Дурень

Кондратий Рылеев блядская рок-звезда. А ещё ушлый сученыш. Со вторым утверждением, правда, вряд ли согласятся его фанаты. Все эти восторженные мальчики и девочки, пингвинами толкающиеся сейчас у сцены — задранные головы, восторженные глаза, а ведь у Рылеева даже гитары нет, только слова. Хлесткие, злые, сочные, словно бифштекс с кровью: вот она проступает между звуками, капает на подставленные лица. Трубецкой восторг и обожание чувствует даже тут, у барной стойки позади всего этого праздника жизни. Это не яростный ошалелый восторг митингов, готовый вот-вот рвануть, разнося все к херам, поэтому он расслабленно прислоняется к стойке и заказывает виски. Выпивает его, не спеша, наблюдая за тем, как Рылеев управляет этой маленькой толпой, и повторяет, потому что восхищение мастерством нужно разбавить. Развести алкоголем в пропорции два к одному, чтобы не било так в голову, не сворачивало узлом внутренности, заставляя представлять весь этот пыл, жар и злость не здесь, на сцене, а дома, в постели. Смешно, но Рылеев здесь и там совершенно одинаковый: безумный, острый и откровенный. И так же любящий драму. Трубецкой губы в усмешке гнет и в приглушённом свете разглядывает фанклуб, притихший в ожидании очередного шедевра. Кондраша же глаза щурит, задумывается, мхатовскую паузу растягивает до вселенских масштабов, пижон, затем улыбается уголками губ и говорит, глядя в зал: «А теперь давайте про любовь. Вот одно новое, написанное буквально утром». Шелест девичьих вздохов и голосов прокатывается по залу и разбивается о равнодушную барную стойку, невозмутимого бармена и не менее невозмутимого Трубецкого. Вот только вся невозмутимость с последнего слетает, когда Рылеев вскидывает голову и смотрит прямо на него. Смотрит, начинает читать, и весь зал не дышит. Или Сергею так кажется, потому что это он забыл как дышать. Кондратий, как всегда, откровенный до отвращения, не боящийся ни идиотских законов о пропаганде, ни чьего-то возможного разочарования. Этот засранец ничего не боится и сейчас, глядя на него своими черными дырами, в которых не космос даже, а вакуум, высасывающий все мысли из головы и воздух из легких, он без прямолинейной грубой пошлости и банальности высыпает Сергею ворох рифм о нем же. Рифм измазанных их потом, слюной и спермой, и Трубецкой, слушая, буквально чувствует запах их секса. Залпом, не отводя взгляда, допивает виски и заказывает ещё, думая, что Кондратий Рылеев все-таки тот ещё сученыш. Гениальный. Кондратий Рылеев — рок-звезда, требующая к себе постоянного внимания. Он в этом внимании купается, ныряет в него с улыбкой, чуть не отфыркивается довольно. Сергей со своего поста наблюдает, как после выступления он смеётся, обнимая каких-то девчонок с первого курса, как хмурится, что-то активно вещая невысокому худощавому парню. Тот согласно качает кудрявой головой и, кажется, на сегодня последний из желающих с Рылеевым пообщаться, поэтому Трубецкой отлипает от стойки и не спеша подходит к этим двоим, улавливая последние слова: «…приходи к нам на собрание в понедельник. Я скину тебе адрес». Пацан бросает настороженный взгляд на Сергея, но расплывается в улыбке, когда смотрит на Кондратия. Смотрит так, что для полноты картины только мультяшных сердечек вокруг не хватает. Трубецкой их мысленно дорисовывает и ухмыляется, как последняя скотина, но вздыхает, когда пацан сваливает. — Ты опять за старое?  — интересуется. — Пестель тебе уши оторвёт за то, что тащишь кого ни попадая. Кондратий улыбается. — Это Антон и он не кто ни попадая. Толковый парень. И очень делом горит. Трубецкой усмехается, вздергивая бровь. — Делом? Рылеев понимает о чем он, фыркает, улыбается.  — Не ревнуй, — говорит. — Что ты, как я могу? Ты же поэт, народное достояние. Я претендовать на тебя даже не смею  Кондратий смеётся, откидывая голову, жмурится довольно по-кошачьи и, схватив его за руку, куда-то тащит. И Трубецкой не врёт. Рылеев ему и правда не принадлежит, и считать по-другому это только портить себе жизнь и нервы. Кондратию не нужен кто-то один, ему нужны сразу все. Классическая недолюбленность в детстве, вылившаяся в нездоровый поиск внимания и признания, приправленная комплексом героя. Поэтому Кондратию все время нужно кого-то спасать: голубя с перебитым крылом, однокурсника, получившего неоправданный неуд, свою страну. Поэтому Кондратию нужен Сергей, вся их компания, восторженные фанатки-первокурсницы и ещё вот тот третий парень во втором ряду справа. Но в туалет клуба он затаскивает Трубецкого. Закрывает дверь и запрыгивает на длинную каменную столешницу, Сергея на себя тянет и губами в губы впивается. Обхватывает его ногами и вылизывает жадно нёбо, переключается на шею, руками в это время под водолазку забираясь. Сергею же после устроенного шоу много не надо и он бьет рекорд по скорости вытряхивания Рылеева из штанов, обхватывает ладонью член и совсем крышей едет, когда тот ногами его обратно к себе притягивает. Подготовка, поцелуи-укусы, борьба с собственными джинсами — все отмечается краем сознания, но ногти, впивающиеся в плечи и посылающие разряд наслаждения, возвращают в реальность. Сергей стонет в непослушные кудри и Кондратия рывком к краю столешницы придвигает. — Как тебе мое новое стихотворение? — спрашивает Рылеев, и голос вздрагивает, когда Сергей в него входит. Он откидывает голову, дышит тяжело, но взгляд не отводит, дожидаясь ответа. И эта вот болтовня к месту и не месту, вопросы в самые напряжённые моменты — это тоже Кондратий. Сергей привык, поэтому медленно выходит почти до конца, наблюдая, как он приоткрывает рот, и толкается, выдыхая: — Отлично. Кондратий всхлипывает и сияет, как гребаное солнце. Кондратий Рылеев — солнце и бешеный электровеник с зарифмованными политическими лозунгами в загашнике. Он успевает везде: в универ, на собрания, отправить статьи в «Такие дела» и «ОВД инфо», выложить пару новых стихов на свою страницу в Фейсбуке, поучаствовать в митинге, организовать митинг, нажраться с Бестужевым-Рюминым и с ним же устроить незапланированную акцию в защиту очередной ЛГБТ-активистки, а потом убегать от правосудия по темным дворам, гогоча во все горло. Он пишет стихи везде, складывая из своего тела фигуру сомнительной устойчивости, но главное, чтобы было куда приткнуть блокнот. Он спорит везде, и его голос, то вкрадчивый и тихий, то звенящий и громкий, вгоняет каждое слово в мозг с точностью хирурга и размахом мясника, и не каждый после общения с ним уходит прежним. Рылеев почти не спит, и иногда по особенно шальной улыбке Сергей понимает, что его батарейка в минусе, и функционирует он лишь на волшебной силе чудного порошка, который в любое время ему поставляет Каховский. В такие моменты главное его остановить, чтоб не износил себя до дыр и прозрачного состояния. Вот как сейчас, когда он успел поспорить с Апостолом, попеть с Мишаней матерных частушек, выдвинуть пару идей про пикет в поддержку соседней страны и самолично их тут же запороть, сгонять за сигаретами и чипсами и загадочным образом устроить с Петькой маленький потоп на кухне. Он как блядский «Фигаро здесь, Фигаро там», и Сергей в какой-то момент, не отвлекаясь от разговора с Пашкой и Апостолом, просто выхватывает его за руку из этого сумасшедшего потока и тянет на себя. Кондратий со смехом обрушивается на него сверху, стекает на диван рядом, устраивая ноги на подлокотнике, а голову на его коленях. И какое-то время просто жмурится от того, как Трубецкой зарывает пальцы в кудри и перебирает их. На какое-то время он замирает и замолкает, но уже в следующее мгновение тянет из кармана телефон и начинает в нем что-то активно строчить, смешно высунув от усердия кончик языка. Сергей, на секунду оторвавшись от разговора, отмечает окно телеграма и короткое «Антон» и вспоминает: — Кстати, ждите в понедельник пополнение, — говорит. Пестель с Муравьевым-Апостолом до смешного синхронно вскидывают вопросительно брови, а Сергей поясняет: — Кондраша очередного первокурсника вчера завербовал. — Ну, Кондратий, ну блять! — Паша предсказуемо мечет громы и молнии, а ещё подушку в Рылеева