет выразить всё, что захочет. Намджун вздыхает, встаёт из-за стола и хрипит так, будто бы он знает, что обязательно об этом пожалеет: – Хорошо, я согласен. Юнги не помнит, когда он улыбался так широко в последний раз.

III

Юнги врёт в театре о том, что у его отца камни в почках, что, наверное, придётся делать операцию, что у отца есть только Юнги и присутствие Юнги на различных обследованиях просто необходимо. Руководительница, пожилая женщина, у которой дети давно выросли и живут своей собственной жизнью, расчувствовалась и с радостью разрешила Юнги отсутствовать на некоторых репетициях. И на её решение повлияло также то, что до этого Юнги никогда не брал больничные и очень редко отпрашивался куда-то. А уж картина заботливого сына, переживающего за своего родителя (нет, Юнги нихуя за него не переживает, за столько лет Юнги даже как-то отвык от того, что у него вообще была «нормальная» семья) для руководительницы показалось настолько заслуживающей восхищения, что даже возмущения дирижёра она пропустила мимо ушей. В общем, Юнги пришлось читать статьи в интернете о камнях в почках, чтобы создать для руководительницы правдоподобную историю заболевания и лечения. Но каждый поход в музыкальную компанию вместе с Намджуном определенно стоил всей этой лжи. Юнги будто бы оказался совершенно в другом мире. В мире, полных каких-то удивительных, новых, свежих и прелестных звуков. В мире технологий, дорогого оборудования и безграничных возможностей, которые, хоть и открывали для Юнги (да и для всех музыкантов) новые горизонты, казались Юнги немного чересчур. Возможно, Юнги просто слишком застрял в своей классической музыке, но чистое звучание того же фортепиано для Юнги было красивее и чувственнее, чем искусственно созданные и не имеющей какой-либо настоящей природы звуки. Намджун терпеливо всё показывал и объяснял Юнги. Разумеется, за три похода в студию невозможно освоить всё то, что изучается в течение нескольких лет на факультете продюсирования, но детский восторг и восхищение абсолютно всем всё же как-то веселили Намджуна. Да и то, что в создании музыки Юнги оказался «старомодным», тоже сыграло им на руку. Пока Юнги спокойно играл на синтезаторе и безжалостно исправлял написанную Намджуном лирику, сам Намджун занимался созданием бита. И да, Юнги зачастую было очень тяжело донести свою мысль и как-то объяснить, какой именно должна быть песня. И Намджун злился, хотя и пытался это как-то скрыть (да и что утаивать, наверное, его самолюбие было задето: он продюсер с довольно большим именем, а тут какой-то парень, не знающий, что такое цифровая рабочая станция, пытается его учить). В общем, Намджун начинал переживать: сроки поджимали, песня какая-то сырая, а Юнги не мог внятно донести свою идею и лишь бормотал «не то». Но потом, в какой-то неожиданный момент, когда они вдвоём сидят перед монитором, Юнги довольно тянет губы в улыбке и радостно шепчет: – Начинает вырисовываться. По скромному мнению Намджуна, у них нихуя не вырисовывается, но он не решается расстраивать Юнги, который заново проигрывает мелодию. И Намджун уже начинает думать, что этой песни вообще не будет в альбоме, но на следующий день Юнги приходит с лирикой, твёрдо заявляет: – Это конечный вариант, – садится за компьютер и, бросив Намджуну: – Слушай, – вместе с битом начинает играть на синтезаторе. На самом деле Юнги никогда не был уверен хоть в чем-то. Да он даже с дирижёром никогда не спорил, а молча исполнял указания. И тут вроде бы должно быть так же: Юнги смиренно должен переносить критику Намджуна и, притихнув на стуле, молча и с благоговением смотреть, как Намджун создаёт музыку. Но в этот раз у Юнги в голове есть целая песня. И да, пусть Юнги сам не в состоянии её оттуда вытащить, он всё же не может позволить ей звучать хоть немного по-другому. Намджун хотел написать свою песню, и Юнги не мог позволить этому случится. Да, почти весь бит создал Намджун, руководствуясь только замечаниями Юнги, и бит Намджуну казался незаконченным, сырым и пресным, но Намджун не