Твоя музыка говорит

IX

Юнчжэ приходит и опускает Юнги с небес на землю. Нет, она не делает это специально: она просто находит окно в своём забитом графике и решает навестить брата, поведению которого в последнее время она не может перестать удивляться: – Чем ты был так занят, что даже не мог встретиться со своей любимой сестрой? – она раздевается, привычно проходит на кухню и открывает холодильник не только для того, чтобы достать себе что-нибудь поесть, но и отчитать Юнги, если она там не найдёт достаточное количество достаточно полезных продуктов. Юнги же мнётся, и его глаза начинают бегать по комнате. Юнги не умеет врать, Юнчжэ – тем более, но до этого Юнчжэ он не говорил о музыке, потому что боялся, что ничего не выйдет. И он не хотел выслушивать потом какие-то снисходительные сожаления от человека, который всегда добивается желаемого. Но сейчас песня уже готова, альбом выйдет буквально через полторы недели, и Юнги есть, чем гордится, но говорить Юнчжэ он всё равно не хочет. Может, Юнги боится, что Юнчжэ настроит грандиозных планов и опять решит его судьбу за него же самого. Может, Юнги считает, что умная, благородная и отзывчивая Юнчжэ не может понять искусство. И Юнги, конечно, не настолько тщеславный, чтобы считать свою песню – шедевром, но всё её понимание картин, скульптур и даже музыки ограничивалось научными и критическими статьями, написанными «знатоками», и Юнчжэ никогда не могла понять идею того, что у искусства (настоящего искусства, а не какой-нибудь заводной песни-однодневки или убогого звёздного неба с чёрными деревьями на фоне, что так любят рисовать все, кому не лень, в инстаграме) нет одной-единственной трактовки, одного какого-то точного толкования. И как Юнги не хотел, чтобы его музыку в своих профессиональных руках испортил Намджун, так Юнги и не хочет, чтобы своей убеждённостью в собственной образованности Юнчжэ испортила его песню. Но Юнчжэ трактует молчание брата по-своему: – О боже, неужели мой маленький братец себе кого-то нашёл? – Что? Нет! – Юнги даже давится воздухом и жутко краснеет, а всё это служит для Юнчжэ доказательством её правоты. И Юнчжэ начинает расспрашивать брата, но получая в ответ лишь упёртое «никого я себе не нашёл», она идёт, как она думает, на уступки: – Ладно, не говори, раз пока не хочешь. Но я надеюсь, он хороший парень. Потом они вместе обедают, Юнги немного рассказывает о работе в театре, из которого он хочет уволиться со своего же первого рабочего дня. Но об этом он никому не говорил. А сейчас Юнги смотрит на продюсирование песен как на возможность побега. Но Юнги отгоняет эти мысли сам, потому что если он что-то и понял за всю свою не такую уж и длинную жизнь, так это то, что обнадёживаться вовсе не стоит. После Юнчжэ рассказывает о том, как её повысили; о том, сколько она смогла собрать денег на какой-то там благотворительный проект; о том, что она перевела ещё несколько статей с английского и она их пришлёт Юнги. Юнчжэ гордо делится своими достижениями (и ей действительно есть, чем гордиться), Юнги за неё искренне радуется, а также Юнги понимает, почему его с такой лёгкостью вышвырнули из семьи: он ни разу не Юнчжэ. Юнги не такой амбициозный, он не так много работает, и он не хочет всю свою жизнь посвящать чтению статьей о том, как всё плохо. Нет, Юнчжэ занимается благим делом, но она как тот главный герой в аниме, который уходит биться со злодеем в одиночку, чтобы его друзья не пострадали. Юнчжэ, конечно, не исчезает посреди ночи, но она исчезает из жизни брата и даже родителей, потому что у неё какие-то там обязательства перед миром и перед незнакомыми людьми, пишущими ей в директе, что в её жизни не остаётся места даже для семьи. Юнги её не винит, но он сидит напротив неё и это чувство недостаточной значимости снова начинает сжирать его. Ведь Юнги не только хуже своей сестры по всем фронтам, он даже для этой самой сестры на втором, если не на третьем, месте. Когда Юнчжэ ненароком спрашивает, не сочинил ли что-нибудь Юнги (иногда он просто делился с сестрой своими какими-то композициями, получал избитую похвальбу и чувствовал себя бесталанным дерьмом), Юнги еле сдерживается, чтобы зло не отрезать: – Нет.

***

На самом деле Юнги в какой-то степени соврал своей сестре. На самом деле Юнги действительно кого-то нашёл. Юнги садится за фортепиано, вспоминает о Чонгуке и думает, что именно он хочет написать для него. Юнги даже пока не касается лирики, для него она в какой-то степени вторична, для него она является чем-то вроде продолжения фортепиано и выражением того, что фортепиано сказать не может. Поэтому Юнги смотрит на чёрно-белые клавиши, выдыхает и думает о чужом внеземном голосе и о том, что он хочет для этого голоса создать. Юнги хочется, чтобы этот голос звенел, свободно парил, завораживал. И Юнги даже не думает, будет ли в итоге песня сложна для исполнения или нет. Такие мысли ему и в голову не приходят, потому что Юнги убеждён: голос Чонгука способен на всё. И Юнги хочет создать нечто стоящее для такого голоса. Тот их поход в студию. Признаться, Юнги там побоялся предложить Чонгуку написать для него песню (в конце концов, Юнги всё ещё дилетант), но Юнги твёрдо сжал кулаки и решил во что бы то ни стало эту песню написать. Если Чонгуку не понравится? Что ж, Юнги это разобьёт сердце. Они тогда сидели довольно долго. Юнги играл на фортепиано то, что помнил наизусть и необязательно собственного сочинения. Чонгук пел песни, улыбался так широко и, боже, его смех. Его смех – это перелив колокольчиков, воплощение искренней радости и счастья. У Юнги в прямом смысле слова замирало сердце. Поэтому Юнги просто думает о Чонгуке, и у Юнги рождается мелодия.

