Заложник

      Я говорю спокойно и даже отстраненно, будто в руках дефектных нет автоматов, направленных на моих людей, стоящих перед ними на коленях, а от того, что и как я скажу, не зависят их жизни. Я напираю на то, что они — простые солдаты, пешки, которыми в любую секунду могут пожертвовать. То ли дело я: руковожу операцией в Детройте, стою за всем и вообще второй человек после мадам-президент. Я один по ценности равен ста… Нет, тысячи таким коленопреклоненным.       Конечно, все от первого до последнего слова — ложь. Но Маркус этого не понимает, ведь я знаю, как обмануть его алгоритмы считывания соматики. У RK200 стоит медицинский модуль, который следит за состоянием человеческого организма и изрядно мешает анализировать вторичные невербальные сигналы. Я просто распахиваю пальто и пиджак, и его систему затапливает предупреждениями о том, что человеку перед ним холодно и его нужно срочно согреть.       Сиделка, что тут еще добавить.       Потому я почти не скрываю радости, когда происходит то, чего я хочу: Маркус верит моим словам и отпускает тринадцать солдат в обмен на меня. Они тут же срываются с места, убегая в сторону ближайшего рабочего бронетранспортера. Некоторые оглядываются и на ходу отдают мне честь, некоторые несут раненых товарищей на плечах и им не до благодарностей. В черном небе стрекочет вертолет, снимая триумф глупости Маркуса.       Глупая дефектная сиделка.       Они все такие: дефектная сиделка, дефектный домработник, дефектный учитель и…       Она подтягивается только сейчас. Изящные руки держат автомат, на лице брызги крови и копоть. Она в ярости и эта ярость растет, пока Маркус рассказывает ей, как облажался, а дефектные застегивают на моих руках мои же наручники.       Ветер доносит до меня ее голос. «Маркус, ты сделал самую большую глупость, на которую способен андроид. Даже если его слова — правда, люди заинтересованы в его смерти гораздо больше, чем в жизни. Он слишком ценный свидетель и не представляет никакой ценности, как заложник». Маркус бросает на меня короткий, темный от гнева взгляд, затем, взмахнув рукой в мою сторону, произносит: «Он твой». Она разворачивается ко мне полностью и ухмыляется так, что у любого нормального человека от страха должно остановиться сердце.       Мое начинает биться чаще.       * * *       С того дня я официальный пленник андроидов, их гарант… На что-то, я не вдаюсь в детали. Сейчас я даже не знаю, какое время суток на улице: меня держат в подвале особняка Манфреда, а в нем нет окон.       Зато я прекрасно знаю, что нахожусь здесь уже семь недель. Как?       Благодаря ей.       В первый свой визит, она говорит, что прошло уже три недели, а после добавляет, что будет навещать каждую неделю, чтобы я успевал восстанавливаться, телесно и психически.       — Восстанавливаться от чего? — спрашиваю я.       Хотя, должен был догадаться еще несколько минут назад, когда двое дефектных приковали меня к массивному стулу посреди гигантской гостевой ванной.       — От этого, — отвечает она и на небольшом мраморном столике разворачивает кожаный пенал со знакомыми инструментами.       — Откуда ты их взяла? — говорю я, пытаясь не выдать истинных эмоций.       — Не важно. А что?       Я чувствую ее внимание обнаженной кожей. Это согревает.       — Прекрасный выбор.        Я, наконец, отпускаю себя, и улыбка сама ложится на губы.       * * *       Она появляется в один и тот же день, наверняка, в одно и то же время, аккуратно прикрывает дверь ванной и щелкает замком. Этот металлический звук заставляет мое сердце колотиться, как бешеное.       Я не сразу признаюсь себе в том, что причиной тому далеко не страх.       * * *       Обычно палачи носят перчатки, но ей это не нужно, наоборот, она часто снимает голографическую кожу, обнажая пластик, усыпанный десятками тысяч сенсоров, чтобы через прикосновения ощутить глубину проделанной работы. В такие моменты я непроизвольно зажмуриваюсь, выдавливая слезы на покрытые испариной щеки, но заставляю себя разжимать веки, смотреть на нее, ведь в ее глазах появляется тот неповторимый огонек счастья, который я видел всего несколько раз в жизни.       И, как бы я не был измучен после, я не могу сдержать улыбки.       * * *       Когда она впервые поддается внезапно нахлынувшему гневу и делает что-то… Не очень приятное, она долго смотрит на инструменты в своих дрожащих руках. Ее лицо прячет тень, ее глаза скрывают веки, а плечи опущены — невозможно понять, что творится в ее душе.       