И врут календари

Поначалу странно. Ощущать его прикосновения, знать вкус его слюны. Когда Миша ловит себя на том, что стоит на коленях в офисном туалете, уже слишком поздно, чтобы сказать "я попробовал — мне не понравилось" и слиться. Не только потому, что Сережа крепко вцепился в свежевыкрашенные волосы и медленно, но настырно толкается бедрами вперед. Не только потому, что даже нарцисс-Трубецкой посматривает на них с насмешливым интересом. Сережа оказался так близко, что сложно разглядеть, где каждый из них по отдельности. Сережа был прав — почти ничего не изменилось. Та же забота, те же долгие разговоры о самом разном за бокалом пива. Сережа продолжает игнорировать нижнее белье и держать начальника запанибрата, Миша по-прежнему обижается, если Муравьев наденет что-то более стильное, и бегает в парке без наушников. Только теперь между ними тихая, укромная близость, которая скользит в касаниях, улыбках, смс-ках посреди планерки. Начинает казаться, что только теперь между ними все встало на свои места. Миша думает об этом, когда они качаются в полупустом вагоне метро за несколько минут до закрытия. Немного пьяные после дня рождения Рылеева, немного невменяемые, немного забывшие, что обоим под тридцатник. Пришлось выскочить, не добравшись до нужной станции, и брести по блестящим от луж улицам. - ... И если когда-нибудь я доберусь до машины времени, то задам Троцкому этот вопрос. - Если он вообще пожелает тебя слушать. - Я назову кодовое слово. И он будет умолять меня говорить. Миша оглянулся и взял в руку сережины прохладные пальцы. Улица плывет, как карусель, и вдвоем они как тот мамонтенок на льдине посреди черных волн. - А какое у вас кодовое слово? Сережа замялся, неопределенно махнул головой. Но тут же выкрутился. - Я узнаю его в будущем. Перед тем, как получить машину времени. У Вселенной своя четкая стратегия. Они шли долго, плутали, искали в карманах жвачку. Потом Миша понял, что натер пятку, и пришлось скорректировать маршрут, чтобы пройти мимо круглосуточной аптеки. В какой-то момент окружающий урбанистический пейзаж показался до боли знакомым, и Сережа узнал собственный район. - Тагаааанка. Все ночи, полные огня, - запел он, танцуя. - Тагааанка, зачем сгубила ты меня? Целоваться начинают уже в лифте. Напротив входной двери задерживаются, долго не могут оторваться, и подъездное эхо усиляет звуки, которые они издают. - Я хочу в туалет, - наконец шепчет Миша и сам же мешает Сереже отыскать ключи, прижимается к теплому боку, с удовольствием щупает ткань кашемировой водолазки. Миша уже не включая свет свободно ориентируется в пространстве чужой квартиры, в ванной за закрытой дверью старается не улыбаться, старается утихомирить шкворчащее в животе счастье и еле справляется с внутриутробным щекотным предвкушением. На ощупь брызнул в лицо прохладной водой и мягко прошелся носками по паркету коридора. Глаза привыкли к темноте. Миша вошел в спальню, когда Сережа спускал с ноги брюки. Когда-нибудь получится привыкнуть к тому, что в любое время дня, в любом месте земного шара под сережиными штанами ничего нет. Он заметил Мишу и выпрямился. Так и стоит около книжного стеллажа в одной водолазке с укороченным воротом. Взлохмаченный, возбужденный и отчего-то тревожный. Первый раз с мужчиной, - вспомнил Миша и отошел к кровати. Стал раздеваться, позволяя наблюдать, а самого потряхивает. Они сделают это и оборвут канаты, на которых еще держится мост в обратную сторону. Секс — наивысшая степень близости, дальше связь будет только прочнее. Или — разрушительней. Сережа не двигается. Сомневается? Это именно то, от чего Миша пытался оградить и его, и самого себя. И теперь — последнее слово опять не за ним. Но Сережа молчит. - Хорошо, - кивает Миша и действительно думает, что так лучше. Им обоим лучше подумать еще раз. Сережа забирается под одеяло и кладет голову Мише на грудь. Ко всему прочему они пьяны. - Хорошо, - шепчет Миша, изо всех сил зажмуривается. Поскорее заснуть, чтобы не думать. Проснулся в тишине. За окном еще темно. Рядом пусто. Прислушался, полежал немного. Протирая глаза, пошлепал по коридору. Морда медведя жутко скалится из гостиной, туда-сюда