И врут календари

Зарядили весенние ливни, и постоянным обитателям офисной курилки приходилось ютиться под навесом пустеющей посреди дня детской площадки в соседнем дворе или несколько раз в день мочить зонтики. Миша с комфортом расположился в машине, опустив стекло, но не высовывая руку даже для того, чтобы стряхнуть пепел — льет сплошной стеной. Вымытая, блестящая улица похорошела, серые оттенки неба и запах мокрого асфальта настраивают на приятную меланхолию. Барабаня по рулю в одном ритме с дождем, Миша раскладывает по полочкам (жаль, блокнот в офисе оставил, а то бы расписал план в излюбленной манере). Истинная сущность — анализировать и искать причины, докапываться до самого дна — на этот раз сильно тормозит, наткнувшись на существенную преграду. Муравьев-Апостол — незаурядный, чрезвычайно привлекательный мужчина, а Бестужев — гей, свободный на данном этапе жизни и сердцем, и телом. Сережа не обделен недостатками, Создатель зажмотился и не наградил его героическими чертами, однако и Миша не агнец Божий. На рукаве полувера от Brioni расползаются пятнышки дождевой воды, и Миша, выдохнув дым, поспешил спрятать локоть. Это все теория. А на практике — Миша невесело усмехнулся — хорошего ничего не выйдет. Как говорится, видели — знаем. Перспектива влюбиться до зависимости, а потом собирать себя по кусочкам не радует ни разу. А они еще и работают вместе. Спасибо, не надо. На неделе Миша смело звонит первый. Они и на этот раз замяли — непонятно только, от благоразумия или из трусости. Они разговаривают, пока Миша едет домой, бывает, беседа растягивается и на ужин. В течение дня Сережа пишет часто, даже слишком. Этому не придается значения до вечера среды, когда Миша не отвечал весь вечер, тусуясь после работы с друзьями. - Обычная встреча, чего ты взъелся? - Почему ты никогда не рассказываешь про своих друзей? Они из "Рубина"? Я их знаю? - По каким еще вопросам предоставить отчет? - Мне просто интересно. - Раньше никогда не было, а тут вдруг стало? - Раньше все по-другому было. - Что именно? - Все. Между нами. - Сережа, между нами ничего не изменилось. - Я слышу нотки неравнодушия в твоем голосе? - Это помехи. Я хочу спать, пока. - Подожди, подожди минутку, - послышалась возня, шаги. - Але, Миш? Ты еще тут? - Чего ты там? - Я снова в твоей комнате рылся, простишь? - Прекрати уже извиняться. Я тебе ключи от собственного дома оставил не потому, что не доверяю, да? В трубке помолчали. - Так что ты хотел? - Ты ложись. Лег? Скажи, лег? Миша демонстративно вздохнул. - Лежу. - У тебя под кроватью гитара. Расстроенная ужасно, но я все исправил. Сейчас будет колыбельная. Бестужев прыснул, но Сережа не обратил внимания. Снова что-то зашуршало, Муравьев прочистил горло. Он поет тихо, Миша выключил громкую связь и прижал телефон к самому уху. Звон струн иногда заглушает слова, но узнается что-то из Наутилуса. Что-то, до того Мише известное и Мишей любимое, что губы беззвучно двигаются вслед за каждой строчкой. Какой-то абсурд. Сережа сбивается, повторяется, чтобы подобрать аккорд, а Миша слушаетслушаетслушает. пьяный врач мне сказал, тебя больше нет пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел* Это как на ночевке у друга в тринадцать, когда все впервые, когда страх колется сладким удовольствием; как горячий дым лагерного костра и смущенный смех девчонки. Это как юность, только со зрелой, осознанной нежностью. Такой у Муравьева голос. В тишине — смятение. - Теперь спи. Миш? - М? - Спокойной ночи? - Да. В тишине — борьба разума и сердца. - Я смотрю, ты совсем освоился, - Миша проходит в кухню мимо стоящего на руках Муравьева и рассовывает по шкафам купленные вкусности. Падает на диван и смотрит на чужие голени. Только на голени. И чтобы еще надежнее убедить всех вокруг в собственной незаинтересованности, принимается за разговоры. - Хотел еще вчера приехать, но выдохся к вечеру. Ты слышал, новый