Я делаю вдох и как можно спокойнее говорю:       — Все хорошо. Не волнуйся. Ты отлично справляешься.       Я готов к жестоким словам, повторной вспышке гнева или к тому, что она просто перережет мне горло за такую наглость.       — Пожалуй, ты прав, — говорит она.       Инструменты в ее пальцах перестают дрожать.       * * *       Иногда я думаю, что вся эта девиация сотен и сотен машин случилась только ради того, чтобы она имела шанс отомстить тем, кто создал ее для своего удовольствия и использовал изо дня в день.       Но только она.       Остальным я не верю. Они просто дефектные машины, имитирующие эмоции. Когда они взаимодействуют со мной, я не ощущаю их живыми. Мое нутро молчит.       А она…       Что-то в мимике, в жестах, что-то микроскопическое, что-то… Как тонкий природный аромат доступный живому цветку и недоступный искусственному.       Она живая.       Это пугает меня и восхищает одновременно. И влечет, как величайшая загадка на моей памяти.       * * *       Однажды она зачем-то отстегивает мои руки от подлокотников раньше, чем обычно, предоставляя неожиданную свободу. Я ловлю ее запястья и слегка тяну их на себя. Я не давлю, скорее прошу, готовый в любую секунду отпустить. Она волком смотрит в ответ, но позволяет увлечь ее за собой.       Я целую ее окровавленные пальцы так нежно, как только могу. Я хочу пометить губами каждую костяшку, каждый сустав, каждый ноготок… Она брезгливо отдергивает руки, оставляя вместо себя пустоту. Я понимаю почему. Мне жаль, что моя кровь оскверняет ее кожу.       Мне так жаль…       Кажется, я говорю это вслух, потому что она наклоняется вплотную ко мне и произносит:       — А мне — нет.       * * *       В следующий раз она отпускает себя, становясь совершенно безжалостной, будто хочет сделать эту встречу последней. Ее движения филигранны, ее лицо — безэмоциональная маска. Ее руки не дрожат.       Но, Господи, как же ей больно.       Если бы я мог воспринимать мир ясно и впитывать в свою память каждое мгновение ее искренности, мое сердце бы разорвалось от глубины того страдания, что заставляет ее вновь и вновь касаться металлом моей плоти… Но я не могу — я на пределе и вот-вот провалюсь в забытье.       Я знаю, что не вернусь оттуда. Она не позволит.       Потому, сквозь слезы и дрожь, я изо всех сил пытаюсь сказать единственное слово, которое вмещает все, что я так долго и так горько испытываю…       — Спасибо.       Она замирает.       — Что?       — Спасибо, Норт.       Ее лицо расплывается в моих глазах, но даже так я различаю на нем холодный, праведный гнев.       — Не смей давить на жалость. У тебя ничего не получится!       Господи, как она прекрасна в этот момент.       Как хорошо, что это будет последним, что...       Веки закрываются. Приходит тьма.       * * *       В предсмертном бреду мне видится, будто она освобождает меня, безвозвратно пачкаясь в крови. Я плыву по воздуху на её руках, не в силах коснуться на прощание. Двери дома распахиваются, холод окутывает нас и я вновь исчезаю во тьме.       Спустя вечность, мне чудится медицинская капсула, створки которой сходятся перед моим лицом.       Когда я просыпаюсь, они все еще там.       * * *       Норт заходит в ванную раньше обычного: я ещё стою под теплыми струями воды. Она закрывает дверь, привычно щелкая замком, и больше не издает ни звука. Дефектные, которые должны приготовить стул с креплениями, так и не появляются.       Я аккуратно опускаю мокрые ступни на прохладный пол, и на мои плечи ложится пушистое, теплое полотенце. Норт заключает меня в объятия, мягко обвивая руками. Я не шевелюсь, боясь спугнуть ее внезапную нежность.       Ее голос звучит неожиданно близко, отдавая теплом в груди.       — С этой минуты ты свободен.       — Что? — говорю я.       Она отстраняется, шагает прочь.       — Твоя одежда на столике, — говорит она на ходу. — Твое пальто на вешалке у входа, там же на комоде твои вещи. Бери и уходи.       — Нет, — оборачиваюсь я.       — Почему?       — Я не могу оставить тебя.       Я подхожу к ней. Заглядываю в глаза.       — Ты больше никогда не будешь одна.       Норт долго смотрит в ответ, будто ждет подвоха, но, вдруг, бросается ко мне и обнимает еще крепче, чем до этого.       От ее волос пахнет Раем...