***

Попросить у Намджуна номер Чонгука оказывается не так уж сложно. Да, наверное, получив сообщение с такой просьбой от Юнги, Намджун немного удивился, но, рассудив, что Юнги уж точно не какой-нибудь конченный фанат, скинул ему заветный набор цифр. А вот написать Чонгуку оказывается очень сложно. Юнги всегда было тяжело общаться с незнакомцами, и, хоть чисто технически Чонгук – не незнакомец, отношения между ними всё равно не особо близкие и доверительные. Да и сейчас Юнги его задумка кажется довольно глупой: ну действительно, с какой это стати айдол, умеющий сам прекрасно создавать песни (не то чтобы Юнги послушал все его вышедшие альбомы, но ладно) и располагающий целым штатом профессиональных продюсеров, захотел бы поработать с Юнги, пусть ему бы и понравилась предыдущая его песня? Поэтому Юнги дрожащими руками держит телефон, смотрит на экран и никак не может решиться. Когда Юнги только загорелся идеей написать для Чонгука песню, у Юнги был вполне себе чёткий и в какой-то степени даже идеализированный план: вот он сочинит мелодию, запишет её аудиофайлом в убогом качестве на телефон, попросит у Намджуна номер Чонгука, напишет Чонгуку, прикрепив во вложении файл с композицией, а Чонгук по какой-то совершенно необъяснимой причине окажется настолько очарован музыкой, что с радостью согласиться поработать вместе. Что ж, пока Юнги на этапе набора сообщения и не то, чтобы он может двинуться дальше. Юнги так чертовски пугает отказ: он даже не знает, сможет ли он это пережить. Голос Чонгука такой восхитительный, чарующий и внеземной, что Юнги буквально задохнётся, если не услышит его. Поэтому Юнги решает вновь переложить всю ответственность на другого человека: он пишет:

[17:49] Чонгук-ши, здравствуйте. Это Мин Юнги. [аудиофайл]

И Юнги говорит себе: если им суждено сотворить песню вместе, Чонгук предложит поработать вместе сам. Умом Юнги понимает, что это глупо и, если он продолжит так поступать, он ничего не получит и ничего не добьётся. Да и как Чонгук сможет догадаться о его мотивах? Чонгук вполне может посчитать, что у Юнги и Намджуна какой-нибудь совместный проект или что Юнги просто так написал ещё одну мелодию и хочет ею поделиться. И Юнги от таких мыслей начинает болеть голова, он весь сжимается на диване и поспешно выходит из диалога, оставляя всё на произвол судьбы.

***

Чонгук решает сделать небольшой перерыв на еду: до этого он непозволительно долго играл в видеоигры на компьютере. И Чонгук берёт телефон и видит сообщения от незнакомого номера. Чонгук хочет уже даже не глядя его заблокировать: в последнее время он никому свой телефон не оставлял, а вероятность того, что это какой-нибудь конченный фанат или фанатка – весьма велика. И в этот момент ему выскакивает уведомление о новом сообщении:

Намджун [18:01] Кстати, тебе там Юнги ничего не писал? А то он попросил у меня твой номер Мне теперь интересно, зачем

У Чонгука замирает сердце, он поспешно заходит в другой диалог, который совсем недавно хотел удалить, и читает: «Чонгук-ши, здравствуйте. Это Мин Юнги». Дальше ничего нет, и Чонгуку кажется, что Юнги случайно отправил неполный текст сообщения. В конце концов, он же написал Чонгуку по какой-то причине, очевидно, Юнги стоило её объяснить. Чонгук хмурится, в волнении смотрит на вложенный аудиофайл и понимает, что это фортепиано ещё до того, как нажимает на маленький треугольник, повёрнутый вправо. Честно? Качество звука просто отвратительное. Это Чонгука даже злит, потому что это отвлекает его от прослушивания мелодии. Он недовольно ведёт головой, и чувство раздражения только усиливается с каждой секундой прослушивания, потому что композиция прекрасная, а техника, передающая её, – нет. Сама мелодия нежная, робкая, восторженная, но не какая-то чересчур радостная. В музыке скорее воплощается надежда, восхищение, любовь. Мелодия такая прелестная, светлая, трепетная. В ней чувствуется немного страха перед неизведанным, но также и готовность отдаться полностью, потому что любовь настолько сильна, что ради неё можно и пожертвовать. Чонгук слушает ещё раз. И ещё. И когда первый восторг проходит, Чонгук понимает, что ему нужно что-то ответить Юнги. Но Чонгук не понимает, что ему писать. Может, Юнги просто хотел услышать чьё-то мнение касательно своей новой композиции? Может, он этой мелодией что-то хотел передать? Может, он эту песню предлагал? Чонгук потерянно перебирает волосы, но начинает писать: [18:15] Здравствуйте, Юнги-ши! Музыка просто восхитительна. Она такая нежная и прекрасная, как рассветное небо. Я правда в восторге. Но зачем вы мне её прислали? И Юнги понимает, что ему придётся взять всё в свои руки, поэтому он решается:

[18:17] Чонгук-ши, я хочу написать с вами песню. Я хочу, чтобы вы пели под эту музыку.

