Дурень

Кондратий Рылеев — чертов чемодан с двойным дном, никогда не знаешь, что обнаружишь в нем ещё. Сергей находит его утром на кухне. Все помещение больше похоже на поле боя с сигаретным дымом вместо воздуха и бумажными бездыханным листами, рассыпанными по полу. Трубецкой старается не наступить на них, когда проходит к окну, распахивает его — ну потому что дышать совершенно невозможно — и только потом разворачивается к Кондратию. Тот сидит на полу, прислонившись спиной к стене и зажав сигарету в углу рта, медленно и со вкусом рвет лист пополам, потом ещё пополам и еще, в конце концов собирая полную горсть бумажной трухи. Театрально подбрасывает ее и ухмыляется, как ненормальный под этим рукотворным снегом, сжимает пальцами сигарету. — Все хуйня, — выдыхает вместе с дымом. — Все бесталанная хуй-ня. — щурится и снова затягивается так глубоко и старательно, будто он этим чертовым никотином дышит вместо кислорода. Сергей садится на пол рядом и поднимает пару листов. Узнает в них вчерашнюю стопку стихов, только сегодня они все истерзаны множеством лихорадочных правок. Трубецкой вчитывается в слова под ними, читает правки и эмоциональные приписки в духе: «никто не будет это читать».  — Так это все-таки сборник? — спрашивает, будто и не прерывал вчерашний странный диалог. — Был сборник, — снова усмехается Рылеев, тянется к ближайшему листу, валяющемуся на полу, и одним движением сминает его. — Но уже нет, — разглядывает смятый лист с брезгливым интересом, как какое-то насекомое. — Эту серость печатать нельзя, ей самое место на помойке. Или брошу лучше в лоток Овидия, пусть принесет хоть какую-то пользу. Сергей пробегается глазами по тому, что держит в руках. Один лист, следующий, и ещё и ещё. На всех кондрашины стихи, новые и те, которые он читает на собраниях и выступлениях, которые любит Сергей, его поклонники, друзья. Отличные  стихи, которые вдруг попали в немилость. Кондратий и раньше временами сомневался в себе и своем таланте, но никогда настолько категорично, и, кажется, Трубецкой знает причину. — Ты вообще спал? — интересуются и по лихорадочному блеску в глазах понимает, что ни хрена, Рылеев же врет и не краснеет. — Спал, — говорит, — Но какое это имеет значение? Сергей вздыхает, тянет из его пальцев скомканный лист, разглаживает, в глаза заглядывает. — Кондраш, тебе нужно поспать. Ты сейчас не совсем адекватен. Рылеев смеётся, ударяясь затылком о стену, затем стукается ещё раз и ещё, не сильно, но целенаправленно, и это подтверждает слова Трубецкого, вот только Кондратий с ними не согласен. — Как раз наоборот, я вижу все так четко, как никогда раньше, — голос напряженно звенит, но тут же звучит совершенно обыденно, когда Кондратий вдруг спрашивает: — Слушай, может мне переквалифицироваться? Пойти в Макдоналдс, натянуть нелепую форму и сеточку для волос. В конце концов фраза «свободная касса» — это и есть современная поэзия, а? — он аж вперёд подается, воодушевленный такой идеей. Глаза все так же блестят и выглядит он совершенно безумным, и Сергей не может удержаться от очередного: — Ты сколько не спал? Кондратий морщится и глаза закатывает. — Блять, господи, Трубецкой, прекращай эти родительские штучки. Я не твой сыночек. И даже не твой мальчик для покровительственной ебли. Сергей брови вздергивает: — Ну да, не он. Ты мой друг. Рылеев ломко смеётся. — А, это теперь так называется — дружбой, — он выдергивает из рук Сергея листы — Так вот, друг, не нужно мне твоей опеки,  — сминает бумагу в один большой ком, — Не надо строить папочку, специалиста по мне и моим треклятым стихам, — уминает ком в ладонях плотнее, придвигается ближе, в глаза заглядывая. — Вообще ничего не надо, ладно? — и улыбается так ласково, что хочется смазать эту дикую, неуместную улыбку ладонью, но Трубецкой лишь головой качает. — И смотреть, как ты убиваешь себя и свои стихи? Спасибо, не хочется. Давай ты все-таки поспишь и обсудим это все после. Рылеев вдруг хмыкает и снова на стену откидывается: — А давай ты съебешь отсюда нахрен. — Кондратий… Но Рылеев глазами своими больными в глаза впивается и выдыхает сквозь зубы: — Свали из моей квартиры к хуям, пожалуйста. Спасибо. И глаз не сводит, наблюдая, как Сергей молча поднимается и выходит из кухни. У Трубецкого руки чешутся, так хочется ему врезать