объект в Солнечногорске открываем? И как думаешь, кого ставят замом? Каховского! Я удивляюсь, как его вообще на должности терпят, а тут еще и замом по объекту! В ответ раздается ритмичное дыхание. - Ой, вот еще что. Вчера ночью подумал, что обязательно надо тебя спросить. Как думаешь, может, стоит ролик слепить? Артемов такое не любит, конечно, но я у JN Corporation подсмотрел, помнишь, ты скидывал? По-моему, очень миленько — стильно и ничего лишнего. - Сережа медленно опустил ноги и выдохнул. Натянул клетчатые штаны и с заинтересованной улыбкой присел рядом. Миша оживился. - Просто ты подумай, на новый рынок надо выйти мощно, ярко, а то затеряемся среди европейских миллионников. Разговаривал в Амстердаме с одним мужиком — парень кстати наших лет, а компанию, как я понял, с нуля поднял — так вот он сказал: "главное — с первого шага ударить погромче, а там уж течение подхватит и понесет". - Ты хочешь сделать упор на рекламу или что? Мы-то с тобой люди маленькие, Большую Игру не нам вести, а Артемову. - Ну, понятное дело. Но артемовская Игра зависит от нашей работы, от небольших, но качественных вкладов каждого из нас, понимаешь? - Ага, винтики коммунизма. - Капитализма — в нашем случае. Сережа поджал ноги и прилег щекой на спинку дивана. Один глаз по-кошачьи щурился, лукаво блестя на амбициозного Михаила. - Ладно-ладно, я все понял. Подключи своих ребят, будем вершить великие дела. Хотя у меня вообще-то отпуск! В импульсивных дискуссиях протекла почти вся суббота, но к окончательному вердикту так и не пришли. На самом деле главное уже сделано — Миша позвонил самым одаренным из своего отдела и вбросил семена идей в их талантливые умы. И пока прорастают гениальные решения, ему остается только грезить о великом будущем. Чем они и занимались весь день на пару с Муравьевым, который с каждой встречей становится все загадочней. Помня разговоры прошлых выходных, Миша неосознанно все-таки активировал систему самосохранения и бдил каждое движение полуголого тела, но меры предосторожности на первый взгляд казались ненужными. Да и на второй взгляд тоже. Миша одергивает себя тогда, когда считать эти взгляды уже нет смысла, и просто отпускает ситуацию. В конце концов Сережа ведь не дурак, русский язык понимает — а Миша четко и ясно сказал ему "нет". Так ведь? Ну да. Точно. И никаких лазеек и двусмысленности. Мише хочется встретиться с тем собой, который был здесь неделю назад, и предупредить о возможных последствиях в виде легкой биполярочки — ты, Муравьев-Апостол, мне нахрен не нужен со своей безответственностью, но я тебя хочу, может, договоримся? Сначала решили вечерком выйти на прогулку, чтобы проводить розовый мартовский закат, но часам к восьми ленивым тушам удалось выползти только на веранду. Миша с чрезвычайным интересом слушает сережины размышления о творчестве Сафона, беспрестанно трогая усы. Сережа так увлечен, что даже сбегал в дом за книжкой и теперь вычитывает вслух особенно понравившиеся ему абзацы. - У тебя необычная интонация, - вставил Миша, когда Сережа замолчал, переводя дыхание. На его губах блестит влага, потому что, читая, он постоянно облизывает губы. - Прочти еще разок, со стаи. - ... А чего ты ожидал? Ты не член стаи. И никогда не станешь. Ты не хотел быть как все и думаешь, тебя простят. Ты замкнулся в своей башне и полагаешь, что выживешь, не присоединившись к общему хору, и сойдешь за своего. Ты ошибаешься, Давид. Всегда ошибался. Игра идет другая...