X

Они договариваются о встрече. Юнги приходит в компанию в воскресенье, на первом этаже его встречает Чонгук. Он немного смущённо здоровается, а потом ведёт Юнги к уже знакомой им студии с пианино. Юнги чувствует, что он нервничает: у него потеют ладони, у него пересыхает в горле, а сердце бьётся так бешено, что его стук раздаётся даже в ушах. Но Юнги пытается успокоиться, напоминая себе, что Чонгук сам согласился, что Чонгук рад (ну, если верить его сообщениям), что Чонгук бы не улыбнулся так широко при встрече, если бы не захотел работать вместе. Но потом Юнги вспоминает, какой Чонгук потрясающий, какой у него сильный и прекрасный голос, какой он талантливый, как он строг к самому себе. И Юнги, несмотря на всё своё умение играть на фортепиано, должен быть благодарен за одну только возможность стоять рядом с Чонгуком и пропадать в его голосе. Юнги думает, что с Намджуном работать было легче: на Намджуна Юнги смотрел как на равного себе. На Чонгука же Юнги смотрит с восхищением и трепетом. И Юнги очень, очень, очень надеется, что это восхищение позволит ему, Юнги, написать что-то соответствующее этому внеземному голосу. Боже, Юнги учился в университете искусств, он продолжает (к собственному сожалению) работать в оркестре. Юнги бывал на операх, на занятиях по вокалу, Юнги слышал множество песен и такое же множество хороших голосов. Но голос Чонгука… Голос Чонгука выделяется на фоне всех остальных: он сильнее, прекраснее, он более завораживающий, в нём больше эмоций, чувств, трепета, совершенства. Голос Чонгука способен не просто красиво пропеть, голос Чонгука способен вложить душу и оживить строки. В конце концов, хорошая лирика есть у многих артистов. А вот способность в эту лирику вложить нечто более глубокое, прелестное и сильное есть далеко не у всех. Она есть у Чонгука. У Чонгука, который с горящими глазами смотрит на то, как Юнги играет на пианино. У Чонгука, достающего свою тетрадь. У Чонгука, говорящего, что, услышав композицию, у него родилось несколько идей. У Чонгука, напевающего пару сочинённых им самим же строчек. У Чонгука, забирающего сердце у Юнги.

***

Они сидят в студии целыми ночами: у обоих столько идей, столько мыслей, рвущихся наружу, что Юнги кажется – вместить всё это в одну лишь песню у них не получится. Чонгук поёт, поёт и поёт, меняет ноты одну за другой. А Юнги осторожно и хрипло из-за испуга спрашивает: – Что будем делать с битом? – ведь Юнги до сих пор не знает об этом продюсировании почти ничего. И ему страшно признаваться в собственном неумении, но Чонгук заслуживает хотя бы искренности. А Чонгук смущённо заводит руку назад, кусает нижнюю губу и с каким-то смешком выдыхает: – Если честно, я хотел бы, чтобы было только фортепиано. Юнги не помнит, когда в последний раз он улыбался так широко.

***

Но буквально на следующий день Юнги выглядит чересчур озабоченно: – Ты уверен, что хочешь, чтобы было всего лишь фортепиано? – Во-первых, – Чонгук поворачивается на своём кресле, чтобы посмотреть Юнги прямо в глаза. – Это не «всего лишь» фортепиано, а прекрасная мелодия. Во-вторых, да, я уверен. Откуда у тебя такие мысли? – Ну, – Юнги смущённо отводит взгляд в сторону. – Например, моей сестре не очень нравится эта классическая музыка. А я, как ты знаешь, не особо в курсе того, что сейчас популярно. Просто боюсь, может, твоим фанатам не понравится песня. – Юнги, – Чонгук наклоняется вниз, чтобы вновь заглянуть Юнги в глаза. – Мне песня нравится. И да, конечно, я хочу, чтобы людям она понравилась тоже. Но если бы я всё менял в своих песнях в попытках угодить постоянно меняющимся вкусам моей аудитории, то я бы давно потерял себя. А твоя музыка мне очень нравится, и я не хочу потерять её. Я не хочу потерять тебя. Юнги краснеет и молчит, не зная, что ответить. Но счастливая улыбка так и просится на его лицо. И пусть Юнги всё равно не до конца уверен, пусть он чувствует огромную ответственность перед Чонгуком, Юнги дико приятно, что Чонгук доволен тем, что у них получается. И Чонгук, чтобы как-то перевести тему, интересуется: – И у тебя есть сестра? Ты не говорил о ней. – Да, Юнчжэ. Мы двойняшки, – добавляет Юнги в конце. Чонгук же задаёт ещё пару стандартных вопросов о том, чем Юнчжэ занимается, а Юнги даже предлагает показать её фотографию, ведь, несмотря ни на что, он Юнчжэ любит, ею гордится и ему приятно рассказать кому-то о том, какая у него потрясающая сестра, пусть и осознание того, что Юнчжэ сделать то же самое не может, больно режет по сердцу. А потом Чонгук говорит: – Она красивая. Это пальто ей очень идёт. И Юнги вспоминает старшую школу. Он с силой сжимает телефон, у него белеют от напряжения костяшки пальцев, и он даже с какой-то звериной злостью думает: Ну давай, давай. Попроси у меня её номер или ник в инстаграме. Давай, спроси, есть ли у неё кто-нибудь. Давай же, ну, давай же. И у Юнги больно всё скручивает в животе, и он чувствует себя отвратительно. И он снова чувствует себя всего лишь «братом Юнчжэ», а не Мин Юнги. А для Чонгука он так хочет быть чем-то большим, чем просто братом классной девчонки, с которым здороваются и общаются только ради приличия. Для Чонгука он так хочет быть именно Мин Юнги. Для Чонгука он так хочет что-нибудь значить. Но Чонгук говорит: – Она красивая. Это пальто ей очень идёт, – а потом добавляет: – А это она где? И Юнги рассказывает, что это за парк, объясняет, в какой части Тегу он находится, добавляет, что в Тегу живут их родственники. И потом Чонгук восторженно начинает говорить, откуда он родом (из Пусана, с улыбкой вспоминает Юнги, потому что он всё же прочитал парочку интервью, но Чонгуку он об этом, конечно же, не скажет). Чонгук показывает фотографии из Пусана, а Юнги чувствует облегчение.