или схватить за шкирку, как тупого котенка, и сунуть в холодный душ, чтобы в себя пришел. Чтобы смыть в канализацию все эти сомнения, ненависть к себе и мудачество, вот только от последнего вряд ли получится так легко избавиться. И честно говоря, Сергей так устал, что уже и не хочется. Он молча одевается и выходит в коридор. Там его, конечно же, встречает Овидий, который смотрит все так же недовольно и сейчас, как никогда, похож на своего хозяина. — Ну что, я сваливаю, ты рад? — говорит Трубецкой коту и не отказывает себе в удовольствии хорошенечко хлопнуть дверью. Ведь Кондратий Рылеев — чертова коробка из магазина шуток, не знаешь, в какой момент нажмёшь не то, и выскочит ебаный клоун на пружине.  Зато Сергей точно знает, что не дождется никаких извинений. Вот только это не отменяет того, что он их все-таки ждет. Но день проходит, а за ним следующий, и на собрании Союза Кондратий, как всегда, везде и сразу: читает новое стихотворение, спорит с Каховским о легализации наркотиков, заказывает пиццу, вызванивает первокурсника Антона Арбузова, а затем со всеми его знакомит. И его: «Трубецкой Сергей — наш диктатор» звучит чуть издевательски, но Сергей не уверен, что это ему не кажется. В любом случае Рылеев даже не думает извиняться и этим так просто вычеркивает себя из жизни Трубецкого. Тому мастерски удается не пересекаться с ним в институте и игнорировать на собраниях, смотреть сквозь него и даже не скучать по горячему шепоту, щекочущему кожу. А вскоре отец загружает Сергея делами своего бизнеса и ни на что кроме учебы времени не остаётся. Из его жизни исчезают собрания и шумные споры, похмельные утра и темно-карие глаза, что смотрят, будто целятся. На смену приходят бесконечные договора, шумные офисы и Катя Лаваль — студентка, проходящая в отцовской фирме стажировку. Катя быстро соображает, а ещё улыбается солнечно и зовет его выпить кофе в обеденный перерыв. И Сергей не видит ни единой причины для отказа. Вот только Кондратий Рылеев, как чертово пятно от вина на рубашке — так легко не сотрешь. Через недели полторы Трубецкому звонит Муравьев-Апостол. — Серег, я знаю, вы с ним не общаетесь, но я сам не успеваю, съезди, пожалуйста, забери Кондратия из отделения. Ты же знаешь, его надолго лучше там не оставлять, доведет всех, получит пизды. Сергей выдыхает, давя идиотское «и пусть», трет переносицу и проклинает и Апостола и Рылеева, от которого вот так просто не избавиться, и свое сердце, которое вдруг предательски ноет. Привык, блять, привязался к тому, к кому привязываться себе дороже, теперь расплачивайся? В отделении на удивление тихо, и Сергей пережидает нервные секунды, пока Рылеев не появляется. Уставший и заебанный, но целый и невредимый. Замечает Трубецкого и тому кажется, что он сейчас развернется и уйдет обратно в камеру, но Рылеев лишь усмехается и проходит мимо. На улице, не останавливаясь, вытаскивает сигареты, закуривает и на Сергея даже не смотрит. Шагает широко, будто сбежать хочет, вот только при их разнице в росте это, конечно, смешная попытка. Сергей, с ним поравнявшись, какое-то время его профиль изучает и наконец спрашивает: — Даже не поблагодаришь? Рылеев усмехается. — В ножки поклониться? — язвит. Сергей выдыхает длинно. — Лучше перестать быть мудаком, — предлагает, а Кондратий вдруг останавливается. Разворачивается, смотрит на Сергея колюче, губы кусает. — Трубецкой, ты чего от меня хочешь? — спрашивает, и Сергей смеется. Он совершенно не понимает: Рылеев и правда такой тупой или притворяется. — Ну не знаю, — тянет. — Извинений за свое хуевое поведение, например. Благодарность за то, что бросил все и за тобой притащился, тоже не помешает. Рылеев хмыкает, плечами передергивает. — Мог бы не напрягаться. Вообще не знаю, зачем Апостол тебе позвонил. Ты в нашем окружении не единственный при связях, и без тебя бы справились, — и смотрит так с вызовом, задрав подбородок, что хочется взять его за плечи и встряхнуть как следует, чтоб свой чертов язык прикусил, чтоб растрясти к херам и наглость эту его неуместную и характер хуевый, но Сергей опять просто выдыхает длинно и говорит: — Приму к сведению, — и, развернувшись, уходит. Тут же бросает Рылеева в черный список, пишет Апостолу с просьбой его больше не дергать, а Катю Лаваль зовет на свидание. Потому что