Глава 2.
11 сентября 2020 г., 11:42
V
Чон Чонгуку повезло родиться третьим: у него было два старших брата, которые с лихвой реализовывали амбиции родителей. Вообще, многие замечают, что первому ребёнку постоянно кипятят соску, а третьему просто пытаются объяснить, что играть со спичками – плохая идея. И семья Чон была в какой-то степени подтверждением этому правилу. В то время, как старшие братья занимали лидирующие позиции в списках учеников, Чонгук бегал на занятия по вокалу. И Чонгуку позволяли приносить двойки из школы, потому что у него были братья, которые были гордостью родителей. Конечно, Чонгука тоже любили, но, скажем так, если бы он был старшим или вообще единственным ребёнком в семье, ему бы точно не позволили спать на уроках математики. Чонгук не был глупым, просто учёба никогда не была важна для него. Он любил петь, и он любил музыку, а занятия казались ему скучными и неинтересными. Так что Чонгук играл в компьютерные игры, с горящими от восхищения глазами смотрел выступления артистов по телевизору и мечтал однажды стоять сцене и исполнять свои собственные песни. И Чонгук был настолько уверен, что его мечта исполнится, что он даже не говорил об этом с родителями. Он только тренировался, тренировался и тренировался, разучивал новые песни и пел так много, что его братья даже злились: пение Чонгука отвлекало их от учёбы, от подготовки к важному тесту и от просмотра какого-нибудь сериала (на английском, конечно же). Возможно, именно поэтому отношения Чонгука с братьями не то, чтобы не сложились, но не стали достаточно тёплыми и крепкими, чтобы, повзрослев, они смогли бы поддерживать какую-то связь. А связь на самом деле оборвалась быстро: в пятнадцать лет Чонгук поставил перед фактом родителей, что он едет в Сеул становиться трейни. Отец поперхнулся едой, мама запричитала, братья снисходительно посмотрели на глупого младшего братишку, которому пение слишком уж вскружило голову. Но Чонгук оказался непоколебим; родители вспомнили о том, как учителя музыки и вокала всегда хвалили Чонгука, и посмотрели на других сыновей, о которых с гордостью можно было рассказывать соседям. И поэтому Чонгуку разрешили поехать в Сеул, правда, и родители, и братья были уверены в том, что Чонгук скоро вернётся и что отказ музыкальной компании спустит его с небес на землю и, может, он даже серьёзнее начнёт относиться к учёбе. Но Чонгук стал трейни, спустя два года он дебютировал как соло-исполнитель, и, хоть Чонгук лишился многих вещей, он никогда не жалел о том, что выбрал музыку. Ну, и когда Чонгук подарил отцу машину, родители тоже перестали считать музыку чем-то пустым, временным и не приносящим какого-либо дохода. Чонгук действительно горел тем, чем он занимался. Но в какой-то момент сожаления обрушиваются резко, неожиданно и во всей своей полноте. В начале своего пути Чонгука толкали мечты, амбиции, стремления и упорство. И это упорство было способом борьбы с несправедливостью: оно было ответом на грубое обращение на шоу; на отказ в выступлениях; на оскорбления; на низкие показатели продаж и просмотров. И Чонгуку можно было либо сдаться, либо продолжать идти вперёд. У него не было времени думать о том, что он что-то упускает в своей жизни, ведь он был слишком занят музыкой. Он стремился доказать то, что он стоит, индустрии, родителям, компаниям и, в первую очередь, самому себе. И да, хоть он сейчас и не самый популярный, известный и любимый айдол Южной Кореи, с ним всё же считаются и его всё же признают. Чонгук будто бы очень долгое время бежал: концерты, туры, выступления, тренировки, работа над альбомом, вокалом, хореографией – у него просто не было даже возможности оглянуться назад и понять, как много он оставил позади себя. Но потом в какой-то момент Чонгук исписался. Да, конечно, он вовсе не один работал над своей музыкой, и даже если бы он не выдавил из себя ни строчки, ему бы всё равно сделали альбом, спродюсировали песни и предоставили тексты, которые ему всего лишь нужно было научиться петь. Но проблема в том, что Чонгук этого не хотел. Он всегда принимал самое активное участие в создании собственной музыки, потому что каверы он мог петь и у себя в комнате, а чем написанная кем-то другим для него песня отличается от того же кавера? Ничем. И Чонгук даже не знает, почему это произошло. В его жизни не было каких-то потрясений, не разгорелся какой-нибудь крупный скандал, он даже получил какие-то награды на премиях. Но просто Чонгук заметил, что он день за днём приходит в студию и тупо смотрит на экран монитора, не делая ничего. Ему ничего не хотелось, он чувствовал странную опустошенность. Он будто бы перегорел, сам того не заметив. И когда Чонгука перестали отвлекать тренировки, репетиции и музыка, у него появилось удивительно много времени на непрошенные размышления. Чонгук вдруг понял, что он одинок: школьные друзья слишком далеко от него (и они далеко вовсе не из-за расстояния), со знакомыми из других групп он хоть и ходит изредка в рестораны, но из-за тяжёлых расписаний они просто не могут стать настоящими друзьями. Нет, в компании Чонгук повстречал многих удивительных людей: Намджуна он искренне уважал и восхищался им; с Сокджином они довольно близки, хотя отношения с менеджером и не потеряли оттенок профессиональных; Чонгук был даже на свадьбе своего хореографа, Хосока; и Чонгук же по-настоящему благодарен Тэхёну, который помог ему обосноваться в Сеуле и как-то открыться. Но хоть Чонгук и ненавидел это в себе, но