шныряет сквозняк. Миша не сразу понял, что скорченная фигура на кухонном стуле — Сережа. Он обхватил голову руками и положил на колени. В нестройном ритме его тело покачивается из стороны в сторону. Миша средним и указательным подобрал со стола пластинку и поднес к глазам. Фенобарбитал. Недостает четырех таблеток. Миша подавил порыв злости и медленно вплел пальцы в сережины волосы. Осторожно, без рывка поднял его лицо: глаза закатились под веки, губы шевелятся. Из глотки раздалось бурчание. - Ты меня слышишь, Сереж? Миша попытался оттянуть нижние веки, но фокуса в глазах нет. - Сережа, - он похлопал по щекам, подергал за уши. Сережа бурчит, продолжая покачиваться, и Миша отступился. Сполз по стене на пол и уставился в балконное окно. Взятые за свой счет отгулы прошли в молчании. Миша молча измельчает овощи для супа-пюре, молча поглаживает по спине, пока Сережу полоскает, молча изучает многочисленные побочки от совмещения седативных с алкоголем. От молчания больно. Но Сережа даже не моргает, когда ему задают вопросы, как будто не слышит. Ест, только если Миша сует ложку в рот, пьет, если заставлять. Миша догадывается, что это. И несколько раз в день предлагает позвать врача, читает разные истории из блогов, убеждает, что станет легче. Сережа то ли не верит, то ли назло не хочет верить. На четвертый день, ближе к вечеру, он негромко зовет Мишу из ванной, куда тот засунул его погреться. Горячая вода вкусно пахнет целым букетом всякой всячины, которой наполнены сережины ящики. Не открывая глаза Сережа протянул руку и снизу обвил вокруг талии. Миша устало смотрит на то, как мокнет его футболка. Между пальцев левой руки дымит сигарета. - Уходи, - шепчет Сережа и приподнимает ресницы. С зимы он так и не поправился, а скуловая и жевательная мышцы только четче обозначились на лице. Под недельной щетиной кожа нездорово синеет. Миша наклонился и взял в руки чужую голову, аккуратно держа сигарету над водой. Прижался губами ко лбу и ощутил, как Сережа льнет к нему всем телом. Почему ты не позволяешь помочь? Неужели не понимаешь, что теперь мучаешь не только себя одного? Миша проверяет содержимое кухонных шкафов и холодильника, еще раз тихо обшаривает комнаты, хотя ясно, что ничего не помешает Муравьеву выползти в ближайшую аптеку и запустить процесс по новой. Он обещает, что заедет в понедельник. Не заехал ни в понедельник, ни в следующий. Спустя без малого две недели Муравьев-Апостол сам явился на порог с букетом, обернутым в крафтовую бумагу. Миша взъерошил волосы и, ошалело глядя перед собой, отступил назад. От удивления ругаться перехотелось. Сережа выглядит так, словно только сошел с конвейера завода по производству благополучия. Румяный, побритый, причесанный (!). Ослепительная улыбка исчезла, когда Сережа рывком прижал Мишу к себе и, забыв вручить цветы, приложился к губам. Пахнет от него сухой апрельской свежестью. Миша очнулся уже зажатым между стеной и горячей грудью, его бедро у Сережи на поясе, в крепком захвате ладони. Домашние штаны спущены к коленям. - Ну-ка стоять! Сережа не поверил. Но заглянул в чужие глаза и смиренно поднял руки. Миша привел себя в должный вид, грозно нахмурился и ткнул пальцем в сторону дивана. - Руки на колени, - предупредил он, когда Сережа потянулся к нему. - Я слушаю тебя очень внимательно. - Перестань, чего ты? - Я звонил в среднем по 6 раз в полтора часа. Количество принятых звонков стремится нулю. Прошло 13 дней и 4 часа с той минуты, как я оставил тебя в тяжелейшем отходняке, и ты не соизволил даже отправить два слова о том, что у тебя все нормально. И правда — чего это я? - Мы с Полей к родителям ездили. В Саратов. Я бы обязательно написал, если бы что-то случилось. Слов не нашлось. Миша смотрит на красивое вытянутое лицо Сережи и понятия не имеет, что делать с измотанными нервами и стоящими в горле слезами. - Так, - выдохнул он. - Пошел вон отсюда. И чтобы завтра в шесть тридцать вечера был на пороге. С собранной сумкой. Как штык. - А что собирать? - Пошел. Вон. Сначала Миша злился. Скрежетал зубами, дергал руль так, что Сережу швыряло о боковое стекло на поворотах. Потом кричал. В пятничных пробках водители с интересом