кидает для закрепления эффекта. Кондратий подушку ловит и подрывается, конечно же, как в попу ужаленный. Все замирают в ожидании их извечной с Пестелем дискуссии об уровне секретности и открытости, а Трубецкой начинает шарить по дивану в поисках пачки сигарет. Ну потому что выслушивать доводы и того и другого по сотому разу  совершенно не хочется. Вот только Рылеев его вдруг за шею обхватывает и выдыхает в ухо: «А ты предатель» и блестит глазами так, что становится ясно, за «предательство» Сергей еще расплатится. И расплачиваться приходится, не отходя от кассы. То есть там же в мишкиной ванной, куда неуёмный Кондратий Трубецкого заталкивает. Парни на кухне громко спорят, а Рылеев Сергея целует, пальцами в плечи впиваясь, а потом недвусмысленно на них давит. Член у Рылеева тонкий и длинный и, если брать его до конца, неприятно проезжает по горлу, но Сергей берет, чтобы услышать длинный стон, прокатывающийся дрожью по позвоночнику. Кондратий стонет, будто подстреленный, громко и не сдерживаясь, и от этих его звуков, всхлипов и финального протяжного «блять» у Трубецкого встаёт мгновенно, как у подростка. И он тянется к ремню, сам матерится сквозь зубы, потому что одной рукой расстегивать пряжку не удобно, а вторую с задницы Рылеева убирать совершенно не хочется, но Кондратий его руку перехватывает и быстро расправляется и с пряжкой и молнией, и улыбается довольно, когда узкой ладонью член обхватывает. А после облизывает собственные пальцы и по-деловому спрашивает: — Отвезешь меня домой? Сергей смаргивает послеоргазменную муть, застегивает джинсы и уточняет, сбито дыша:  — К тебе? — удивленно — Не ко мне? Рылеев мотает головой. — У меня Овидий некормленый, — и добавляет, заметив непонимающий взгляд:  — Кот. — И давно у тебя кот? — Месяца полтора уже. Подобрали как-то  с Мишелем в подворотне. У него половины уха не было и весь он был такой тощий, что непонятно, как вообще дышал и жил, — брови Кондратия сходятся, ломаются жалостливо — В общем, я не смог пройти мимо. Хочешь с ним познакомиться? Трубецкой кивает и очень надеется, что не выглядит таким охуевшим, каким себя чувствует. Потому что Кондратий Рылеев японская шкатулка с секретом, закрытая, и мало, кто знает, что там на самом деле внутри. Потому что Трубецкой с ним встречается в универе и общаге, на вписках у Пестеля, Бестужева-Рюмина и иногда Муравьева-Апостола. Они занимаются сексом в их квартирах, клубах, барах и на широкой кровати Трубецкого, а после Рылеев непременно и очень нахально распластывается по диагонали звездой. А еще спрашивает: «где моя кружка?», имея в виду вообще-то сережину кружку со Звёздными Войнами, которую он просто в один прекрасный день решил сделать своей. Они засыпают на чужих диванах, разъезжаются по домам или едут к Сергею, но никогда к Рылееву. Трубецкой за все время их знакомства в его квартире никогда и не был, поэтому оглядывается с любопытством уже на пороге прихожей, такой маленькой, что какое-то время они с Кондратием не могут раздеться, потому что цепляются друг за друга локтями и сталкиваются коленками. Когда же Сергей наконец избавляется от ботинок и пальто, навстречу им выходит тощий рыжий кот, и по его морде видно, что он Трубецкому не очень-то и рад. И это взаимно, Сергей вообще собак любит, а этот нахал уселся прямо по центру узкого коридорчика, и не обойти его не объехать. Хвостом по полу метет и того гляди пошлет Сергея на хуй на чистом человеческом. Кондратий фыркает от смеха, легко проскальзывая мимо, «Ты ему не понравился» — сообщает, будто Сергей и так не видит, а затем шуршит на кухне, корм в миску насыпая. Овидий — не самое подходящее имя для такой бандитской морды — какое-то время пялится на Трубецкого, затем плетется на кухню, нехотя, то и дело оглядываясь, словно говоря, чувак, я слежу за тобой, попробуй только рыпнуться. И Сергей не пытается даже, проходит в единственную комнату, больше похожую на библиотеку, чем на то место, где человек спит и в принципе живёт. Комната по трем стенам заставлена книжными стеллажами