***

Они записывают вокал и делают перерыв, потому что у Чонгука начинает болеть горло. И Чонгук устало садится на соседнее кресло рядом с Юнги и кивком головы просит Юнги включить получившуюся запись. Они сейчас хотят сделать черновой вариант и посмотреть, как он ляжет на музыку. Но даже если это не окончательная версия, это не значит, что Чонгук не выложится на полную. Так что они слушают запись, решают, что на сегодня всё, но ни один, ни другой даже не встаёт, чтобы пойти работать дальше в студию Чонгука. Вместо этого они начинают говорить. И Чонгук уже давно заметил: с Юнги говорить невероятно легко. Разговор вьётся сам, слова сами складываются в нетерпеливо вылетающие предложения, потому что Чонгуку хочется Юнги сказать и рассказать столько всего. Но в то же время Чонгук не сомневается: Юнги его поймёт и причём даже без слов. А потом Юнги из чистого любопытства спрашивает: – Ты сейчас работаешь над чем-нибудь? И Чонгук как-то весь сразу напрягается, потому что на самом деле Чонгук продолжает нихуя не делать. И на самом деле он в последнее время даже не думал о своём альбоме, над которым вроде бы он должен усиленно работать: так он поглощён песней Юнги. И когда Юнги испуганно бормочет: – Ты можешь не говорить, если не хочешь, – Чонгук понимает, что он всё это время молчал. – Нет, нет, дело не в этом, – Чонгук спешит стереть тревогу с чужого лица. – Прост, кхм… Как бы сказать. Ну, я типа, как бы перегорел? – заканчивает он с вопросительной интонацией и понимает, что звучит, как полный идиот. – Но ты же столько лирики для песни написал, – замечает Юнги. – Это другое, – и Юнги на это лишь непонимающе хмурит брови, а Чонгук чувствует, что будет выглядеть ужасно глупо, если скажет Юнги, что его музыка оживляет что-то в Чонгуке. Чонгук устало выдыхает и откидывается на спинку кресла: – Твоя мелодия такая красивая. Для неё слова у меня родились сами собой. А для альбома я уже непозволительно долгое время не могу ничего выдавить. Директора злятся, продюсеры там что-то решают, а я продолжаю наивно надеяться, что потом каким-то чудом запишу целый альбом за неделю. Юнги молчит, не зная, что сказать, а Чонгук толкует его молчание по-своему: – Выгляжу жалко, да? – Нет, вовсе нет, – поспешно заверяет его Юнги. – Просто я никогда серьёзно не относился к написанию музыки. Я всю жизнь учился играть Шопена, а композиторство было для меня чем-то вроде развлечения. Вот придумал аккорд, вот какую-то мелодию. Так что я просто не особо могу понять вот это «перегорание», но, должно быть, ты чувствуешь себя отвратительно. – Отвратительно? – горько хмыкает Чонгук. – Не то слово. До этого писал песни одну за другой, будто бы участвовал в какой-то бешеной гонке. А теперь я явно в отстающих. – Может, – осторожно начинает Юнги, движимый искренним желанием помочь. – Ты писал так много, что сам не заметил, как твой внутренний ресурс истощился. Может, тебе нужно немного отдыха, а потом всё встанет на свои места. – У меня и так уже достаточно долгий перерыв, – с какой-то злостью на самого сего отвечает Чонгук. – Не могу же я отдыхать вечно. В конце концов, у меня подписан чёртов контракт. И если я к определённому сроку не представлю свои песни, мне просто дадут готовые. – А чем это плохо? – Чем плохо? – эхом отзывается Чонгук. – Я ненавижу, когда за меня что-то делают. И для меня это вроде как обман? Не знаю, как точнее сказать. Просто понимаешь, вот дают тебе целую песню, бит, слова и ноты. Тебе остаётся просто спеть. И это как будто кавер. А за каверы люди деньги не получают. Так почему я должен свои каверы продавать на различных музыкальных платформах? Я не говорю, что все предыдущие песни я делал самостоятельно, вовсе нет. Но я старался принимать максимальное участие, ведь я стал айдолом, потому что хотел петь свои собственные песни. Перепевать чужие я мог и у себя в комнате. Юнги молчит, поджав губы, и пытается полностью понять то, что хотел сказать Чонгук. Хотя скорее даже не понять, а собраться с мыслями и как-то утешить Чонгука. Но Юнги всегда был плох со словами и не то, чтобы у него есть большой опыт помогать людям. Не то, чтобы у него вообще был большой опыт общения. – Чонгук, – начинает Юнги только ради того, чтобы начать. – На самом деле мне кажется прекрасным то, что ты хочешь петь свои песни. И, признаться, я сам ничего в этой жизни не понимаю, но музыка – это же искусство. – Что ты хочешь этим сказать? – озадаченно смотрит на Юнги Чонгук. – Ну, – Юнги чувствует, как краснеет под чужим внимательным взглядом. И он немного мешается, потому что он не привык к тому, чтобы его слушали. К чему он привык – так это к тому, что он вечно говорит какой-то бред. Но Юнги решается продолжить: – В музыке всегда есть какой-то посыл. Пусть самый банальный, но он есть. Вот читал недавно про художника, которое целое полотно с танцующими людьми написал, только чтобы изобразить игру солнечных зайчиков. В общем, – Юнги сам себя прерывает, потому что ему начинает казаться: он несёт полную ахинею. И пусть Чонгук ещё ни разу не давал повода усомниться в том, что он прекрасный человек, Юнги такой жалкий и глупый, что он вполне поймёт, если Чонгук скажет ему заткнуться. Юнги нервно выдыхает. А Чонгук терпеливо ждёт: – В любом произведении искусства всегда должна быть какая-то мысль. И эта мысль должна быть чем-то, что волнует именно тебя. И если тебе кажется, что ты перегорел, исписался и ни на что не способен (а это вовсе не так, Чонгук), то может, тебе и написать об этом? Чонгук отворачивается, молчит и даже хмурится. Иногда ему хотелось выплеснуть всю свою злость через музыку, написать о том, как музыка пожирает его изнутри и как это тяжело – посвящать всю свою жизнь неблагодарной толпе, но… – Это страшно, Юнги. Искусство всегда является отражением своего создателя. И да, до этого Чонгук тоже всегда пел о том, что его волновало. Но есть разница между проблемами среднестатистического подростка, которые если и не вызовут отклика, то хотя бы не заработают насмешки, и проблемами одного конкретного Чон Чонгука, которому было страшно признаться собственным друзьям в том, что он не может написать ни строчки. – Ну, необязательно делиться всеми песнями, которые ты написал, – предлагает Юнги. – Посмотри на это как на терапию: ты пишешь о своих страхах, а затем вливаешься в работу и пишешь уже о чём-то другом. – О чём-нибудь другом… – эхом отзывается Чонгук. – О чём, например? – он поворачивается к Юнги и смотрит внимательно, смотрит тяжело и смотрит так, будто бы пытается запомнить каждую черточку чужого лица. – Ну, – задумчиво тянет Юнги. – Не то, чтобы я тут профессиональный сочинитель текстов, но там о любви можно написать. Или что-нибудь с посылом из серии «это всё закончится, в итоге всё будет хорошо». Или просто что-то весёлое, поднимающее настроение и обнадёживающее. Чонгук молчит, усиленно думая обо всём, что было сказано. В принципе, Юнги же прав. Вон у него столько черновиков на компьютере, он вполне может написать пару песен и не выкладывать их. Может, во время работы над ними у Чонгука и появятся какие-нибудь идеи. И Чонгук начинает смотреть на Юнги. На Юнги, неловко сложившего руки перед собой и переживающего обо всём, что он сказал ранее. На Юнги, который искренне волнуется за Чонгука. И на Юнги, у которого, кажется, до этого не было даже шанса. – А о чём пишешь ты? – Чонгук так же удивляется, что он задаёт этот вопрос, как и Юнги тому, что он этот вопрос получает. Юнги издаёт смешок и отмахивается: – Я в жизни две песни написал. Ту, над которой мы работали вместе с Намджуном, и ту, над которой мы работаем сейчас. – А я не про песни, – качает головой Чонгук. – Ты же сам говорил, что часто сочинял что-нибудь для фортепиано. Так вот, о чём ты сочинял? Юнги хмурится, задумавшись, и кусает губы. Он выглядит неуверенно и даже немного растеряно, так, будто до этого у него никто никогда такое не спрашивал (и это действительно так). Юнги начинает тянуть «ну» и, даже если он правда хочет быть таким же искренним с Чонгуком, как Чонгук с ним, сперва Юнги не имеет ни малейшего понятия о том, что ему говорить. – Не то, чтобы у меня были какие-то идеи. Просто я садился за фортепиано и, если мне было грустно, старался передать грусть. Если мне было весело, пытался подобрать мелодию таким образом, чтобы в итоге музыка получилась задорной. Не могу сказать, что я прямо много сочинял. Обычно это ограничивалось парочкой аккордов, которые я даже не записывал. Я же пианист, я сидел за фортепиано часами тренируясь, а не сочиняя. Чонгук сдвигает брови к переносице и в искреннем волнении смотрит на Юнги. – Знаешь, – осторожно начинает Чонгук. – Та мелодия, которую услышал Намджун. Мне показалось.., – Чонгук сглатывает ком в горле, – Музыка была такой тоскливой, такой горькой. Обречённой даже, – и Юнги понимает, к чему клонит Чонгук. Но для Юнги это такое обыденное дело, которое уже почти ничего не значит, что Юнги, так и не дождавшись вопроса, который Чонгуку было бы трудно задать, спокойно отвечает: – Я тогда думал о своей жизни.

