В следующий раз, Ойкава-сан

      Теперь встречи Ойкавы и Ивайзуми не проходили нигде, кроме больницы. Тоору не выпускали, пытаясь сделать хоть что-то, чтобы облегчить его состояние, но ничего не получалось. Все понимали, чем должна закончиться его история. Чудес не бывает.       И Ойкава тоже уже принял очевидный исход всей ситуации. Но ему было страшно, очень страшно: будто едешь на велосипеде по крутому склону, с стопроцентным шансом разбиться, если не остановишься. Только вот тормозов нет. Однако несмотря на страх, он относился ко всему, как к должному. Такова была последняя ступень его отчаяния - принятие.       Единственное, что скрашивало серые однотонные дни сеттера - посещение его Ивайзуми. Ежедневно. Они без конца смеялись, продолжали подкалывать друг друга, обсуждали всё на свете, и правда были просто счастливы друг с другом. Оба чувствовали грусть и отчаяние оттого, что это не сможет продлиться дольше.       Жизнь не стоит на месте, как и состояние Тоору. 22 июня стал, в какой-то степени, особенным днём. — Я рад, что смог за это время сделать тебя счастливее, — окончательно осевшим голосом говорит Ойкава в очередной день, который он и Хаджиме проводят вместе. — Перестань так говорить, пожалуйста. Ты ведь ещё в больнице, а значит, шанс есть. Стали бы они держать безнадёжного человека в палате? — Ты абсолютно прав, Ива-чан. — В смысле я прав?! — вскрикивает Ивайзуми, ошарашено смотря на Тоору. — Меня выписывают и отправляют домой. Догорать. Сказали, что уже всё, конечная. Привозить меня только тогда, когда в один момент станет хуже ещё раз. Только вот я уже этого не переживу: следующий раз будет последним.       После долгого молчания, делающего воздух словно бы тяжелее, раздалось: — Я не думаю, что врачи бы так и сказали это всё напрямую. Они говорили это твоим родителям, верно? — Да, в соседнем кабинете. Подслушивать, конечно, нехорошо, но иногда полезно, как видишь. Всегда считал, что лучше горькая правда, чем сладкая ложь. — Если бы ты не услышал этот разговор, то до тебя бы тоже это обязательно донесли. Только в более мягкой и щадящей форме. — Да ладно тебе, какая уже разница? Что одно, что другое: итог один.       В мыслях Ивайзуми постоянно металось: «Ты не имеешь права так говорить! Я не хочу этого слышать!» и «Я абсолютно бессилен», и он совершенно не мог определиться. Хотя и то, и то, было верным.       Что может быть больнее, чем видеть, как человек, который по-настоящему тебе дорог, терпит сильную боль и медленно-медленно умирает? — Может, что-то хочешь сделать напоследок? — Это розовые сопли. — Да? А не ты ли тут у нас самый сентиментальный человек в мире? — Конечно, твои слова - неправда, но я действительно думал об этом... Может, напишем письма друг другу? Твоё я прочитаю в ночь, когда мне будет особенно плохо, а ты моё, когда меня уже не будет. — Ты дурак, да? Это окончательно добьёт нас обоих. И ещё раз - перестань говорить так уверенно о том, что тебя скоро не станет. Ты не можешь этого знать, — Ивайзуми был согласен с этой идеей ещё до момента, как Ойкава озвучил её. Но встряхивать парня время от времени, не давая ему расслабиться, было необходимо. — Да, я дурак. Безнадёжный дурак, который не перестанет говорить об этом, чтобы потом было легче всё воспринять. Для нас же стараюсь, ну. — Может и так. Но давай договоримся не говорить о возможности твоего «ухода». Как бы очевидно то не казалось, я буду бороться до конца. Нет, мы будем бороться до конца. Сейчас же мы просто подстрахуемся и выполним твоё желание. Но я верю в то, что всё наладится. Поэтому не будь так уверен, хорошо? Что насчёт писем? — Мы можем написать их здесь, чтобы сразу обменяться, — Тоору открыл ящик и достал оттуда два листа бумаги и пару ручек. — Зачем тебе в тумбочке бумага и две ручки? — Вообще-то, я должен быть готов ко всему. Завещание там написать, вдруг ручка заест, всякое такое... — Если ты думаешь, что из-за того, что чувствуешь себя не очень, я не смогу дать тебе подзатыльник, то нет, ошибаешься. — Сам спросил, а я виноват ещё. Всё, замолчи и пиши.       Пока Ивайзуми выводил размашистым почерком буквы, Ойкава вытягивал шею, постоянно пытаясь подсмотреть, что же там ему пишут. Но спустя пару таких попыток, он был бессовестно выгнан Хаджиме писать своё письмо в другое место. Спустя пару минут тишину нарушает выкрикнутая фраза: — Подожди! — Что? — испуганно спрашивает Ивайзуми, от неожиданности чуть не вскакивая со стула. — Ты мне на прошлой неделе вкусности обещал, говнюк. А я даже и забыл, что ты их так и не принёс. — Ой... — В смысле «ой», Ива-чан? Я создам петицию и заставлю подписать её каждого в Аобаджосай. Все будут знать, что ты не выполняешь своих обещаний. — Если бы ты напомнил мне, я бы обязательно привёз, — Ойкава хмурит брови и недовольно смотрит на Хаджиме, мотая головой. — Да всё, всё. Забиваю в заметки, только не обижайся снова. — Последний раз. И я правда пишу петицию. — Последний раз.