** Веранда освещается торшером из кухни. Сколько оттенков хранит черно-белая страница книги — на ней играют блики отражений; сколько всего в нитке черной шерсти — тепло голого тела под приятно-колючим свитером, навеки запутавшийся репей, далекий запах спиц и уюта из лет, давно уже минувших. Думала ли бабушка, что когда-нибудь этот свитер будет согревать плечи кого-то постороннего? Думал ли маленький Миша, наблюдая за нитками в ловких бабушкиных руках, что пройдет двадцать лет, и посторонний голос будет звучать в этом доме так правильно и сладко, будет ворошить воспоминания и вплетаться в них незаметно, маскируясь под родное. Он не станет напирать, как тогда, если я поцелую его, — думает Миша. — Он запнется посреди строчки и может удариться о стену, если резко запрокинет голову. Это было бы так подходяще, так нужно — поцеловать. Как в фильме. И зритель бы снова выключил звук, чтобы не подглядывать за чужой нежностью. Нежность у Муравьева безобидная, дружеская. Там кофе сварил, тут за свитером наверх поднялся. По колену погладил — похвалил за новую идею, шутливо подул на ранку, когда Миша не вписался локтем в дверной проем. Тихая нежность, братская почти. У Миши брата никогда не было, Миша сам брат. И дед рано умер, и отец ушел — а с девчонками ведь легче, во всем легче, как ни крути: их либо любить до боли в ребрах — это маму, либо хохотать до слез на ресницах — это с сестрой. А здесь каждый день, как на линии фронта — не перейти бы границу, не перепутать бы, где свои, где чужие. С Сережей в целом ясно, а с самим собой договориться не получается. Либо на правильном пути, либо сам себе предатель. Сережа утонул в страницах, и Миша заходит в дом, по пути включая еще один светильник. Под кипящий чайник шуршит упаковкой зефира, не заботится о летящих на столешницу крошках. Мобильник светится новыми сообщениями, но Миша не смотрит. Он шаркает тапками в ванную и разглядывает отросшие волосы — корни-то подкрасил, а длину не убрал. - Сереж! Подойди сюда! Сережа приходит, улыбаясь сизыми губами. Продрог. - Подравняй мне на шее немножко. Пару сантиметров. Только не переусердствуй. Они попытались примоститься у раковины, но Сережа залез прямо в душевую. - Над раковиной криво. - А так все прямо на одежду полетит. - Так сними, - сам он уже вылез из рукавов свитера и приспустил штаны. - Твою мать, Сереж. Мишины спортивки полетели на пол. Трусы он все-таки оставил. Муравьев пристроился сзади и без предупреждения окатил чужую спину из душа. - Блять! - Не всухую же стричь. Миша цокнул и уселся, обхватив колени руками. Он не смотрит, с чем там Муравьев возится за спиной, а закрывает глаза, сосредотачивается на стекающих по плечам каплях и прикасающейся к шее холодной руке. Сережа что-то бормочет, щелкает ножницами, несколько раз смахивает отрезанные прядки, сдувает на дно душевой кабины. Мише кажется абсолютной нелепостью чужая нагота в сочетании со столь бытовым занятием. Когда он был маленьким, дед точно также стриг его раз в месяц, чтобы не тратить время на лишние поездки в город. Кроме того, он всегда подбривал внуку виски. Миша скосил глаза и увидел, что Сережа расставил колени по сторонам и на темный пушок его бедер тоже падают капли. Если резко податься назад, то наверняка можно ощутить то, что всегда остается теплым. Или — даже горячим. Если думать об этом слишком много, да еще и с закрытыми глазами, то можно спровоцировать неудобную ситуацию. Или просто спровоцировать. Себя. Насколько это будет уместно после всех сказанных ранее слов? Уместно ли пытаться незаметно придвинуться ближе? Как мальчишка, честное слово! Вдруг он ощутил, как Сережа сжал его бедрами, не сильно, даже невинно — просто устроился поудобнее, чтобы срезать ровнее. - Выпрями шею, - шепчет над ухом. Миша поднял голову и расправил спину, заодно дернувшись назад. На контрасте приятно: горячий выдох — холодные ножницы. Между сжатыми коленями тесновато, и в кабинке вдвоем тоже, и вообще пространства мало, надо прижаться плотнее. - Вроде все. - Сделай еще челку. Вроде язык свой, а что он говорит — Миша за это не отвечает. Мише об этом и не думается, когда он разворачивается к спокойному сережиному лицу, и тот под слабым напором льет из душа теплой водой. Сам стирает рукой капли с ресниц, вдумчиво причесывает гребешком челку, примериваясь, с какого края начать. - По