он с завистью смотрел на дружбу Тэхёна и Чимина, которые даже дебютировали вместе в качестве дуэта. Эти двое так понимали друг друга, так заботились друг о друге и так дорожили друг другом, что очень часто Чонгук чувствовал себя рядом с ними третьим лишним, хотя сами Чимин и Тэхён не относились к Чонгуку как-то пренебрежительно или таким образом, чтобы Чонгук чувствовал себя не особо значимым для них. Просто так получилось, что они оказались ближе друг к другу, чем к Чонгуку, и вряд ли это могло (и может) измениться. Но как же так вышло, что Чонгук был окружён людьми, которые действительно им дорожили, но Чонгук всё равно чувствовал себя одиноким? Уже было отмечено, что с Сокджином их отношения до сих пор сохранили оттенок профессиональных. Да, Чонгук мог сказать, что он дико вымотался во время промоушена, а Сокджин – обматерить идиотов начальников, радиоведущих и журналистов. Но то, что Чонгук исписался, перегорел было чем-то слишком личным; чем-то, чем Чонгук не хотел делиться со своим менеджером, с этим звеном, связывающим Чонгука и совет директоров, который от этого самого Чонгука ожидал новый альбом. Намджуна же Чонгук искренне уважал. Чонгук им восхищался, в какой-то степени даже боготворил, Намджун для Чонгука был чем-то вроде примера для подражания. И потому что Чонгук так уважал продюсера, он просто не мог рассказать что-то, что заставило бы Чонгука упасть в глазах Намджуна. Нет, Чон, конечно, понимал: Намджун дорожит им, любит и ценит его. И Намджун бы обязательно выслушал и сказал бы что-нибудь такое, что заставило бы всё встать на свои места. Намджун же умный, немножко гений и немножко психолог. Но чувство иррационального стыда, боязнь показаться слабым и жалким не давали Чонгуку даже допустить мысль о том, что можно прийти к Намджуну и сказать: – Знаешь, мне хуёво. И у меня нет вдохновения. Это чёртово вдохновение же было причиной, по которой Чонгук не мог прийти к Хосоку. Чон Хосок был трудоголиком, горел своими танцами и творчеством. Он зависал в студии так много, что Чонгук не мог понять, как Хосок не только встретил девушку, но даже и умудрился жениться на ней (нет, Чжиын потрясающая, милая и очень терпеливая (не каждая согласиться на то, чтобы муж по восемнадцать часов пропадал в студии), такая же, как Хосок, солнечная, но правда намного более спокойная, но всё равно Чонгук был удивлён тому, что Хосок кого-то нашёл, да ещё кого-то, кто танцевал в последний раз на утреннике в детском саду (правда, Чжиын станцевала Хосоку на свадьбе, и хоть это не было что-то чересчур сложное или ошеломляющее, Чонгук по глазам своего хореографа видел, что это – лучший подарок, который он когда-либо получал в своей жизни)). В общем, Хосок работал очень много, работал на износ и требовал такого же от своих подопечных. И Хосок всегда говорил, что вдохновения ждать глупо и бессмысленно; что нужно просто начинать делать; что нужно работать, и тогда будет результат. А ждать вдохновения, какого-то видения свыше и какой-то гениальной идеи не надо, ведь так можно всю жизнь прождать и в итоге не сделать ничего. Да, конечно, какая-то задумка может прийти в голову совершенно неожиданно, например, когда ты стоишь в магазине и выбираешь между двумя соусами, но это скорее исключение, нежели правило. И Чонгук знал: если он придёт к Хосоку и скажет, что так и так, но и строчки из себя выдавить не может, то Хосок бы сказал ему «просто попробовать начать», будто бы Чонгук и так не исписывал листы какими-то совершенно уёбскими строчками, только чтобы потом эти листы порвать и выкинуть. И да, Хосок бы не стал осуждать Чонгука, они знакомы довольно долго, Хосок вот с ним отправлялся в туры, и Чонгук был даже первым, кто узнал о том, что Хосок собирается сделать предложение Чжиын. Но Чонгук просто понимал: Хосок не поймёт его полностью, и поэтому Чонгук не мог пойти к нему. Чонгук не мог пойти и к Чимину с Тэхёном (но тут стоит сделать замечание, что на самом деле Чонгук не мог пойти ни к кому из своих друзей не потому, что эти друзья были плохими или просто не «теми самыми». Чонгук не мог ни к кому пойти, потому что у него был страх оказаться непонятым и осуждённым. И хоть Чонгук умом понимал, что все им дорожат и все его любят, Чонгук ужасно боялся показаться каким-то слабым и глупым в чужих глазах, и во многом этот страх был вызван издержками профессии, если так можно выразиться, но об этом чуть позже). Так вот, Чимин и Тэхён. Они были лучшими друзьями, они настолько понимали, дополняли и любили друг друга, что если бы в мире не существовало слова «соулмейт», то его бы стоило придумать только ради этих двоих. Чимин и Тэхён ходили в одну школу, были трейни в одной компании и дебютировали в одном дуете. Они всё делали вместе, они чувствовали друг друга на каком-то ином уровне. Они были нежны друг с другом, дорожили друг другом и готовы были в любой момент отказаться буквально от всего один ради другого. Такая дружба восхищала. А ещё больно резала по сердцу осознанием того, что Чонгук хочет так же. И каждый раз, когда Чонгук был с Тэхёном и Чимином, он остро это чувствовал. И вдобавок Чонгук чувствовал себя третьим лишним. Нет, Тэхён и Чимин не стремились как-то специально показать, какие они пиздец охуенные друзья, это выходило само собой, потому что это было по-настоящему. И Чонгук не шёл к Тэхёну и Чимину, так как он не чувствовал себя достаточно важным для них, чтобы с ними же делиться чем-то настолько сокровенным и, по мнению Чонгука, постыдным. Так что Чонгук оставался наедине с самим собой в студии, рисовал какие-то бессмысленные линии на листах тетради, подперев другой рукой подбородок, и чувствовал себя куском говна, не оправдывающим человеческие ожидания.***