***

      Как только Ойкава и Ивайзуми обменялись письмами, сложенными пополам, чтобы не было видно текста, в палату зашла медсестра: — Кто здесь Ойкава Тоору? — сеттер неуверенно приподнимает руку. — Пройдите на регистрационный стол для выписки. Скоро за Вами приедут родители и заберут домой, — Ивайзуми грустно посмотрел на Ойкаву, на лице которого была умиротворённая улыбка. — Ива-чан, у меня есть одна просьба. — М? — Перестань относиться ко мне как-то по-особенному, хорошо? — Что ты имеешь в виду? — Ты ведёшь себя со мной чересчур аккуратно, пытаешься обходить какие-то острые темы. Даже перестал называть меня «Дуракава». И это не делает мне лучше. Ты хочешь оставить мне хорошие впечатления перед концом, но это действует наоборот. Я чувствую себя ущербнее каждый раз, когда ты жалеешь меня.

***

— Ивайзуми, тебя не затруднит побыть с Тоору до вечера, пока мы не приедем? — в надежде спрашивает мама Ойкавы. — Конечно, я с радостью, — отвечает Хаджиме и мельком смотрит на Тоору, который хитро улыбается. — Если что-то случится - сразу звони. Мы на связи.       У Ойкавы в прихожей уже не пахло теми самыми духами, шлейф которых витал чуть ли не по всему помещению. Пахло ничем. И этот запах «ничего» и «пустоты» уже давно въелся в Тоору, будто он - его неотъемлемая часть. И теперь избавиться от этого не было реальным, даже если использовать весь флакон любимых духов. — Знаешь, зато меня радует, что мне не придётся покупать тебе вкусности. Ты ведь и сам теперь можешь это сделать, раз не в больнице. — Как это не придётся? — бросает Ойкава через плечо, идя на второй этаж и включая везде свет. — Но... Ты ведь... Дома... — Нет, Ива-чан. Это не так работает. Обещал - выполняй.       Тоору заваливается на свою кровать и приглашающе стучит рукой по матрасу. Ивайзуми не позволяет себе раскрепощённого поведения в гостях, поэтому аккуратно садится на край кровати, подгибая ноги под себя. Там же примерно находятся ноги Ойкавы. Тот недовольно фыркает, и из положения «лежит и не парится» переходит в положение «неодобрительно сидит по-турецки». — Ты должен мне 290 йен и много вкусностей, — добавляет Тоору. Хаджиме удивлённо открывает рот, понимая, как сильно вляпался из-за своей упёртости и излишней самоуверенности, но протестовать не собирается - всё честно. — А также, ты должен ещё кое-что. — Нет, подожди, больше, чем ты назвал, я точно не должен. Если посчитать, то... — но не успевает он договорить, как Ойкава целует его. Уверенно, нагло, руша все оставшиеся между ними недоговорённости. В нос ударяет запах медикаментов, но Хаджиме это не останавливает, и после недолгого смятения, он сразу же отвечает на эту наглость.       Тоору становится живее и увереннее, зная, что его ни за что не оттолкнут, что его прикосновения обязательно найдут ответ, несмотря ни на что. Он кладёт руки на плечи Ивайзуми и пододвигается ближе, чтобы закинуть ноги на его бёдра.       Хаджиме наслаждается мыслью, что на его месте хотели бы оказаться многие девушки. Это заставляет его чувствовать себя лучше. Одну руку он кладёт Ойкаве на затылок, а вторую оставляет для опоры об кровать, и углубляет поцелуй.       