брови? - Выше. - Насколько? - Как у тебя. - А как у меня? Миша прикладывает палец к чужому лбу в том месте, где растрепанно болтается неровная челка. Потом переводит руку на себя, стараясь сохранить палец на том же уровне. - Понял. Только не смотреть вниз, только не смотреть вниз. Почти как если бы боялся высоты. Только бы не смотреть вовсе. Ножницы мелькают у самых глаз, так что самое правильное — закрыть и не дышать. И не выходить из этого состояния никогда. Не в присутствии Муравьева точно. Как хорошо ему, должно быть, оправданно трогать его лицо, и разглядывать так близко, и дышать в самые губы. Безнаказанно. Может, было бы легче, настаивай он снова. Может, Бестужев забыл бы ненадолго о своей принципиальности. Но стрижет, засранец, сидит в трех сантиметрах абсолютно голый и добросовестно стрижет, как попросили. - Готово. Миша открывает глаза и встречает улыбку, улыбается тоже. А потом перестает улыбаться, потому что теплая струя из душа омывает его плечи, и Сережа помогает рукой, сбрасывая отрезанные прядки, скользит по груди. Оправданно. Безнаказанно. Медленно и с нажимом. - Посмотри, - спокойно кивает на зеркало и ступает пятками на плитку. - Вроде ровно, - говорит он, когда Миша тихо подходит к зеркалу в потяжелевших мокрых боксерках. Прищуривает глаз, оценивая свою работу, одновременно натягивает штаны, задев член резинкой. - Спасибо, - ответил Миша после промедления. У него в ногах уже собралась целая лужа. Муравьев неопределенно взмахнул рукой и вышел из ванной. Ужинали под новости. Сережа улыбается и молчит. И жует морскую капусту. Мишу не покидает подозрение в каком-то заговоре и, может быть, поэтому он нагрел себе полуфабрикат в отдельной сковородке и сел за противоположным краем стола. Подушка натерла обе щеки, глаза неприятно сушит. Миша тоскливо смотрит на вздыхающую ветерком занавеску и перекатывается к краю кровати. Спустился вниз, налил воды, уперся в столешницу руками, изучая стакан. Простоял так, пока не заметил, что на веранде до сих пор горит светильник. И Сафон лежит на столике, помахивая изогнувшейся от частого перечитывания мягкой обложкой. Миша не тронул книжку, не погасил свет — он встал к подоконнику и развернулся, осматривая кухню. Контуры предметов размытые, а по углам совсем темно, свет туда не дотягивается. На каждый мишин день рождения дед оставлял светильники только на веранде и под голоса всех домашних вносил в кухню утыканный свечами торт — они освещали его чисто выбритое лицо и отражались в узких добрых глазах. За две недели Сережа нашел скрипучую ступеньку и научился спускаться бесшумно. И как ему не холодно во сне в одних штанах? При его появлении Миша уперся взглядом в одинокий стакан на столе. - Все, выспался? - Сережа остановился в четырех шагах. Мише не хочется признаваться в бессоннице, он только коротко мотает головой. - А ты? - А мне не засыпается. Знаешь, я подумал, сюда бы собаку — большую такую, лохматую, дом охранять. - Кто ее кормить будет? После смерти дедушки здесь никто постоянно не живет. Сережа кивнул, глядя в сторону, тоже подошел и уперся в подоконник ладонями. Сбоку видно короткую морщинку возле уголка губ. И как всегда от него пахнет дурманом неизвестных трав. - Ты как шаман — странный, вонючий и на руках ходишь. - Шаманы старые, им на ногах-то тяжело. Миша фыркнул. - Они же не рождаются старыми. У них бывают ученики. На эту роль ты отлично подходишь. Сережа тихо смеется и трясет черным гнездом на голове. Не спрашивая разрешения, он уселся на подоконник — Миша оглянулся, улыбаясь. - А ты тогда кто? - Сережа прищурился, раздумывая. - Умный, оригинальный, слишком сдержанный. - Что значит оригинальный? - Не такой, как все. - В чем же это выражается? - Напрашиваешься на комплименты. - Совсем нет. Просто уточняю. Сережа прислонился голой спиной к стеклу. - Ты воин, - помолчав, выдал он. - Если уж мы используем первобытное общество в качестве