до потолка, у четвертой стены с окном стоит кровать, но даже над ней, между окном и потолком ютятся книжные полки, и пара книг валяется на постели. Сергей перекладывает их на подоконник и замечает стопку распечаток, скрепленных зажимом и украшенных ярко-розовым стикером. Сергей берет их в руки и удивленно читает незнакомый мелкий почерк: «Сменить название. Написать посвящение/предисловие. Сделать до конца октября». Под стикером размашистым чернильным курсивом набрано — «Дурень». Кондратий Рылеев, а на следующих страницах стихи-стихи, целая кипа стихов, аккуратно напечатанных на пронумерованных страницах, и все это похоже на будущую книгу. И когда Кондратий появляется в комнате, Сергей его так и спрашивает: —  Это твой сборник? Кондратий испуганно смотрит на сережины руки, будто он не его стихи держит, а гранату с выдернутой чекой, затем подходит в два шага и из рук листы вытягивает, молчит. — Кондраш, это на макет книги похоже, — ни черта не понимает Сергей. — Ты печататься будешь? Рылеев как-то нервно головой дергает в отрицании, но говорит: — Да. Может быть. Не знаю еще, - и запихивает листы под ноутбук, валяющийся в кресле. — Если да, это же здорово. Почему ты ничего не говорил? Кондратий смотрит на него — глаза по-прежнему от испуга почти черные — кусает губы и хмурится, будто активно над ответом размышляет, но вместо ответа он просто притягивает Серегея к себе за затылок и целует. Трубецкому нравится такой способ перевести тему, но все-таки Рылеев переводит тему, и вот это ему не нравится. Сергей делает мысленно заметку, обсудить это потом, и, прижимая Кондратия к себе, падает на кровать. Кондратий Рылеев — божество с белой гладкой кожей, расчерченной тонкими линиями вен, по которым Трубецкой, как по карте, скользит пальцами, пытаясь найти то ли самое чувствительно место, то ли себя, совсем потерявшегося. Кондратий дышит тяжело и какое-то время просто смотрит на Сергея сверху. Оглаживает взглядом скулы, шею, плечи, следом грудь и живот. Повторяет путь ладонями и шепотом, щекочущим кожу. Кондратий Рылеев не затыкается даже в постели, и Трубецкой соврал бы, сказав, что от этого шёпота его не ведёт так же, как от прикосновений. Рылеев прикусывает ухо и выдыхает в него: — Знаешь, почему я с тобой? Сергей усмехается и отвечает: — Потому что я замечательный человек. Кондратий смеётся, трётся носом о скулу, лижет по-кошачьи губы и, приподнимаясь, по лицу его глазами шарит. — Потому что ты гребаное совершенство, — шепчет и в его голосе восхищение мешается с недовольством. — На тебя все время хочется смотреть, — он оглаживает пальцами серёжины скулы — Рассматривать, будто ты блядская Сикстинская капелла, и рассмотрев тебя до мельчайших деталей, я смогу увидеть бога. — Тебя все время хочется трогать, - Кондратий оглаживает плечи. —  Узнать на ощупь эти идеальные формы, — ведёт ладонями по рёбрам, а затем пальцы сгибает и в кожу ногтями впивается, отчего Сергей шипит и выгибается. —  И разрушить их, чтобы побороть уже это чертово желание преклоняться.  — Про тебя все время хочется писать, — он целует Сергея в живот, кружит языком вокруг пупка и ниже опускается.  — Когда я пишу про тебя, слова словно соревнуются, опережают друг друга в желании вылиться на бумагу, — Кондратий внутреннюю сторону бедра целует и член дыханием обжигает, когда продолжает:  — Я ни о ком не писал так много, легко и откровенно, как о тебе. — Тебя все время хочется трахать, — шепчет он, приподнявшись, и голос вздрагивает от желания, а Трубецкой вздрагивает от пальцев, проникающих внутрь. — Вбиваться в тебя до упора, — пальцы двигаются, а Кондратий улыбается и мутнеет глазами — В такого, блять, горячего, тесного и слушать как ты материшься шепотом, срываясь на стоны, и смотреть, — он входит одним движением, и Трубецкой с шумным выдохом вперед подается, — как тебя выгибает навстречу.  И Сергея выгибает, топит наслаждением, приправленным болью и ощущением наполненности. Он ногами Рылеева обхватывает, за шею к себе притягивает и наконец, господи боже, затыкает.