Чонгук был айдолом. У него были фанаты, люди, посчитавшие его музыку достаточно стоящей того, чтобы не только добавить её к себе в плейлист, но и даже купить альбом. И Чонгук искренне благодарен всем и каждому, кто любит его песни, его творчество и его выступления. Но называйте это либо ценой славы, либо оправдывайте это хуёвостью людей, но Чонгук чувствовал себя отвратительно. Уже было сказано, что в начале пути Чонгука толкали его амбиции и его стремления. И поэтому Чонгук смотрел на ужасное и пренебрежительное отношение к себе как на испытания, которые ему нужно преодолеть, чтобы добиться успеха. И успех для Чонгука не заключался в определенной цифре распроданных альбомов и в определенном месте в чартах (хотя сказать, что Чонгуку было совершенно всё равно на цифры, тоже нельзя). Успех для Чонгука заключался в том, чтобы быть услышанным; в том, чтобы его музыка дала кому-то успокоение, наслаждение, надежду. Но проблема музыкальной индустрии заключается в том, что шаг влево, шаг вправо, и твоя карьера полностью разрушена. Чонгук помог одной певице спуститься со сцены? Скандал! Они встречаются два года! Они любят друг друга! Чонгук встретился с друзьями в ресторане? Ужас, он посмел выпить! Он алкоголик! (И неважно, что у него была одна банка соджу, это так, подробности, в которые журналисты не хотят вдаваться). В машину Чонгука врезалась другая? Кошмар! Отобрать у него права! Он не умеет водить! Вот глупые богатенькие малолетки, купившие себе мерседес и возомнившие себя не пойми кем! (И то, что Чонгук в аварии не виноват, благоразумно игнорируется людьми). Чонгука обвиняли в плагиате, в фонограмме, даже в воровстве чужой музыки. Его выставляли глупым, беспомощным и неспособным на что-либо. Его готовы были растерзать буквально за всё, что угодно, начиная с породы его собаки и заканчивая тем, какие носки он носит. У него вечно не та длина волос, не тот концепт, не та одежда, не те увлечения и не те заявления в песнях. А уж когда он набил себе татуировки, то об этом было написано даже больше, чем о его собственном альбоме. Ну, медиа расставили свои приоритеты. Чонгука вечно осуждали (и почти всегда его осуждали за какую-то бессмысленную херню), и это не могло не повлиять на его личность. С одной стороны, Чонгук не хотел разочаровать своих фанатов в ответ за ту поддержку и любовь, которую ему дарили. С другой стороны, всякие долбоёбы поливают его помоями буквально за имя, данное ему родителями, и от этого у Чонгука появился дикий, пробивающий и душащий страх сделать что-то не так. Ведь если людей не устраивают рубашки, в которых он ходит, то что будет, если Чонгук и в правду ошибётся? Сделает действительно что-то, заслуживающее порицания? Его буквально порвут в клочья. И поэтому у Чонгука были настолько высокие требования к самому себе, что это было уже даже нездорово и ненормально. И боязнь осуждения, страх разочаровать не могли позволить Чонгуку написать в твиттере что-нибудь из серии «Эх, песни писать так трудно:( Но я буду стараться!», потому что, стоит ему только нажать на «добавить твит», как в Интернете сразу появится статья с громким заголовком «Карьера Чон Чонгука Подходит К Концу? Артист Заявил, что Не Может Больше Писать». И да, умные люди, прочитав, что эта статейка базируется на одном херовом твите, поймут, что всё это ложь, провокация и просто бред. Но ведь статья получит своих читателей, а те, кто ненавидит Чонгука, будут же потом использовать её в качестве доказательства в спорах о том, что творчество Чонгука – дерьмо. Поэтому, когда Чонгук «сталкивается с некоторыми трудностями», он, в первую очередь, не может признаться в этом самому себе. Да, он сам требует от себя слишком многого, но, в конце концов, если бы он не требовал, добился бы он всего того, что есть у него сейчас? И если бы добился, то какими способами и какой ценой? И Чонгук действительно долго отмахивается от назойливой мысли о том, что песни как-то не особо пишутся. Он просто начинает проводить больше времени в зале; больше времени уделять танцам и занятиям вокалом; сидит целыми часами за монтажом короткого видео с его репетиций к выступлению на последней премии. Чонгук обманывает сам себя; убеждает себя, что, ненадолго прекратив создавать музыку, он спокойно потом к ней вернётся. Но проблема в том, что Чонгук не возвращается. Ему стыдно, у него скручивает живот, и он даже не может ни с кем этим поделиться. Он бестолково просматривает все черновики, которые хранятся у него на компьютере и не устаёт напоминать себе о том, какой он кусок дерьма. И время идёт, и обсуждается концепт его следующего альбома, и планируются песни, и у Чонгука спрашивают, над чем он работает. И у Чонгука пересыхает в горле, потому что как он может решиться на то, чтобы прямо в глаза своему директору ответить: – «Ничего»?VI