***

– О жизни? – и Чонгук сам удивляется тому, насколько хрипло звучит его голос. – Ну да, – пожимает плечами Юнги. – О жизни. Она была довольно жалкой, – и Юнги даже давит кривую улыбку, потому что хоть его жизнь и была, как он сам выразился, «жалкой», таковым выглядеть перед Чонгуком он не хочет. – Почему? – у Чонгука тревожно бегают зрачки по лицу Юнги, а сам Юнги кусает себя за язык, ведь его причины такие глупые, бессмысленные и убогие. Точно такие же, как сам Юнги. – Просто, – Юнги почти шепчет, и он ковыряет кутикулу, и ему даже больно, но он нервничает настолько сильно, что не может перестать. – Я будто бы всю свою жизнь был на втором месте. – Тебе казалось (Чонгук специально употребляет глагол в прошедшем времени, потому он очень надеется, что Юнги сейчас так не думает), что ты был не достаточно хорош? – Юнги понуро кивает головой. – Хуже своей сестры? Но это не так, Юнги! Вон, какую прекрасную музыку ты создаёшь. – Да не такая уж и прекрасная она, – отмахивается Юнги. – А насчёт Юнчжэ, так это чистая правда. Я правда хуже её. Был хуже в учёбе, в спорте, даже в работе. Но из-за последнего родители переживают не так сильно, потому что выгнали меня из дома, когда я ещё учился в университете. Да дело тут и не только в Юнчжэ! – восклицает, сам себя перебивая, Юнги. – Я просто никогда не был на первом месте у кого-то. Родители вон спокойно выставили меня босиком на улицу, а Юнчжэ предпочтёт меня какой-нибудь статье о всемирной несправедливости. Нет, то, что она делает, – это важно и всё такое. Но иногда помощь нужна не только всему блядскому миру. И, в общем, – выдыхает устало Юнги. – Я всю жизнь либо всего лишь «брат Юнчжэ», либо «тот тихий парень-музыкант». Для всех я – никто. И я даже ни с кем не могу поделиться не то, что своими проблемами, а даже тем, что я, блять, постригся. Чонгуку становится как-то зябко и немного холодно. Он сжимает ладони в кулаки, и ему хочется сказать Юнги что-нибудь такое, чтобы Юнги понял, какой он потрясающий. Но также Чонгук осознаёт, что он такой же: – Когда я, скажем так, перегорел, я тоже никому не мог об этом сказать. И у меня есть друзья, хорошие друзья, но я просто не мог сказать им об этом, потому что был убеждён: только какие-то слабаки и никчёмные идиоты не могут выдавить из себя определённое количество песен. Да я поделился этим с Намджуном только после того, как он сам первый сказал, что у него и жалкую строчку написать не получается. И пусть да, эти мысли, которыми мы сами себя разъедаем, не такие уж и безосновательные: у тебя они связаны с сестрой и с тем, что твои родители не умели воспитывать детей; а у меня – с работой и с завышенными требованиями к самому себе, но всё равно наши главные враги – это мы сами. И, наверное, нам стоит перестать хотя бы самим добивать себя, из раза в раз повторяя, какие мы ничтожества. – И что ты предлагаешь? – у Юнги это выходит даже как-то иронично, потому что боже, Юнги же правда ничего из себя не представляет, и повторение по утрам перед зеркалом «я классный, я потрясающий, я всего добьюсь» никак это не исправит. – Честно? – Чонгук смотрит на потолок, и, хоть его сердце немного разбивается, он не чувствует себя таким одиноким. – В душе не ебу. Юнги хмыкает, подтягивает к груди колени и обхватывает их руками. Чонгук же подъезжает к нему на своём кресле на колёсиках и улыбается так ободряюще и так ярко, что всё его лицо озаряется (как и нечто внутри Юнги). – Но, наверное, – Чонгук пытается звучать оптимистично. – То, что мы говорим об этом, уже хорошо.