знал: на этот местами тихий, местами совсем пропадающий бит, должно наложиться настоящее фортепиано. И Юнги долго не мог понять, как лишить звук синтезатора какого-то непонятного электричества и металлического окраса. Но у него получилось, и он сидит в студии Намджуна, играет и у него буквально на языке горит: – Вот оно! Вот оно! Вот оно! И если бы Намджуну не понравилось или если бы он сказал немного исправить, то у Юнги бы в прямом смысле слова разбилось сердце. Но Юнги заканчивает, не решается оборачиваться и смотреть на Намджуна, потому что Юнги дико страшно. И Юнги с силой сжимает пальцами сидение кресла, жмурится и ему кажется: это роковой момент. И Юнги решает: если Намджун не примет песню, то Юнги уйдёт и никогда даже не посмеет подумать, что способен на создание музыки; что он хотя бы достоин пробовать. И Юнги закусывает губу, и ему начинает казаться, что всё это время он был чересчур строг и невежлив с Намджуном; что сам он, Юнги, ничего из себя не представляет; что ему не стоило даже пытаться; что он просто должен был продать музыку Намджуну и остаться гнить. Юнги и сейчас просто сгниёт. Но только он сгниёт опозоренным, осмеянным и жалким. У Юнги горят глаза, белеют костяшки пальцев и кровь бешено пульсирует в ушах, когда Намджун выдыхает так, будто бы до этого он вообще не дышал: – Это… Это прекрасно. Дальше почти всю работу выполняет Намджун: аранжировку, вокал, обработку звука и множество каких-то важных вещей, о которых Юнги не имеет ни малейшего понятия. Юнги лишь изредка приходит в студию, слушает собственную песню столько раз, что, если бы Юнги она не нравилась, то его давно бы уже начало тошнить. Также Юнги исправно ходит на репетиции в театр, выступает и пытается не показывать того, что он не высыпается и что он хочет нахер сбежать от этой консервативной кучки людей, готовых перегрызть глотки не только себе, но и актёрам, забирающим все лавры себе. Мистер Мин для руководительницы Юнги давно уже выздоровел и с ним всё в порядке (честно, Юнги даже не подозревал, что написание музыки отнимает столько времени (хотя процесс значительно затянулся и из-за того, что Юнги знал про это ровным счётом нихуя)). И Юнги на самом деле с нетерпением ждёт выхода песни (он очень надеется на то, что песня понравится и полюбится слушателями). И Юнги даже не задумывается о том, что будет после. Он настолько поглощён процессом, он так окрылён результатами своей работы, что он просто хочет наконец поставить финальную точку и с гордостью насладиться законченной песней. И Юнги вообще не смотрит в более далёкое будущее: он не думает ни о том, чтобы попытаться как-то и дальше создавать музыку с Намджуном, ни о том, что после этой песни Юнги сам может попробовать создать что-то ещё. Впервые в жизни Юнги живёт здесь и сейчас и, учитывая переживания о том, как песня будет принята публикой, если бы Юнги ещё и задумывался о будущем и о чём-то большем, то он бы сошёл с ума. Так что когда Юнги получает сообщение от Намджуна с «Мы закончили с вокалом, вроде бы всё», то он с трудом дожидается окончания репетиции, злится больше обычного на грызню скрипок (из-за этого они задерживаются все), а потом буквально мчится в компанию, в которой ему, кстати, сделали временный пропуск. Юнги летит по улицам, вбегает в лифт, три раза нажимает на кнопку с цифрой семь, надеясь, что от этого лифт поедет быстрее (к сожалению, нет). Юнги быстрым шагом идёт по коридору к студии (на этаже довольно много людей, и Юнги не хочет позориться), подходит к давно уже знакомой двери и даже не стучится, а просто набирает ПИН-код (у Намджуна пароль – день рождения его собаки, и Юнги кажется это милым и забавным). Юнги заходит в студию, наступая на пятки, снимает обувь и, даже не поздоровавшись, выдыхает (он тяжело дышит из-за беготни и из-за охватившего всё его существо волнения): – Давай, включай! И Юнги поднимает глаза, чувствует, как ему перехватывает дыхание, потому что он встречается глазами не только с Намджуном, но и с каким-то странно знакомым на лицо парнем.