В жизни каждого человека есть какие-то моменты, когда всё кардинально меняется. У Чонгука это был переезд в Сеул, дебют, первая победа на музыкальном шоу, первый дэсан. И, как иронично, апатия, тоска, ненависть к самому себе и творческий кризис также сильно повлияли на Чонгука. Бестолковое и не приносящие никаких результатов сидение в студии только злило Чонгука ещё сильнее. Он устал уже комкать бедные листы бумаги и с силой ударять кулаком по несчастной столешнице, поэтому он чаще начинает зависать с Чимином и Тэхёном, больше сидеть с Намджуном и даже несколько раз ходит выпить с Сокджином. Намджун – нечто вроде музыкального гения, он всегда ведёт несколько проектов одновременно. И Чонгук знает, что главная задача продюсера на данный момент – альбом для мужской айдол-группы. Чонгук даже знаком с ребятами (в конце концов, они же все в одном агентстве, но дело то ли в разнице в возрасте, то ли в разнице в характерах, но эти мальчики называют Чонгука «хёном» не потому, что между ними установились какие-то тёплые отношения). Чонгук и так часто зависал у Намджуна, слушал его наработки, учился у него и пытался как-то помочь (в самом начале все его предложения отклоняли, но именно так он получил и опыт, и знания, позволяющие сейчас (ну, не совсем сейчас, а до всего это пиздеца с перегоранием) Чонгуку самому создавать песни). И нет ничего удивительного в том, что Намджун рассказывает Чонгуку о работе над альбомом, но есть (для Чонгука) удивительное в том, что Намджун, устало отпив пива, признаётся, роняя голову на грудь: – Пиздец, ничего не идёт. И Чонгук даже сначала не может собраться и как-то поддержать друга, потому что как, у Намджуна тоже что-то не получается? И Чонгук смотрит на него широко раскрытыми глазами, ведь это же Намджун, такой умный, потрясающий, музыкально одарённый и не прекращающий создавать шедевры Намджун. И этот самый Намджун горько продолжает: – Ни звука выдавить из себя не могу. Что делать, нихуя не понятно. И Чонгук сидит на кресле, будто бы громом поражённый. И у него пересыхает в горле, и когда он пытается заговорить, то его голос ломается, и он заходится кашлем: – Намджун… – Просто понимаешь, – продолжает продюсер, с тоской смотря на банку пива. – Вроде идея песни есть, концепт есть, задумка есть, всё есть. Я знаю, о чём должна быть песня и как она должна звучать. Но то, что я это знаю, нихуя не помогает. В обычной бы ситуации Чонгук бы постарался как-то помочь, как-то утешить. Да он бы хотя бы постарался выслушать. Но это необычная ситуация. Ведь Чонгук смотрит на человека, которого по собственной глупости считал буквально внеземным. Чонгук действительно был убеждён: у таких, как Намджун, нет трудностей, нет кризисов и нет каких-то препятствий. А то, что песня сразу не получилась? Ну, так Намджун просто подбирает более подходящие ноты. И Чонгук так боялся признаться Намджуну в собственных неудачах, потому что ему казалось, что у Намджуна таких неудач нет. Но вот, Намджун сидит совершенно разбитый, начинающий пьянеть и какой-то одинокий. А Чонгук лишь распахивает в удивлении рот, потому что оказывается, что Намджун тоже человек. И Чонгук даже как-то облегчённо улыбается, кладёт руку на плечо Намджуну и делится: – Знаешь, последний месяц я тоже нихуя не могу написать. Но, как только Чонгук произносит это, кровь сразу приливает к щекам, и он чувствует, как краснеет. Чонгук отводит взгляд и закусывает нижнюю губу. – А что ж ты говорил мне, что всё прекрасно и работа так и кипит? – с доброй улыбкой оборачивается к нему Намджун и без того зная ответ. Ведь оба молчали по одной и той же причине. – Боялся показаться слабаком, – выдыхает Чонгук и отпивает чужое пиво. – А в итоге мы просто идиоты, – смеётся Намджун.***
После того разговора с Намджуном Чонгуку действительно становится легче. Впрочем, Чонгук наивно понадеялся на то, что, обсудив всё с другом, на него снизойдёт вдохновение и он сможет хотя бы начать. Но, столкнувшись с жестокой реальностью, в которой все проблемы не решаются всего лишь одним разговором, Чонгук по крайней мере не впал в ещё большее отчаяние, и это успех. Чонгуку также стало заметно легче дышать: зная, что не он один сталкивается с «творческим кризисом» (убогое обозначение такого же убогого состояния, в котором находится Чонгук, но ничего лучше словари не предлагают); что с «творческим кризисом» сталкиваются даже такие люди, как Намджун, Чонгук почувствовал нечто вроде воодушевления. У него появилась некое подобие надежды. Чонгук просто начал пытаться говорить себе, что рано или поздно эта хуйня закончится (желательно, раньше, конечно, но мысли об этом Чонгук старательно отгонял). Это не значит, что Чонгук совсем забросил музыку, пожав плечами и сказав самому себе, что «пока просто не время». Нет, он продолжал пытаться работать. И, поскольку из-за невозможности сделать хоть что-нибудь в студии, у Чонгука появилась уйма свободного времени, которое он начал посвящать тренировкам, занятиям вокалу и выполнению до сих не выполненных планов. Но стоит признаться: эта ситуация заметно сблизила Чонгука с Намджуном. И если раньше они сидели вместе в студии и работали над музыкой, то теперь они сидели вместе в студии и разговаривали. Да, Намджун там подправлял уже почти законченные песни; Чонгук продолжал перерывать свои черновики, но по большей части они просто делились друг с другом тем ноющим чувством где-то внутри, тянущим вниз и поражающим своим ядом всё их существо. Они могли говорить часами, выплёскивая не только собственную неспособность сочинить хотя бы жалкий аккорд, но и злость на самих себя: они ведь так долго занимаются музыкой, и пусть да, творчество очень часто не давалось им легко, но эта невозможность даже связать два слова буквально выводила из себя. В конце концов, Намджун – продюсер, Чонгук – певец, какого хера они не способны сделать пусть бессмысленную, но всё же песню? Всё меняется, когда в их жизнях появляется чужая мелодия.VII