XI

Чонгук приходит в свою студию, включает свет и смотрит на свой рабочий стол так, будто видит его впервые. Он садится на кресло, достаёт из ближайшего ящика помятую тетрадь, открывает её и берёт в руку карандаш. Чонгук смотрит на чистый лист, хмурится и пытается понять, что именно он чувствует. Чонгук вспоминает то, о чём ему предлагал писать Юнги. – О любви, – шепчет Чонгук, и его губы непроизвольно тянутся в улыбке. – О любви, – зачем-то повторяет он. И Чонгук думает о Юнги и начинает писать.

***

Они заканчивают песню, дают послушать её Намджуну, выслушивают его похвалу и недоумение (Намджун явно не ожидал, что вся песня будет состоять из одного только фортепиано и голоса Чонгука). А потом наступает привычный период утверждения и разработки промоушена: Чонгук захотел выпустить песню как отдельный сингл по нескольким причинам. Во-первых, эта песня ему нравится слишком сильно. И ему не терпится поделиться ею. Во-вторых, песня явно не вписывается в концепт альбома, а так подходящего альбома для неё можно будет и не дождаться. Ну и наконец, работа над альбомом толком даже не началась, Чонгук слишком долго ничего не выпускал и он явно ничего не выпустит в ближайшее время, а так отдельный сингл послужит весьма хорошей рекламной кампанией: о Чонгуке не забудут, а его альбом уже не будут ждать так уж нетерпеливо. Утверждается дата выхода песни, утверждается, как об этом сингле сообщат, утверждается промоушен, утверждается куча официальных вещей и моментов, без которых на самом деле никак нельзя обойтись. И Чонгук пребывает в радостном нетерпении, которое омрачается тревогой. Юнги-а [01:27] На самом деле я немного нервничаю Да кого я обманываю, я нервничаю пиздецки сильно Просто что, если эта песня не понравится? Получится, что это я тебя подставил Боже, прости, что пишу тебе это Просто Просто я очень хочу, чтобы эта песня понравилась людям Чонгук хмурится, когда читает всё это. Он недовольно сжимает челюсти, потому что песня – прекрасна. И пусть да, сам Чонгук немного переживает перед её выходом, но это нормально. Он всегда нервничает перед выпуском альбома. Но Юнги винит себя и принижает себя, и не может понять, что его музыка – восхитительна, что сам он восхитительный.

[06:49] Можно я приеду к тебе?

***

Чонгук стоит перед дверью в чужую квартиру, и у него сердце заходится в таком бешеном ритме, что его стук отдаётся даже в ушах. Они договорились с Юнги о времени, и Чонгук же попросил Юнги одеться во что-нибудь более спортивное, потому что они пойдут гулять (ну, такое объяснение получил Юнги, Чонгук не стал ему раньше времени раскрывать все карты). И вроде бы всё уже решено, и вроде бы Юнги его ждёт, но Чонгук всё равно нервничает, потому что это же Мин Юнги, и он заслуживает всего самого лучшего. Чонгук нажимает на звонок. Юнги распахивает дверь, и он стоит в каких-то старых кедах, ветровке и джинсах с дырками на обворожительных острых коленях. Чонгук сглатывает и как-то задушено хрипит: – Ну, пойдём? Юнги улыбается широко-широко, так, что видны его дёсны. И он выходит из квартиры, закрывает дверь и бросает через плечо: – Я тебя даже сначала не узнал в этой маске и шапке. Выглядишь, как настоящий айдол, который пытается скрыться от репортёров. Хотя, в принципе, это так и есть. Чонгук смущённо поправляет маску и надеется, что их сегодня ничего не потревожит и что они не встретятся с какими-нибудь чересчур внимательными фанатами. Чонгук переживает даже не сколько о статьях, которые обязательно напишут, сколько о Юнги, который точно потеряется, испугается и просто не справится со всем этим. Но Чонгук всё же решается попробовать, спускается на первый этаж, идёт к парковке и открывает перед Юнги пассажирскую дверь.