прислушивались к голосу, гремевшему из легковушки. Потом стих, замолчал и не издавал звуков до конца поездки. Сережа осторожно поглядывал на него, но подать голос не решался. Только у самых ворот бестужевской дачи Миша выскочил из машины и буркнул: - Паркуйся, я пошел ссать. Теперь Сережа знает, что если хорошенько Мишу разозлить, то секс будет незабываемым. Или он всегда такой эмоциональный в постели. В этом случае даже лучше. Эти оценки Сережа дает уже после, потому что вечером он не может думать ни о чем, кроме воздуха, затвердевшего между ними до напряженного звона. Миша обжаривает на сковородке сыр, и даже складки его футболки кажутся разъяренными. Становится ясно — либо он подсыпет в чужую порцию яд, либо они накинутся друг на друга, бросив приготовление ужина. Сережа теряет терпение, когда очередной помидор распадается под ножом на правильные полумесяцы. Он сдержанно выдыхает, снимает толстовку и резким ударом выключает электроплиту. Мишино лицо тут же искривляет раздражение, но оба знают, как найти эмоциям правильный выход. У Миши темнеет на губе след от рубца, у него влажные ладони, измазанные маслом и сухариками для панировки, у него шея обвита тугими, как канаты, сухожилиями. И Сережа вгрызается в них, выставляет бедро, чтобы надавить на пах и настоять на своем. Миша вроде бы отталкивается, потому что все еще очень зол, потому что дойдет до дивана на своих двоих, но сам же хватается за шею, тянет за собой, на ходу раздеваясь и расшвыривая носки. Сережа не может перестать восхищаться, потому что под слоями модной одежды Миша всегда кажется юношески худым, но теперь, пусть в приглушенном и далеком кухонном свете, его зрелая, мощная красота становится очевидной. - Что-то лишнее, да? - усмехается Миша, глядя на то, с каким выражением лица Сережа касается его лобковых волос и напряженного члена. За усмешкой Миша прячет страх, что в самый последний момент Муравьев вспомнит о том, как завещал жить Иисус, и вернется к старой доброй вагине. Миша привстает на коленях, выпрямляется, выставляя себя напоказ, дает возможность внимательно разглядеть со всех сторон. Он хочет, чтобы Сережа хорошенько осознал, что происходит. Но в этом нет необходимости. Сережа поднимает руки и сверху вниз оглаживает рельеф, сопровождая скольжением горячего дыхания. Чужой член упирается ему в ключицы, и усмешка сходит с мишиного лица, когда Сережа давит пальцами куда-то под яичками, гладит дальше, к анусу. Миша пытается расставить ноги шире, но колено скользит по диванной обивке, и он дергается, почти насадившись на пальцы. Сережа успел его подхватить и лизнул в губы. - Наверху удобней. - Я не буду трахаться на маминой кровати! - Здесь узко. Сережа оттянул обеими руками чужие волосы и проник языком глубоко в рот, прикасаясь к нёбу. - Знаешь, о чем я думал, когда стриг тебе челку? - Ну-ка? - И когда пел тебе в телефон. - Я думал, это было романтично. - В этом есть немного эротики, согласись. - Так о чем ты думал? Сережа несильно подтолкнул Мишу наверх и, поднявшись, снова поцеловал. Потом дернул подбородком в сторону окна. Миша неуверенно подошел к подоконнику. И вдруг он понял. И чуть не простонал в голос, когда представил, как Сережа смотрел то самое порно, которое Миша по глупой ошибке забыл удалить с рабочего ноутбука. И теперь он знает, что делать. Упирается локтями в подоконник и сладко улыбается в ожидании. В ожидании того, как по внутренней стороне бедра Сережа пройдется языком, раззадоривая, но не спеша прикасаться к члену, как грубо проведет ребром ладони между ягодицами, намечая дальнейший план действий. Миша не переигрывает, не изображает отзывчивость — он сам по себе такой: искренний, громкий. Ему нравится чувствовать вибрации своего тембра и выражать наслаждение звуками. Окно выходит на боковую часть дома, и вряд ли кому-то взбредет в голову заглядывать через забор в чужие гостиные. Форточка приоткрыта, и всем плевать. - Возьми резинку. В ванной, - Миша успокаивающе гладит себя, пока смотрит Сереже в спину. Потом его осеняет, и он быстро раскладывает диван, накрывая обивку пледом. Миша думал, что долго не протянет, но Муравьев — чертов Апполон с неисчерпаемой силой