Заложник

      Норт всегда приносит мясо. Наблюдает за тем, как я готовлю. Когда я ужинаю, садится напротив. Обычно — молчит, но если хочет отвлечься, рассказывает что-нибудь. Ей не помогает: взгляд сам собой ложится на лезвие, рассекающее темную корочку стейка, оголяя нежное розовое нутро.       Моя печальная леди.       Почему ты так безжалостна к себе? Почему не возьмешь то, чего так страстно желаешь, как делала до этого множество раз? Неужели, в тебе проснулось сочувствие?       Я не заслуживаю его.       * * *       — Твое место среди людей, — безапелляционно произносит Норт однажды. — Ты знаешь, что они любят тебя теперь? Хотя, откуда тебе знать… Но я видела: они любят. Благодарны... Они думают, что ты жив. Ты должен вернуться.       Её брови гневно сведены к переносице. Что я могу ей сказать?       — Нет.       — Почему?       — Я обещал.       — Ты не понимаешь, что будет, если останешься, — злится она, бросает взгляд на нож в моей руке и тут же отводит прочь.       — Понимаю.       Она замирает, смотрит уже на меня, широко распахнув неземные глаза, приоткрыв чуть пухлые губы.       — Идиот.       И стремительно уходит прочь, оглушительно хлопая дверью.       Моя грозная валькирия.       Так невинна, так чиста в своей попытке спасти меня от своей мучительной жажды. Как ты не понимаешь, мое сердце все еще бьется, только чтобы замолчать под твоей ладонью.       Только твоей.       * * *       Иногда я гуляю. Пара кварталов на север, пара на юг… Улицы непривычно стерильны, воздух — свеж и слегка кружит голову. Детройт сейчас — город андроидов. Автономный, чистый, тихий. Идеальный.       Город без людей — это лучшее, что может быть.       Город без людей — Ее город.       * * *       За очередным ужином, Норт рассказывает, как стена из рабицы и колючей проволоки вокруг Детройта переплавляется в армированный бетон с узкими окошками бойниц. Ее взгляд, горящий и жадный, не отрывается от ножа, которым я рассекаю мясо. Доев, я кладу его рядом с тарелкой, острой кромкой прямо к расслабленно лежащей руке.       Провокация чистой воды.       Глаза Норт вспыхивают на мгновение. Лишь на мгновение, и снова становятся пустыми.       Моя нерешительная богиня.       Твой разум все-таки отравило милосердие. Ничего страшного.       У меня есть противоядие.       * * *       Я мою посуду в молчании. Обычно, Норт уходит сразу после ужина, но сейчас она сидит позади меня, будто ожидая.       Я беру в руки грязный нож, тщательно смываю с него жир и соус. Я вытираю полотенцем лезвие и некоторое время смотрю на свое размытое отражение в нем.       — Ты не находишь несправедливым то, что я утоляю свой голод… — Я оборачиваюсь к Норт и протягиваю ей нож, рукоятью вперед. — А ты — нет?       Она замирает, в ее глазах, как по щелчку, вспыхивает огонь.       — Ты не понимаешь, что предлагаешь, — говорит она глухо. — Обратного пути не будет.       — Я знаю, — отвечаю я.       Она плавно встает из-за стола, медленно подходит ко мне, гипнотически покачивая бедрами. Сердце срывается в галоп, горло сдавливает от предвкушения. Я сглатываю, когда ее пальцы касаются рукояти. По ее лицу трудно прочитать что-либо, а вот я для нее, наверняка, как раскрытая книга.       Так и должно быть.       — Смотри на меня.       Я не ослушаюсь, моя богиня.       Клянусь.       * * *       Каждое прикосновение лезвия — слово в молитве.       Каждый стон — тень слова, эхо под куполом храма.       Каждая слеза — мгновение тишины, в котором — пение ангелов.       Когда строки молитв кончаются, сердце пропускает удар.       Аминь.       Слышит ли Бог?       Нужно помолиться еще раз.       * * *       Я сижу на полу. Горло саднит, на веках стынет влага. Норт опускается рядом на колени, кладет мазь и бинты на пол. Расстегивает, а затем стягивает с меня окровавленную рубашку.       — Я скучал, — говорю я шепотом. — Господи, как я скучал…       — По чему? — Она брезгливо отбрасывает покрытый кровью комок ткани в сторону. — По этому?       — По Тебе, — улыбаюсь я.       Вместо ответа, Норт смотрит на меня как на безумца.