Чонгук заваливается в студию к Намджуну с пакетом, в котором задорно звякают две бутылки соджу, а в картонной коробке ждут своего часа куриные бёдрышки. Он наступает на собственные пятки, тем самым снимая кроссовки, и собирается уже поздороваться, как слышит музыку. Мелодию эту нельзя было охарактеризовать одним словом. Гюго описал голос Эсмеральды как нечто воздушное, прелестное, неизъяснимое и окрылённое. Чонгук бы описал эту музыку как нечто полное тоски, как лебединую песню, как нежное замирание сердца, как нечто грустное, одинокое, беспомощное, но невыразимо прекрасное. Чонгук бы это сравнил с расставанием с тем, что человек никогда не имел, но желал иметь очень страстно. И ещё до того, как Чонгуку всё рассказывает Намджун, Чонгук понимает: это создано кем-то другим. Нет, он не подумал так, потому что посчитал Намджуна не достаточно талантливым для такого. Но просто музыка была совершенно другой. Лишённой профессионального блеска. Она была неогранённым бриллиантом, который бы это привычное человеку совершенствование путём придания всем известной формы только испортило. В Чонгуке вспыхивает дикая ревность, необузданное желание забрать музыку у Намджуна, потому что Чонгук понимает: в руках Намджуна алмаз станет всего лишь бриллиантом. Чонгук непроизвольно сжимает кулаки и разжимает их только тогда, когда Намджун, цокая языком, недовольно выдыхает: – Правда, Юнги потребовал, чтобы он принимал участие в создании песни.***
Чонгук даже забывает о курочке и соджу. Он жадно слушает рассказ Намджуна: продюсер делится тем, как услышал потрясающую мелодию, как ворвался к своему соседу (Мин Юнги), как предложил купить музыку, как Юнги поставил свои условия и как этот самый Юнги ничего не смыслит в продюсировании, а также сам не знает цену своему творчеству. Намджун признаётся, что он не хотел рассказывать о своей находке до решения Юнги, потому что то ли боялся сглазить, то ли слишком сильно нервничал, то ли просто не хотел зря давать надежду в первую очередь самому себе. У Чонгука же нервно потеют ладони, он кусает губы, искренне радуется тому, что в Намджуне загорелась новая искра и что он нашёл то, что искал. А также Чонгук просит скинуть себе файл с этим божественным фортепиано, потому что Чонгуку необходимо послушать это ещё бесчисленное количество раз. Намджун на это как-то странно щурит глаза, но потом улыбается, уже предвкушая успех будущей песни. А Чонгук почему-то думает, что он находит то, что давным-давно потерял.***
Чонгук становится свидетелем всего процесса создания песни: он слушает черновые варианты, он слушает ругань Намджуна (– Этот Юнги! О боже, этот Юнги. Он же вообще ничего не смыслит! Я его даже не с азов учу, я его учу включать-выключать программы. Он-то и элементарный бит создать не может, а продолжает кривится: «Всё не то, всё не то». Песни тоже ни разу не писал, зато лирику мою чморит. Вот скажи, чем эти строчки плохи, ну чем? (на этом моменте Намджун пихает уже изрядно помятые листы Чонгуку в лицо) Вот нет, чтобы получить деньги и уйти. Он же о таких деньгах и мечтать не мог! Сидит в своей оркестровой яме, даже с дирижёром спорить боится, зато мне всё высказывает, хотя я побольше его знаю!), и также Чонгук слушает неогранённое фортепиано. А по поводу возмущений Намджуна, с одной стороны (логической и рациональной стороны), Чонгук его понимает. Нет, ну правда, приходит человек, не знающий даже, что такое микшер, и не особо разбирающийся в работе синтезатора, а этот самый человек что-то указывает, пусть и в максимально вежливой и осторожной форме (на сколько, конечно, Чонгук может судить по чужим рассказам). Но, с другой стороны, эта мелодия – мелодия Мин Юнги. И, понятное дело, Мин Юнги не хочет, чтобы его музыку калечили. А если такие условия не устраивают Намджуна, то он может пойти нахуй. В конце концов, не Юнги же заставлял его работать над песней. И Чонгук пытается это донести до Намджуна. Намджун же отмахивается: – Да, да, я это всё и так знаю, – но продолжает злится ему в сообщения, потому что Намджун не может злиться на Мин Юнги. Но что удивительно, Намджун сам не замечает, как песня рождается. То есть Чонгук приходит, слушает новые варианты, фрагменты, какие-то изменения, и сразу понимает, чего Юнги добивается (но чего в силу собственной некомпетентности добиться не может). Чонгук буквально каждый раз видит, как сильно изменилась песня и насколько она продвинулась к тому результату, которого Юнги и жаждет. Намджун же только злится, называет всё дерьмом и даже не видит, чего хочет Юнги. И Намджун упорно считает песню сырой, и он долго уверен в том, что им с Юнги ещё работать и работать (хотя Чонгук чувствует, как песня почти готова). И Намджун не изменяет своим убеждениям ровно до того момента, пока Юнги не объявляет ему: – Вот оно, – и пока сам Намджун не слышит песню будто бы впервые. Потом Намджун признаётся Чонгуку в том, что он даже «не предвидел такого», что «он не ожидал», что «он удивлён» и что «он не может понять, как так вышло, как так получилось, и как будто бы из разрозненных кусков песня вдруг взяла и появилась». И Чонгуку кажется это таким диким, потому что работа была настолько очевидной, прогресс был настолько ощутимым, что не заметить всего этого было невозможно. У Чонгука мелькает мысль в голове о том, что эта песня вовсе не для Намджуна и что эту песню Намджун бы однозначно испортил, но Чонгуку становится стыдно от самого себя и он поспешно такие слова отгоняет. В конце концов, он не какой-нибудь там музыкальный гений и не ему судить, что бы из этой мелодии смог слепить Намджун. – Говно, – шепчет внутренний голос, но Чонгук его игнорирует.***