тазового пояса, и в какой-то момент Время перестает существовать как материя, удовольствие переходит в болезненно-сладкие американские горки. Они как будто затеяли игру, в которой главным правилом является не дать сопернику кончить раньше. Проигравших, конечно, нет и быть не может. Постанывая Мише в шею, Сережа замедляется. - Устал? - Миша отталкивается локтем и заставляет Сережу лечь на спину. - Не против, если я буду кончать тебе на живот? - Да, пожалуйста. Можно мне внутрь? - Ради Бога. Миша стонет так, что Сережа даже немного завидует. Его колени подрагивают, когда он идет выкидывать презерватив, и Миша самодовольно лыбится. Развалившись на разных сторонах дивана, они глубоко и размеренно дышат. Миша легонько дрыгает ногой, касаясь чужой ступни. - Не пропадай больше из зоны доступа, ладно? - Как в той песне... - Я серьезно. - Ладно-ладно. Миша подвинулся вперед и настойчиво сжал сережино бедро. Тот закатил глаза и улыбнулся. - Я понял тебя, больше не повторится. В тишине вдруг стало слышно, что на улице зашуршал дождь. Миша представил, как по лобовому стеклу автомобиля катится вода. Катится и катится без конца, и дворники продолжают упрямо и бесполезно разгребать ее потоки. - Я тебя тоже попрошу. - Конечно. Сережа опустил кончики губ, и выражение его лица стало жестким. - Не перебарщивай с заботой, ясно? Миша невольно отпрянул. Хотя Сережа уже снова расслабленно улыбался, к задней стенке легких прилип осадок, от которого никак не получалось избавиться. Сначала кончился апрель, и кожаные куртки сменились на легкие джинсовки. Потом расцвел май, и офисные работники стали щеголять в костюмах ярких цветов, дарить девушкам живые цветы, чаще выглядывать в окна, отвлекаясь от мониторов. На майские праздники был открыт сезон шашлыков. Миша познакомил с Сережей маму и сестру, чуть не подрался с соседом из-за того, что его невоспитанная собака вырыла под бестужевским забором огромную яму. Лето приближалось легко и красиво. По своему обыкновению, Артемов выдумал новый проект, подгадав под всеобщее оживление после спячки, и организовал очередную командировку. Сережа шутил, что это он, а не Миша, должен разгуливать по солнечной Ницце и разглядывать французских красавиц и красавцев. Миша смеялся, хотя было не особо смешно. Миша каждый день просыпался с улыбкой, хотя что-то терзало изнутри, тревожно шевелилось. Миша стал больше курить, не отдавая себе отчета. Он готовился к июньской командировке и заставлял себя быть более внимательным, более живым для Сережи. В нем тоже бурлили какие-то процессы и во что-то образовывались, но Муравьев надежно прятал это под кожей. Они целовались в туалете аэропорта, прощаясь на полторы недели. Рассматривая Москву из иллюминатора, Миша подумал, что с Сережей что-то не так. Их отношения расцветают, пестрят, но кажется, что у Сережи на самом деле другая жизнь. Как будто, приходя вечером домой, наедине с собой он становится человеком, с которым Миша не знаком. Ерунда, - отмахивается Миша. Когда он понял, что происходит, было уже поздно. Интересно, что думают люди, когда видят этого человека? Наверняка он производит угнетающее впечатление. Тот, кто один раз пересекся с ним взглядами, отвернется и больше не поднимет глаза. Сережа рыщет по городу, как бродячий пес — лохматый, неприкаянный. Раньше, бывало, он приходил в церковь, рассматривал золоченое великолепие, таинственный огонь свечей и выходил на воздух наполненный силой. Или хотя бы смыслом. И было, куда идти, пускай не всегда хотелось. Хорошо бывает только по ночам. Горстки таблеток хватает на то, чтобы улыбнуться и забыться. Не сном, а бреднями. Как, черт возьми, хорошо. За время длиннющей истории люди несколько сотен раз меняли представление о том, как устроены человеческие отношения. Кто-то верит в предназначение судьбы, кто-то полагается на законы биологии, кому-то до лампочки любые правила. Навсегда остается верным единственный принцип, способный удержать вместе две человеческие особи на продолжительное время: взаимный баланс энергии. Пара может провести бок о бок 20, 50, 70 лет, если каждый из двоих будет отдавать столько же, сколько получает. Сколько было бы счастливых