***

Юнги вылезает из машины, смотрит на раскинувшийся перед ним вид и недоумённо оборачивается к Чонгуку: – Горы? Серьёзно? – Пойдём, – Чонгук обходит автомобиль, блокирует его, хватает Юнги за запястье и начинает идти вперёд. Признаться, подниматься в гору – довольно тяжело. Ноги устают, в горле пересыхает, а деревья вокруг не особо радуют своей живописностью, когда ты смотришь только на запылившийся мыски своих ботинок и думаешь, когда уже этот чёртов конец. Они почти не делают остановок: Чонгук, даже не запыхавшись, спокойно идёт вперёд, а Юнги из глупой гордости не может позволить себе отстать. Он ворчит себе под нос и думает, что да, природа – это красиво и всё такое, но лучше бы они пошли посидеть в какое-нибудь кафе. А потом Чонгук резко останавливается, оборачивается и с улыбкой говорит: – Почти пришли. И Юнги даже сначала не замечает открывшиеся перед ним виды: он упорно смотрит на спину Чонгука, за которой устало плетётся. Но Юнги в лицо ударяет ветер, они оказываются на каком-то подобии смотровой площадки, позади них – деревья, по бокам – обросшие травой каменные глыбы, внизу – город, который кажется никчёмно-маленьким, а над ними – бескрайнее-бескрайнее чистое небо, и у Юнги немного захватывает дух. Он восторженно крутится на одном месте, задирает голову, высматривает облака, небоскрёбы и листву. И вроде бы Юнги столько лет живёт в Сеуле, но он так редко выбирался куда-то, что он даже чувствует себя немного туристом. Юнги смеётся и выдыхает: – Это так успокаивает, – и Юнги не знает к чему это относиться – к горам или к руке Чонгука, сжимающей его.

***

Песня выходит, и Чонгук оказывается полностью поглощён промоушеном: он выступает, даёт несколько интервью и проводит трансляцию на V Live. Он бегает из одной телевизионной студию в другую, и у них с Юнги нет времени встретиться. Но Юнги не чувствует себя забытым или брошенным. И дело даже не в том, что сам он всё своё время тратит на просмотр выступлений Чонгука и на чтение комментариев и различных статей. Дело в том, что Чонгук пишет, пишет и пишет ему. Вот Чонгук рассказывает о том, как прямо перед выходом порвалась его рубашка и стилистам резко пришлось менять его образ. Вот Чонгук присылает фотографию ночного неба. Вот Чонгук с восторгом говорит о том, какая вкусная еда была сегодня на интервью. Чонгук скидывает ему ссылки на статьи и прикрепляет скриншоты, где хвалят «чувственное фортепиано, которое как нельзя лучше аккомпанирует нежному голосу Чон Чонгука». Юнги улыбается, как придурок, каждый раз, когда видит уведомление о сообщении от Чонгука. И сам Юнги с радостью пишет ему. Он восхищённо отзывается о живых выступлениях Чонгука, кидает милые посты, сделанные фанатами, и жалуется на то, что у него треснула миска для риса и её пришлось выкинуть. Они переписываются, общаются и изредка созваниваются поздно ночью. И вроде бы период промоушена не такой уж и длинный, но за это время проводится столько выступлений, интервью и фотосессий, что за всем уследить просто невозможно. И из-за такого наплыва событий время даже как-то замедляется, и хоть Юнги с удовольствием смотрит, как Чонгук поёт на сцене, вкладывая всю свою душу, он чертовски хочет увидеться. А потом Юнги звонит, задыхаясь, и чуть ли не кричит в трубку: – Поздравляю с победой на Music Bank! Чонгук не может отдышаться, счастливо смеётся и говорит: – Это всё благодаря тебе. – Нет, тебе, – возражает Юнги, и у них начинается нечто вроде шутливой перепалки, которая прекращается, когда Сокджин окликает Чонгука. И Чонгук не без грусти прощается, а Юнги, совершенно не задумываясь, бросает: – Я скучаю по тебе, – и заканчивает звонок, даже не подозревая, что он оставляет Чонгука совершенно без слов.

***

Когда они снова встречаются, то они сразу бросаются друг другу в объятия. И они стоят на пороге квартиры Юнги, и Чонгук даже не разулся, но это на самом деле вовсе не важно: Чонгук прячет лицо в изгиб чужого плеча, а Юнги зарывается руками в волосы Чона. И Чонгук дико устал и, когда он пройдёт в чужую квартиру, то заснёт прямо на диване, ожидая чай. А Юнги посмеётся, накроет его пледом и пойдёт дальше голосовать за Чонгука в различных номинациях. Но сейчас? Сейчас это может отойти на второй план.