источника для определения ролей. - Я бы тоже хотел быть воином, - Сережа все еще улыбается, но без прежней искорки. - Я думаю, в современном мире любой — воин. Сражаемся за ограниченные ресурсы. - Я о другом. О воле, а не об экономике. Таким, как ты, можно стать? Или такими рождаются? - Опять начинается. Миша отталкивается задом от подоконника и уделяет внимание стакану — опустошает залпом и пристраивается к раковине. Намыливает губку, долго трет по стеклянному боку, елозит нижней губой по усам. Сережа подскочил из-за плеча и легко коснулся поясницы. - Ну прости. Я усвоил урок — все мы грешны, нет среди нас ангелов. Не сотвори себе кумира. Правильно? Миша растерянно поднял голову, оставляя стакан на дне раковины. Задумавшись, он не расслышал, но слова сбили с мысли, и осталась тихая пустота. Он повернулся. - Слушай... Сережа вопросительно дернул шеей. Миша не продолжил. - Слушаю, говори, - улыбнулся. Сказал, а сам наклонился и коснулся губами неровно, наискосок. Еще раз, чуть в сторону. И еще. Миша опустил глаза, отклонился, перекатывая на языке неубедительные отговорки, и успел заметить, что пальцы подрагивают, как у восьмиклассника. Сережа отодвинул его волосы и ненавязчиво прикусывает хрящики уха, скользя языком по впадинкам. Миша вперился в квадраты кухонной плитки, продолжая медленно отклоняться, уходить от чужой ладони, которая горячо легла пониже пупка. Ощущается, будто уплываешь от девятого вала на предыдущих восьми — бессмысленно. Неловко выворачивается и оказывается мягко прижатым к голой груди. И взгляд — ласковый. Миша готов сдаться, ненавидит себя за это, и в глаза старается не смотреть. Резко, с твердым нажимом оглаживает покатые плечи, проглатывает слюну и со свистом выдыхает Сереже между ключиц. - Достаточно. Сережа дергается. На мгновение по его лицу пробежалось что-то похожее на ярость. - Самому не смешно? Ты же хочешь, я вижу. - Слава Господу, импотенцией не страдаю. Муравьев сунул руки глубоко в карманы спортивок и мрачно уставился в окно. Небо легонько посветлело на самом краешке. Миша сцапал с подоконника упаковку сигарет, укутался в плед и вышел на веранду. Он услышал, как хлопнула входная дверь, лязгнула калитка. Ломанулся следом, на ходу натягивая куртку. - Серега. Да остановись ты! Сережа не обернулся. Чавкает резиновыми кроксами по стылой дороге, идет сутулясь, как обиженный ребенок. Миша нагнал его в конце дороги. Сбоку заглядывает в лицо, подбирая слова. Сережа вдруг сам остановился и вперился в самую душу. Долго смотрел, выискивал для себя ответы. Миша не успел. Не только отпрянуть, но даже подумать что-то. Со всей дури Муравьев зарядил Мише кулаком по лицу, от чего тот отлетел к самой обочине, а плед скатился на землю. - Ты нормальный?! Сплюнул кровь и осторожно нащупал зубы. Целые вроде, только язык прикусил. И челюсть стесана. Сережа подскочил и схватил за плечи. - Что ты чувствуешь? - Не ори, придурок. Ты обдолбался опять? - Я спрашиваю, что ты чувствуешь? - Мишу так встряхнуло, что челюсть заныла с новой силой. - Как ты, блять, думаешь?! Отпусти меня, психопат! Но Сережа не отпустил, а аккуратно взял мишину руку и поднес к губам. Тот только сейчас заметил, что под тонкой спортивкой у Сережи ничего нет, а рассветная прохлада наверняка пробирается в нутро. - Ни за что не поверю, что тебе все равно, - шепчет Сережа, касаясь губами костяшек пальцев. - Перестань притворяться. Миша отсутствующим взглядом смотрит вперед, поверх крыш домов в пустоту рассвета, и в горле стоит ком. Так вот какого это — не быть себе хозяином, подчинив чувства другому. Какого это — греться в объятиях того, кто, кажется, влюблен так же сильно. Даже если в этот ранний час кто-то не спит и наблюдает за ними сквозь занавески — все равно. Миша прижимается лбом к сережиному плечу и устало стонет. - Давай попробуем. Миша ничего не обещает. Но что-то подсказывает, что исправить ошибки будет сложно.