Катя смеется заразительно, спорит азартно и умно и не ебет мозги. И после первого свидания следует второе, а после второго Катя зовет к себе, и Трубецкой снова не видит причин для отказа. Катя мягкая и горячая, Катя выдыхает со стоном, когда Сергей в нее входит и молчит, и Трубецкой странно радуется тому, что у нее не карие глаза. С ней так приятно и легко он проводит первые недели октября, а в конце октября посреди ночи раздается звонок в дверь, который не будит Трубецкого только потому что ему опять не спится. Бессонница уже вторую неделю вытягивается с ним рядом на постели, скалится ласково, пихает в плечо и Сергей вздыхает. Даже не повторяет попытки уснуть, привычно устраивает ноутбук на кровати и запускает «Ходячих мертвецов». Живые трупы перемещаются по экрану с грацией бревен, Сергей с этой же грацией опускает затёкшие ноги на пол, идет на кухню за чаем, и именно в этот момент тишину прорезает звонок. Это, конечно, не предвещает ничего хорошего, потому что в ночи в гости приходят только разозленные соседи или представители власти. Ещё, конечно, есть вариант с подвыпившими друзьями, но его друзья не самоубийцы, чтоб вот так к нему заваливаться, поэтому беспокойство неприятно щекочет затылок, ухает в живот и мгновенно сменяется раздражением, когда Трубецкой открывает дверь. Лучше бы это была злобная соседка сверху. Сергей даже на живой неповоротливый труп согласен, тянущий к нему руки в желании сожрать его мозг, только вот не этого человека, пожалуйста, что сейчас топчется на его пороге в своей нелепой огромной куртке, но без шапки. Этот человек и так сожрал его мозг маленькой ложечкой, так что пусть идёт на хуй. Вслух этого Сергей не озвучивает, а просто смотрит на Рылеева. Раскрасневшегося, но всего как будто пожеванного. Заебанного, усталого. Несчастного? Он смотрит на Сергея, широко распахнув глаза, и нелепо улыбается. — Тебя не было на презентации книги, — говорит так, будто сообщает офигенную новость, то, о чем Сергей не знал. Сергей брови вскидывает: — И? Рылеев переступает с ноги на ногу и ботинки, конечно же, все насквозь сырые, и щеки от ветра так пылают, что становится ясно: завтра начнет хлюпать носом и выхаркивать лёгкие кашлем. Вот только это не его дело, напоминает себе Сергей, уже давно и совершенно точно не его. Он это себе мысленно повторяет и продолжает выжидающе смотреть на Рылеева, а тот выглядит непривычно растерянным — Я думал, ты придешь. Сергей руки на груди складывает. — Не хотел. — Это важный для меня день, — говорит Кондратий и снова не сообщает ничего нового. Трубецкой усмехается — Поэтому и не хотел. У Рылеева лицо таким становится, будто он пулю словил — удивление, боль, потерянность. Сергею бы злорадно порадоваться, но все, что он сейчас хочет, это закрыть дверь и пойти досмотреть пятый эпизод четвертого сезона «Ходячих», вот только почему-то этого не делает, а прислоняется к дверному косяку и спрашивает: — Ты зачем пришел? Кондратий снова неловко топчется, нервно убирает волосы за ухо и смотрит на Сергея умоляюще, мол, ты же знаешь, Серёж, не мучай меня, Серёж. Вот только Сережа класть хотел на эти черные просящие глаза, брови вздернутые и неловкость зашкаливающую. Он смотрит и ждёт, ждёт и смотрит, а затем выдыхает и говорит: — Спокойной ночи, Кондраш, — и дверь пытается закрыть, но Рылеев вперёд себя толкает, ладонью дверь останавливая, и выпаливает: — Я не могу без тебя. Слова повисают между ними, как пули, останавливая Сергея на мгновение. Но мгновение проходит, и Сергей снова пытается дверь закрыть, потому что этого мало, черт возьми, этого блядски мало, Кондраш, знаешь. И Рылеев знает или догадывается, и начинает высыпать перед Сергеем ворохом слов собственные внутренности, торопливо, глотая буквы, забив на красивые формулировки.  — Я не могу без тебя, Сереж — он смеётся, и этот смех неприятным ознобом прокатывается по спине. — Не могу, блять, представляешь. Писать не могу и спать не могу. Все время думаю где ты и с кем. И почему не со мной. Не хочу, а думаю,  — он хмурится, злится, кусает губы и смотрит на Трубецкого с такой претензией, будто это он припёрся к нему в ночи. И Сергею опять хочется просто захлопнуть дверь. Это ведь, блять, так просто, но Рылеев уже подцепил его на крючок своих слов, и если выдирать их сейчас, то только с мясом.  — Да, я этого не хочу, Серёж. Никогда не хотел. Никогда не зависел от кого-то одного и не планировал, но, черт, когда эта распрекрасная жизнь шла по нашим наивным планам, правда ведь? Ты мои все похерил в чистую.  Трубецкой смеётся. Ушам своим — в какой уже раз — не верит и ржет. — Охуеть, Рылеев! Ты за этим ко мне припёрся в ночи? Предъявить претензию? Мог бы не утруждаться и прислать в письменном виде. Кондратий дёргает головой и вдруг словно сдувается, будто становится меньше, когда злость из него уходит. Стоит перед ним такой, блять, неприкаянный, хрупкий, несчастный. — Нет, — выдыхает — Извини.  Глазами куда-то на шею Сергея соскальзывает, оглядывает его фигуру, будто видит впервые. — Извини, — повторяет. — Не за этим. — он вздыхает, трет ладонью лицо — Я пришел извиниться. Извиниться за то, что вел себя так по-мудацки. Я вел себя отвратительно, но все потому что испугался, понимаешь? Испугался того, как сильно ты мне нужен. — он глаза поднимает, и Сергей в них ухает с обрывающимся сердцем, когда добавляет: — Только ты и нужен. Трубецкой ощущает, как крючок в сердце глубже входит — так больно, так хорошо, а Рылеев леску сильнее натягивает, когда губы в улыбке кривит.  — И это не честно, знаешь, — продолжает, а брови умоляюще ломаются, ну пойми, Серёж, пожалуйста, пойми. —  Это не честно, потому что я не знаю, что с этой необходимостью делать. Меня никто не учил, как быть с человеком, мне вообще никто никогда не говорил, что это возможно — быть с кем-то одним. И быть единственным, кто нужен этому человеку. Я совершенно не знаю, блять, что с этим делать. Понимаешь? Сергей понимает. А ещё охуевает, потому что подобных откровенных излияний от Рылеева уже и не ждал. Но вот он сейчас стоит на его пороге кающимся грешником или блудным сыном, и Трубецкой бы рад избавиться от этих дурацких библейских аналогий, но мозг коротит, мысли пробуксовывают, потому что Кондратий вдруг улыбается непривычно несмело, но морщинки привычно ползут от глаз к вискам. И в глазах привычный блеск появляется, когда дёргает плечом и говорит: — Но ты же мне скажешь, что здоровые люди со всем этим делают?  — он подбородок вздергивает, но Трубецкой видит напряжение, сводящее его плечи, а сам вдруг совершенно расслабляется, разжимает пальцами, которыми в предплечья впивался, когда Рылеев добавляет тихо: - Научишь? — Так ты хочешь, чтобы я твоим парнем был или тренером по личностному росту? Кондратий фыркает — Дурак, — говорит. — У, как топорно и грубо. Совершенно не в вашем стиле, Кондратий Федорович. Рылеев улыбается уже вовсю, до ямочек на щеках. — Ну прости, я ещё не выработал свой стиль в извинениях.  Сергей смеётся и сдается. Делает шаг, распахивая дверь шире, и наблюдает, как Кондратий раздевается, вешает, даже не глядя куртку на вешалку, и Сергея шпарит автоматической отточенностью этого жеста, привычностью того, что вот Кондратий снова топчется в его прихожей, и совершенно по-хозяйски проходит в спальню. — Это ещё ничего не значит. Я не сказал да, — торопится он уточнить, и Рылеев согласно кивает, весь такой серьезный и деловой, но Сергей замечает, как дёргаются в едва заметной улыбке уголки его губ. Он сам себя проклинает, выдыхая длинно и спрашивает: — Чай будешь? Кондратий улыбку уже не скрывает и говорит «буду» и добавляет «с мятой» Ну это, конечно, как всегда. И обязательно в кружку со Звёздными Войнами. И после он пахнет этой чертовой мятой, когда за просмотром сериала засыпает, уткнувшись в сережино плечо. Сквозь сон переплетает свои ноги с его, вздрагивает ресницами и собирает пальцами футболку на его груди, дёргается беспокойно, будто  щенок, который во сне все куда-то бежит-бежит и остановиться не может. И Сергей его сжатую руку пальцами оглаживает, заставляет расслабить и отпустить ткань, разгладить морщинку между бровями и выдохнуть сквозь сон. Сергей на Кондратия смотрит, а затем, стараясь не тревожить, убирает ноутбук и тянется к телефону. Чувство, что он совершает непоправимую ошибку, мешается с ощущением, что все именно так и должно быть, и Трубецкой набирает Кате: «Извини, завтрашнюю встречу придется отменить. Непредвиденные обстоятельства» Непредвиденные обстоятельства тем временем сильнее вжимаются в его бок. Сергей улыбается,  убирает телефон и выключает свет.