***

Чонгук заканчивает работу над песней совершенно неожиданно: вот он выливал лирику в тетрадь, а вот уже готовая аудиозапись на его компьютере. Чонгук довольно улыбается и решает прослушать композицию ещё один раз максимально внимательно: он хочет, чтобы всё было идеально. Господи, в мире столько песен о любви, столько стихотворений, романов и картин. Буквально каждый человек, который хоть капельку соотносил себя с искусством, сделал что-нибудь во имя страсти, нежности, привязанности и любви. И это так клишировано, но это так искренне, что Чонгук не боится показаться избитым. Чонгук хочет выглядеть настоящим. Песня звучит именно так, как любой человек представил бы себе среднестатистическую песню о любви: вот тихое вступление, даже немного осторожное, трепетное, как лучи рассветного солнца, которое так не нравилось поэтам во времена Возрождения, ведь утро означало конец свидания влюблённых. Но сейчас не Возрождение, сейчас Чонгук с нетерпением ждёт наступление дня, чтобы встретиться с Юнги. Но проходит первый куплет, припев расцветает во всей своей красоте высоких и страстных нот. Куплет – словно букет пышных цветов, ярких, красочных, которые Чонгук, признаться, готов дарить хоть каждый чёртов день, если это будет означать, что в ответ он получит улыбку на чужом лице. После куплета вспыхивает снова припев, более горячий, сильный, даже немного безумный. Но, в конце концов, разве любовь не сводит с ума хотя бы чуть-чуть? А затем всё обрывается. Но обрывается не как-то тоскливо или отчаянно. Обрывается тихо, осторожно, немного послушно. Будто бы Чонгук готов даже к отказу, пусть он будет означать разбитое сердце. Но в конечном счёте, иногда и разбитое сердце стоит того. По крайней мере это будет по-настоящему, а Чонгук так устал от окружающих его иллюзий. Но музыка постепенно загорается, вспыхивает, возрождается. И вот снова припев сияет ослепительно и пронзительно. И голос становится сильнее, громче. Он даже немного дрожит от переполняющих его чувств и выплёскивающихся за края души эмоции. И Чонгук улыбается, как дурак. И он всегда думал, что будет нервничать ужасно сильно, когда будет признаваться в любви. Ведь как же эта вероятность отказа, о которой столько сказано? Этот страх быть отвергнутым? Эта боязнь быть осмеянным и непонятым? Но Чонгук не чувствует ничего из этого, потому что боже, это же Юнги. Это искренний, трепетный, обожжённый, но настоящий Юнги. Юнги, который всё обязательно поймёт. И Юнги, во взаимности чувств которого Чонгук не сомневается ни секунды. И дело не в том, что они как-то слишком громко флиртовали друг с другом, краснели при встречах и осторожно дарили друг другу подарки. Дело в том, что они часами сидели в студии; гуляли ночью, держались за руки и каждое чёртово мгновение смотрели друг на друга как на какое-то божество. Чонгук даже не думает что-то написать в сообщении. Он прикрепляет аудиофайл, у которого в названии просто буква Ю, немного нервно выдыхает, чувствуя вместе с тем и облегчение. Чонгук внимательно следит за тем, как значок в углу сообщения меняется на «прочитано», потом сидит ещё несколько минут в напряжённой тишине, когда Юнги где-то в Сеуле слушает признание в любви. А потом на экране появляется: Юнги-а [19:31] Чонгук-а, я тебя тоже Этого оказывается достаточно, чтобы Чонгук схватил куртку со спинки кресла и выбежал из студии.

***

Что ж, если Чонгук и расскажет своим друзьям о своей любви, о том, что Юнги очаровательно смеётся в поцелуи, Чонгук не скажет никому.

XII

Отношения выстраивать на самом деле невероятно сложно. Знаете всё это дерьмо с «прежде всего нужно полюбить самого себя»? Чисто технически, эти видео на YouTube, которые любят называть себя «мотивационными», и цитаты в инстаграме, в чём-то правы. А вот это вот «нужно быть лучшей версией себя, чтобы встречаться с таким же прекрасным человеком»? В общем, и Юнги, и Чонгук проебались по этим двум фронтам. Дело в том, что у обоих был свой целый список проблем. Чонгук был к себе слишком строг, ему было тяжело делиться своими переживаниями и признавать свои недостатки и промахи. Чонгук был не уверен в себе, зависел от чужого мнения, иногда начинал ненавидеть сам факт того, что у него есть музыкальный слух. А Юнги? Юнги был в чём-то трусливым, считал сам себя жалким и искренне не понимал, почему его мелодии нравятся людям. Он был неуверенным, боязливым, постоянно сравнивал себя со своей сестрой и не мог решиться сделать шаг навстречу наконец-таки появившейся мечте. Они вовсе не были этой «лучшей версией себя», о которой любят говорить в различных подкастах и в буквально каждой социальной сети. Но возможно, только возможно, они могут пройти этот путь вместе. Ведь все так обожают твердить о том, что в отношениях нужно вместе покорять какие-то вершины и добиваться целей. И пусть их вершина не слишком амбициозная и не такая невозможная, как у той же Юнчжэ, но, в конце концов, это их вершина. И если они просто хотят вместе создавать музыку и просто быть вместе, то это их право. У них и так отобрали слишком многое. И так было принято слишком много решений за них самих. Они и так оба лишились несправедливо большого количества вещей. И если они просто хотят, чтобы вечером им было, к кому возвращаться, то что ж, никто в праве их в этом упрекнуть. И да, быть вместе – трудно. Тяжело привыкать к привычкам, недостаткам и желаниям другого человека. Тяжело идти на компромиссы, и тяжело соглашаться повесить в гостиной шторы, которые тебе совершенно не нравятся, но которые нравятся твоей половинке. Тяжело выстраивать совместный быт, и тяжело открываться другому человеку. Тяжело смотреть, как дорогой тебе человек проходит через все круги ада, и неважно, где эти круги находятся: в его же голове или в созданном убогими людьми обществе. Тяжело залечивать чужие раны и ещё тяжелее – показывать свои. Тяжело сдерживать свою злость, тяжело примиряться с несправедливостью и тяжело видеть, как родители твоей любви вычёркивает его из жизни. Но, с другой стороны, разве жизнь сама по себе легка? Каждый день – это чёртово испытание и чёртова битва, пусть даже с самим собой. Так что они готовы идти на эти уступки, сдерживать свои эмоции и решаться показать настоящих себя, если в итоге их ждут ночи жарких объятий и бесконечное количество поцелуев. Всегда же придётся чем-то жертвовать, да? Что ж, они готовы были продать душу дьяволу за улыбку на лице другого. Немного тривиально, правда? Но зато по-настоящему. И пусть их ждёт ещё множество испытаний: туры Чонгука, его публичность, страх перед общественностью, ужас перед журналистами, шныряющими по углам и выслеживающих Чонгука, родители Юнги, их неуверенность, их шрамы и их боязнь разрушить то, что между ними есть, они справятся, они обязательно справятся.

Ведь если судьба свела их вместе, они не позволят обстоятельствам их развести.