Чонгук бережно хранит файл с мелодией на своём компьютере. Он постоянно её переслушивает, сам пытается подобрать нужные ноты, но у него не очень получается: заниматься фортепиано он начал совсем недавно. Но хоть Чонгук ненавидел проигрывать и обожал соревноваться, ни злости, ни разочарования из-за своих неудач он не испытывал. И совершенно спокойно к ним относился Чонгук потому, что чувствовал: он касается чего-то внеземного. К этой мелодии Чонгук относился как к чему-то хрупкому, небесному, прекрасному, ускользающему. Чонгук был благодарен за одну только возможность услышать это. А то, что у него самого не получается это сыграть? Что ж, не все достойны мять музыку в своих руках. Причём мелодия эта не расслабляла Чонгука, не дарила ему какого-то успокоения и даже не приносила наслаждения. Она резала что-то внутри него, заставляла сердце биться чаще и сковывала непередаваемым чувством потери. Но эти чувства были такими настоящими, такими искренними, сильными и чистыми, что Чонгук был только рад испытывать их. Он чувствовал, что живёт. И за одно только это он благодарен Мин Юнги.***
Хотел ли Чон Чонгук встретиться с Мин Юнги? И да, и нет, а ответ на самом деле заключается в том, что Чонгук старался не думать об этом. Для Чонгука Мин Юнги был чем-то внеземным, каким-то божественным существом. Мин Юнги не был конкретным человеком, он воплощался для Чонгука в музыке. И, будучи настолько поражённым такой прекрасной мелодией, Чонгук боялся разочарования. Вот, например, когда Чонгук узнал, что творческий кризис может быть и у Намджуна, Намджун сразу стал более приземлённым. Нет, Чонгук продолжал его глубоко уважать, но уважать уже как равного себе человека, который всего лишь в чём-то лучше самого Чонгука. Музыка же Юнги была восхитительной. И она возносила Мин Юнги на пьедестал, к облакам, к небу. И Чонгук боялся того, что Мин Юнги окажется простым человеком (а он окажется, ведь все они люди) со своими недостатками, промахами и неудачами. И Чонгука пугало не то, что Мин Юнги не окажется ангелом и божественным созданием, а то, что, узнав Мин Юнги, пианиста, работающего в театре, магия музыки разобьётся. Да, в какой-то степени это глупо. Чонгук и сам это понимает. Ведь количество плохих привычек Мин Юнги никак не повлияет на звучание его музыки, но что, если Чонгук настолько разочаруется в Юнги, что ему будет противно от одной только мысли о том, что он восхищался музыкой такого уёбка? С другой стороны, Чонгук буквально жаждал встречи с Мин Юнги. И эта жажда не была вызвана простым интересом и любопытством. В музыке Мин Юнги было столько чувств, в мелодии Чонгук слышал такой отчаянный зов и такую необъяснимую тоску, что он скучал по Юнги, даже ни разу не встретив его и не видев хотя бы его фотографии. Чонгуку казалось, что если он встретит Юнги, поговорит с ним, то мелодия откроется ему по-новому, то необъяснимые и невыразимые чувства предстанут отчётливее, сильнее и искренне. Чонгуку казалось, что если он встретит Юнги, то он сможет всё понять полностью. И это чувство было так сильно в Чонгуке, что ему приходилось говорить себе не обнадёживаться, ведь в его жизни было столько разочарований и Мин Юнги вполне себе может стать одним из них. Поэтому мысли о встрече Чонгук отгонял настойчиво. Он знал, что он с лёгкостью может познакомиться с Юнги (Намджун же его друг, в конце концов), но самому устраивать встречу ему казалось неправильным. У Чонгука при прослушивании мелодии в сердце кричало слово судьба, поэтому Чонгук не мог сам вмешаться в свою жизнь. Ведь если им с Мин Юнги действительно суждено встретиться, они встретятся.VIII
Чонгук в радостном нетерпении приходит к Намджуну в студию, потому что этот же самый Намджун написал ему короткое, но ёмкое сообщение: «Песня почти готова». Вокал записан, песня склеена, осталось буквально совсем чуть-чуть (или не чуть-чуть, это уже зависит от Юнги), так что Чонгук не может скрыть своего нетерпения, когда садится на кресло. Чонгук внимательно вслушивается в чужой вокал, критически оценивает каждую взятую молодыми ребятами ноты, и думает, что получилось очень красиво. Потом они обсуждают с Намджуном то, как улучшились голоса парней с прошлого альбома (усиленные занятия вокалом приносят свои плоды), а затем дверь в студию неожиданно пикает, извещая о том, что она открывается, и Чон Чонгук встречается с Мин Юнги. То, что это Юнги, Чонгук понимает сразу. Это никак не связано с тем, что до этого Чонгук никогда не видел его в компании. Просто вбежавший в студию, запыхавшийся и нетерпеливо выглядящий человек – это Мин Юнги, и Чонгук это знает, и всё тут. Юнги красивый. И он красивый не в стандартном и привычном всем понимании: у него нет острой линии челюсти, он немного, но всё же сутулится, у него пухловатые щёки и нос, а также маленький рот с бледными губами. Но он красивый и какой-то нежный? Чонгук не особо уверен, что правильно подобрал слово. У Мин Юнги тёмные волосы, но весь он какой-то светлый и дело не в оттенке кожи. Просто Юнги ступает как-то невесомо; касается стола, когда садится, как-то непередаваемо-нежно, и глаза у него такие ясные и искрящиеся, будто бы в них заключены звёзды. И Чонгук сам ненавидит все эти избитые метафоры, но иначе описать горящие, переливающиеся и сверкающие глаза Мин Юнги он не может. И Мин Юнги неловко из-за неожиданной встречи кланяется, а Чонгук, и так прекрасно всё зная, всё же уточняет: – Так это вы вдвоём работаете над Dream? – обращаясь к Намджуну, потому что Юнги ему кажется таким же внеземным, как и его песня. – Dream? – и Чонгук впервые слышит голос Юнги. Низкий, шелестящий, успокаивающий, прекрасный. Юнги же переводит озадаченный взгляд на Намджуна, непонимающе хмурится и выглядит как-то очаровательно-трепетно.***