браков, если бы не существовало того, что не дает балансу энергии существовать: стресс, слабая воля, эгоизм, безответственность и прочее, и прочее. И так жизнь превращается в долгую дорогу по несуществующим городам, по которой без правил дорожного движения в разные стороны бредут путники. Все они ищут друг друга и не находят. Встречают не тех, ломаются, встают на ноги и снова ищут. А того, кто успел стать родным до рези под ребрами, не могут забыть. И продолжают искать других. Все пошло под откос тогда, когда Миша понял, что ему мало сорока минут разговора по facetime. Так много, чтобы увидеть улыбку и улыбнуться в ответ, но так мало, чтобы объясниться. Достаточно, чтобы возбудиться, пока Сережа трогает себя, глядя в камеру, но ничтожно для настоящей близости. - А как себя чувствуешь? - Миша не решается спрашивать прямо, ходит окольными путями. Сережа смеется. - Что я, пенсионер? В самом расцвете сил. Скорей возвращайся, и я докажу, - он играет бровями. - Какой-то ты серый. - Миш, перестань. Это освещение. Или ты опять начинаешь? - Да нет. Просто... Не знаю. Слушай, я влюблен, я волнуюсь, это нормально. - Ты влюблен. Миша напрягся, вглядываясь в экран телефона. Сережа смотрит куда-то поверх без выражения. - Хотел у тебя спросить. Ты же знаток психологии. Может быть такое, что притупляются чувства? - Может. Внутри сначала тихо, а потом сердце загрохотало, заволокло глаза туманом. - Миш, не то! Я не так сказал. Не чувства к человеку, а другое... как это сказать. Ну, эмоции, что ли. Ощущения. Номер, который предоставила компания, выходит окнами на порт. Отчаливая, корабли и небольшие яхты издают предупреждающий сигнал. С кровати Мише отлично видно, как по волнам скачут солнечные блики. Если долго смотреть на их бешеные танцы, можно ослепнуть. - Ты употребляешь? Миша не выдерживает ответной улыбки и сбрасывает. То, что раньше было тихим комочком на стенке легких, теперь — пульсирующий диск. Миша втягивает в себя дым, засыпает себя изнутри тлеющим табаком. Это не конец, - надеется он в самолете Ницца, Лазурный берег — Москва, Домодедово. - Что ты сказал? - Давай вернем то, что было раньше. Сережа шевелит желваками и не смотрит в глаза. Низко опустив голову, он рассматривает носки черно-белых адиков, а спиной подпирает стену дома. Его очевидно потряхивает. - "Останемся друзьями" — это ты имеешь в виду? - Миша не привык позволять людям видеть себя слабым. Сейчас он удивляет сдержанностью даже самого себя. - Да. И ты был прав. Я думаю, тебе приятно в этом убедиться. У Миши сбилось дыхание. Он вздохнул, вернул равновесие. - Рад, что у тебя есть желание язвить. Это значит, ты возрождаешься из пепла. Сережа вздрогнул и поежился. На его висках блестят капельки пота. Миша не выдержал и рванулся к нему. - Поехали к врачу. Это ломка, Сереж, шутки кончились. Поехали. - Отвяжись. - Ты, блять, сдохнешь! - Мне. Похуй. Мише хотелось бы так много сказать о том, что ему больно. О том, что значит позволить себя использовать. Было бы здорово поговорить, как раньше. Скорее всего, Миша бы понял, они вместе нашли бы выход. Может, позже, когда стало бы легче, у них получилось бы снова быть вместе. Но Сережа дал понять, что больше не будет разговоров. Неизвестно, что он принимал, кроме седативных. Возможно — то, что внесло необратимые корректировки в работу нервной системы. - Что ж. Мне жаль, что я не соответствую твоим ожиданиям. Жаль, что инфантильное упрямство довело тебя до этого, - Миша обвел рукой сережину фигуру. Самое время заказать футболку с надписью "а я говорила". И купить сигареты. *** По Большому Черкасскому переулку в сторону Лубянки идет молодой человек в джинсовке поверх светлого худи. Он знает, что до открытия метро еще два с лишним часа, поэтому не спешит. В его рюкзаке лежит книга Сафона в бумажной обложке и бутылка красного полусухого. У него нет наушников, потому что он решил отныне и впредь слушать только себя. Если хорошо и если плохо. Если легко и если больно. Выбирать себя даже тогда, когда привязанность кажется сильнее. Не забывать, что мы сами придумываем себе людей и разочаровываемся, когда они не соответствуют нашим ожиданиям. Warhaus — Love's a Stranger