***

На самом деле Юнги не знает почти ничего о современной корейской музыке. И дело тут не в каком-то ханжестве, пренебрежительном отношении и глупой уверенности в том, что хорошей музыкой может быть только музыка классическая и что лучше Баха, Шопена, Чайковского, Вивальди и Паганини никого уже не будет. Нет, конечно, люди, считающие так, существуют, но, в конце концов, в мире столько долбоёбов, что с них взять. Не то, чтобы Юнги совсем не в курсе выпускающихся сейчас песен. Вот он IU знает, и несколько её композиций даже есть в его плейлисте. Он также что-то знает о Red Velvet, может на слух отличить пару припевов Twice, а ещё помнит имена участников группы The Rose. Но просто когда всё твоё время сначала было поглощено сольфеджио, потом репетициями, затем работой, то остаётся весьма мало сил на то, чтобы интересоваться теми популярными артистами, чьи песни постоянно крутят в магазинах. Простите, но Юнги и так заёбывается. Так что когда Намджун знакомит Юнги со своим другом, Чон Чонгуком, у Юнги лишь кликает что-то внутри: «Он айдол». И Юнги понимает, почему лицо Чонгука показалось ему знакомым: фанкамы с ним как-то присылала его сестра; совсем недавно с ним довольно часто крутили рекламу мороженого; а также на новый год, когда Юнги был совершенно один в своей квартирке, и он включил трансляцию какой-то там премии, этот Чонгук там тоже вроде был. А, может, и не он это был вовсе. В общем, главное то, что Юнги понимает: перед ним самый настоящий айдол. И, вероятно, он так бы подумал и без своего предварительного знакомства (если это, конечно, можно назвать знакомством) с Чонгуком, потому что этот Чонгук выглядит именно как айдол. Он красивый, видно, что он следит за собой, у него широкие плечи, крашеные волосы и, что странно, татуировки. Просто что-то во всей позе Чонгука кричит о том, что он знаменитость. И дело тут не в высокомерии, а скорее в умении держать себя и в том, что этот Чонгук знает себе цену. Тем не менее, новый знакомый кажется Юнги вежливым: Чонгук кланяется, здоровается, они представляются и этот же Чонгук уточняет, обращаясь то ли к Намджуну, то ли к Юнги: – Так это вы вдвоём работаете над Dream? – Dream? – непонимающе переспрашивает Юнги и переводит озадаченный взгляд на Намджуна. – Это что-то вроде чернового названия песни, – спешит пояснить последний и шутливо закатывает глаза, когда Юнги говорит, что это херовое название. – Мне песня, кстати, – вмешивается Чонгук, – очень понравилась. Фортепиано вообще потрясающее, – у Юнги рдеют щёки, и он смотрит на свои ноги и пищит «спасибо». Намджун же спешит не без гордости напомнить, что фортепиано – это не только идея Юнги, но и его собственное же исполнение (как позже узнает Юнги, Чонгук и Намджун – близкие друзья; Чонгук в курсе всего процесса создания композиции и прекрасно осведомлён о том, кто Юнги такой и чем он занимается. Так что они спокойно садятся, включают заново песню, критически оценивают вокал группы молодых ребят, дают свои последние комментарии, вносят некоторые изменения, и сами не замечают, как на их глазах создаётся искусство).

IV

На самом деле, когда Юнги и Чонгук впервые встречаются, ни у того, ни у другого ничего не вспыхивает внутри. Между ними не загорается какая-то искра, какой-то огонь и какое-то притяжение. Юнги просто думает, что Чонгук красивый, воспитанный и талантливый. Чонгуку же Юнги кажется милым, немного забавным и страстно любящим музыку. Их суждения правда оказались в итоге верными, но просто получилось немного забавно: они были созданы друг для друга, а узнали они об этом не с какой-то бешеной стремительностью и не через какое-то необъяснимое притяжение. Но они и не были такими людьми, которые легко могли отдаться новым чувствам и без сомнений окунуться с головой в водоворот страсти. Юнги был нерешительным, застенчивым и даже немного запуганным. Чонгук же был спокойным и слишком строгим: он старался придерживаться правил компании и пытался сохранить свой имидж, чтобы отплатить своим фанатам за всю ту драгоценную любовь, что они ему дарят. Но также Чонгук был ранимым: он оказался в индустрии музыки слишком рано; он видел слишком много говна; его слишком часто снимали с выступлений; перед ним слишком часто выключали камеры; он слишком часто выступал перед чёрной толпой и слишком часто сталкивался с пренебрежительным отношением, с неуместными вопросами и с высокомерием. И он не то, чтобы хотел заставить Юнги пройти некое подобие проверки, но Чонгук просто как-то бессознательно не очень доверял другим людям. Юнги – какой-то совершенно новый человек, даже не друг Намджуна, а так, просто знакомый, у которого, несмотря на полное отсутствие опыта и даже знаний, получилось создать прекрасную песню. Чонгук банально не мог рисковать, не убедившись, что Юнги этого риска стоит. Но зато, когда Чонгук понимает, что ради Юнги стоит не только рискнуть, но и пожертвовать, Чонгука уже ничего не могло остановить. Их отношения выстраивались постепенно, постепенно же они становились крепче, прочнее и просто сильнее. Ведь их связывала не красная нить судьбы, заставляющая двух совершенно незнакомых людей быть вместе, а толстая верёвка, которая двум влюблённым не давала разойтись из-за тяжёлых испытаний, тягостей, ссор и недопониманий. И такая верёвка не могла возникнуть вдруг и сразу целиком, она плелась каждый день из тоненьких ниточек. Но зато, когда она стала достаточно крепкой, чтобы перестать быть незаметной, любовь между Юнги и Чонгуком была буквально обречена загореться.