Чонгук сглатывает, проводит ладонями по бёдрам, тем самым вытирая с них пот, и, справившись с первым впечатлением, вполне нормально говорит: – Мне песня, кстати, очень понравилась. Фортепиано вообще потрясающее, – не может не добавить Чонгук, потому что это правда. И Чонгуку кажется, что если он не сделает совершенно заслуженный Юнги комплимент, то он соврёт самому себе. Юнги смотрит в пол, смущается, у него краснеют щёки, а Намджун, уже вполне себе подружившись с Юнги за всё время совместной работы, напоминает (хотя будто бы Чонгук это мог забыть): – Фортепиано – полностью идея Юнги. Исполняет тоже он, кстати. Юнги лишь отмахивается и, чтобы перевести тему, просит Намджуна включить песню. Музыка начинает играть, Юнги сразу весь как-то подбирается, щурится, будто бы это поможет ему лучше расслышать, и выглядит полностью сосредоточенным. И Чонгук настолько поглощён разглядыванием чужого лица, что даже не слышит песни, хотя ещё совсем недавно всё его внимание было приковано к ней. Юнги же потом просит Намджуна включить песню ещё раз, потом ещё, а после останавливает проигрыш на совершенно неожиданных местах и что-то меняет. Каждый раз, когда его что-то не устраивает, он немного поворачивает голову вправо, и, что интересно, он даже не особо интересуется мнением Намджуна, а просто использует Намджуна для того, чтобы внести все, по мнению самого Юнги, необходимые правки. Чонгук восторженно за ним наблюдает. Так Юнги с Намджуном работают какое-то время, а Чонгук лишь молча наблюдает. У него есть несколько замечаний по поводу вокала в трёх местах, а также ему не особо нравится то, как один из участников взял ноту в припеве, но Чонгук решает подержать свои комментарии при себе. Юнги пока работает непосредственно над самой композицией, ещё даже не касаясь вокала, и Чонгук почему-то полностью доверяет его решениям. Наконец, Юнги устало откидывается на спинку кресла, что кресло даже немного отъезжает назад (кстати, за всё своё пребывание в студии Юнги посмотрел на Чонгука только один раз, когда только зашёл. И Чонгук думает: это связано, во-первых, с тем, что Юнги был полностью поглощён работой. А, во-вторых, Намджун как-то говорил Чонгуку о тому, что Юнги плоховато сходится с новыми людьми, а Чонгук (совершенно очевидно) – для Юнги новый человек. И, видимо, то ли пытаясь скрыть смущение, то ли пытаясь подавить чувство неловкости, Юнги старательно избегал не то, что разговаривать с Чонгуком, а даже смотреть на него). Но так вот, Юнги откидывается назад, а потом поджимает губы. По нему видно, что он не хочет говорить то, что собирается сказать, но песня для него оказывается важнее, поэтому Юнги произносит: – Ну, вокал им надо будет перезаписать, конечно.***
Чонгук удивляется такому заявлению, но, в принципе, понять его может. Да даже те недочёты, которые выявил Чонгук, нельзя исправить как-то точечно: ребятам явно придётся записывать свои партии заново. – А ты что скажешь, Чонгук? – к нему поворачивается Намджун, задумчиво водя ладонью по подбородку. – Это ты тут у нас эксперт по вокалу. – Ну, не такой уж и эксперт, – застенчиво проводя рукой по затылку, отмахивается Чонгук. На него с искренним интересом и любопытством смотрит Юнги, уже готовый внимательно слушать комментарии человека, которого видит в первый***
Чонгук тогда же решил, что если им с Юнги суждено встретиться, то это обязательно произойдёт, и что ему, Чонгуку, вмешиваться никак не надо. Но когда***
Они заходят уже в третью студию, не находят пианино (по какой-то причине Чонгук не может удовлетвориться синтезатором), Чонгук начинает нервничать и корить себя за поспешность и свою настойчивость. А Юнги лишь заламывает пальцы и периодически кидает то ли потерянные, то ли смущённые взгляды. Потом им везёт, они в коридоре встречают пожилую преподавательницу по вокалу, которая с радостью сообщает им, что пианино есть в студии на девятом этаже. На прощание женщина не забывает напомнить Чонгуку о том, что завтра их ждёт занятие по вокалу, а Чонгук смеётся, потому что: – О таком забудешь, миссис Чхве. Когда преподавательница уходит, Юнги задумчиво тянет: – Ох, да, вы же айдол, Чонгук-ши. Интересно, как вы поёте. Надо обязательно послушать ваши песни, уверен, они хороши, – Юнги ободряюще улыбается. – Ну, могу вам спеть прямо сейчас, – Чонгук пожимает плечами, а Юнги изумлённо распахивает глаза. – Ну, я же попросил вас сыграть мне на пианино. Конечно, было бы слишком самовлюблённо говорить, что у меня красивый голос, но пою я правда неплохо. Может, вам даже понравится. – Юнги кивает, показывая всем своим видом «почему бы и нет», а Чонгука посещает идея: – О, я даже могу спеть вашу песню. Не удивляйтесь так, даже если бы я не заучил лирику, потому что она мне нравится, я бы её запомнил, потому что слишком часто слушал песню.***
За пианино они садятся вдвоём, и Чонгук чувствует странное волнение. Он с восхищением смотрит на клавиши и на ладони Юнги, аккуратно сложенные рядом с ними. Юнги пытается устроиться поудобнее и осматривает музыкальный инструмент, пытаясь понять его и привыкнуть к нему. – Ну, давайте попробуем, – Юнги произносит это как-то неловко. И начинает он тоже немного тяжело и сковано, но стоит по помещению разлиться первым аккордам, как Юнги сразу расслабляется. Он играет то, что прекрасно знает; то, что любит и то, что нравится его слушателю (а последнее не может не придать Юнги дополнительной уверенности). И Чонгук поражён. То есть он знал, что музыка красива; он знал, что Юнги её прекрасно исполнит. Но одно дело знать, а другое – слушать. Мелодия настолько нежная, обворожительная и тоскливая, что Чонгуку становится нечем дышать. Он только глупо смотрит, как пальцы Юнги порхают над клавишами, и даже не может представить, как обычный человек мог создать нечто настолько необыкновенное и чарующее. Мин Юнги – ангел. И когда Юнги заканчивает играть, то Чонгук не может говорить. Он всё ещё заворожён музыкой, и он даже вздрагивает, когда его зовёт Юнги, напуганным чужим молчанием. И за эти секунды тишины Юнги уже успевает подумать, что Чонгук ничего не говорит, потому что ему не понравилось, но потом Чонгук поднимает настолько восторженные глаза, что Юнги понимает всё и без слов. – А теперь с вашим голосом, – с улыбкой предлагает Юнги. И Чонгук даже хочет отказаться, потому что сколько бы времени он не провёл за занятиями вокалом, его голос (да ничей голос) – недостаточно хорош, чтобы петь под такую восхитительную музыку. Но Юнги смотрит с таким нетерпением и любопытством, а Чонгук не может ему отказать. Вокал довольно сложный: песня эта лирическая со множеством высоких нот. Но сложность заключается и не только в исполнении, но и в эмоциях. Ведь одним только хрупким фортепиано невозможно передать всё настроение, голос тоже должен быть немного дрожащим, немного сломленным, немного тоскующим. И Чонгук не хотел спеть просто ради того, чтобы спеть. Он хотел спеть так, чтобы его вокал соответствовал фортепиано Юнги, а это было труднее всего. Чонгук начинает петь совсем тихо, почти шёпотом. Он прикрывает глаза, потому что боится увидеть разочарование и неудовольствие на лице Юнги. И Чонгуку даже не надо вспоминать слова: текст будто сам льётся из него. И с каждый последующей строчкой его голос набирает силы и достигает своего надломленного пика уже после середины, чтобы потом обречённо сорваться вниз. Его голос истерзано, тоскливо и сокрушено прощается с чем-то, с чем он прощаться совершенно не хочет. И в конце Чонгук снова поёт почти шёпотом, тихо-тихо, постепенно замирая так же, как и фортепиано. И когда Чонгук прекращает петь, у него стоит ком в горле, и ему на самом деле страшно открывать глаза, ведь хоть его и критиковали, и унижали, и смешивали с грязью, Чонгук неожиданно понимает: мнение Юнги для него невообразимо важно. Чонгук распахивает веки, и, он готов поклясться, он видит целые ёбанные галактики в чужих глазах.***
Юнги подозревал, даже был уверен в том, что Чонгук споёт неплохо. В конце концов, Чонгук – айдол, он занимается вокалом, выступает на сцене и получает важные награды на премиях. Конечно, Чонгук исполнит песню хорошо. Но проблема в том, что есть разница между «хорошо» и «восхитительно». Чонгук не спел как-то сносно, неплохо и так, что ты получаешь удовольствие во время прослушивания, а после окончания выступления сразу забываешь об этой песне, потому что она не коснулась струн твоей души. Чонгук спел так, словно фортепиано смогло в его голосе выразить невыразимое. Тоска, одиночество, грусть и надломленность чувствовались не столько в самом тексте, сколько в дрожащем, сильном и прекрасном голосе. Юнги даже не может представить, как он умудрился продолжить играть на фортепиано, ведь с самой первой ноты Чонгука у Юнги выбивает всё дыхание из лёгких. Да Юнги не прекратил играть только ради пения Чонгука, ведь обрывать такое было бы самым настоящим кощунством. Про пение Эсмеральды Гюго писал: «рулады, способные сбить с толку соловья, но всегда полные гармонии, переходили в мягкие переливы октав», про голос Чонгука Юнги мог сказать: «Божественный, внеземной, восхитительный». И Юнги понимает: он не хочет, чтобы этот голос переставал петь и пробираться в самую душу и всё ворошить в ней. Юнги жаждет услышать этот голос ещё один раз, и он просит Чонгука спеть снова, только чтобы понять: этого раза – недостаточно, голоса Чонгука всегда будет ему недостаточно. И пусть такую красоту Юнги не посмеет осквернить своим эгоизмом, как Фролло, но, как этот священник, он готов будет сгореть в аду, потому что ради такого голоса можно спуститься и в саму преисподнюю. И совсем недавно Юнги не знал, что ему делать после того, как песня будет полностью готова. Юнги даже боялся думать об этом, ведь все его мысли неизменно вели к тому, что Юнги хочет ещё создавать музыку, писать лирику, творить. Но Юнги был настолько поглощён работой вместе с Намджуном, что у него не было ни идей, ни даже простой решимости попросить Намджуна о том, чтобы они ещё хотя бы один разочек сделали песню вместе. А тут этот голос Чонгука, этот голос сирены оживает Юнги, вливает в него не вдохновение, а отчаяние, позволяющие решиться на всё, что угодно, лишь бы написать для Чонгука самую красивую музыку. И пусть Юнги ни разу не композитор, пусть он даже толком не умеет продюсировать, пусть он сам не считает, что хотя бы достоин, Юнги всё равно сделает это, потому что, несмотря на всю разбитую тоску, голос Чонгука звучит, как надежда.