Обоим хочется большего, но оба также понимают, что слишком поздно одумались. Если бы они решились обо всём сказать раньше, всё однозначно вышло бы по-другому.       Прошло уже достаточно времени, и когда неотрывный долгий поцелуй доходит до своего «пика», Ойкава резко отстраняется: — Ива-чан, ты же понимаешь, что меня на большее не хватит, да? — фраза, произнесённая с абсолютно серьёзным лицом, но на деле, сказанная лишь с целью подколоть Ивайзуми, который слишком разошёлся. — Да и не думал! — Хаджиме краснеет, как ни разу до этого, и падает лицом в подушки, роняя Тоору на спину.       Сеттер снова сильно смеётся, радуясь достижению цели «довести парня до смущения в миллионный раз», обвив руками спину чуть ли не полностью лежащего на нём Ивайзуми, не обращая внимания на его несильную тяжесть. — Ты обиделся, что ли? — Тоору почти что снова засмеялся, вспомнив ситуацию, которую сам же и создал, но поднёс кулак ко рту и сделал вид, что закашлялся. Хаджиме скрестил руки на груди, задрал голову и повернул её в сторону, всем своим видом крича: «Да!». — Ладно, у меня есть кое-что для тебя. Пойдём, — Ойкава берёт Ивайзуми за руку, стаскивает с кровати и ведёт на балкон.       Уже конец июня, но по вечерам всё ещё прохладно. На балконе это чувствовалось по-особенному. Кажется, будто ты стоишь на холоде, но в то же время - в тепле. Хаджиме смотрит на Тоору с вопросом в глазах. — Смотри, видишь вон то скопление звёзд? И вот ещё в той стороне. — Да. И что? — Справа будет созвездие «Дурак Ива-чан», а слева «Неумёха Доигровщик». Конечно, это пока предварительно, но всё же обязательно предложу их на какой-нибудь конференции в будущем. — Когда ты уже успел это всё придумать? — спокойно спрашивает Ивайзуми, в душе бурно ликуя тому, что Ойкава всё ещё верит в то, что будущее для него наступит. — Пока был в больнице. Почти каждый день были ясные ночи, поэтому я часто смотрел в окно. Вот и придумал. Клёво же, да? Всё-таки, я так хочу открыть что-то официально. — Эти два созвездия с дурацкими названиями, что ты открыл, для меня уже официальны, — с надеждой в голосе говорит Хаджиме, улыбаясь.       Они ещё долго сидели на балконе и разговаривали, пока Ивайзуми не позвонили его родители. Он первый раз отошёл от Ойкавы на достаточное расстояние, чтобы он ничего не слышал во время разговора. — Тоору, нам надо поговорить, — грустно сообщает доигровщик, заходя обратно на балкон спустя около 10 минут. — Что-то случилось? — звучит обеспокоенный вопрос. — Можно и так сказать... Мне снова придётся уехать, — Тоору приоткрыл рот, переваривая такое заявление, а потом отвёл грустный взгляд в сторону. — Я ненадолго. Это займёт полтора дня максимум. В соседний пригород. Уеду завтра утром, а потом в середине следующего дня уже снова буду здесь. Ты ведь встретишь меня со станции, да? — А родители как? Они же всё переживают за твои отношения. Не думаю, что они сильно обрадуются мне. — Я еду один. Долго объяснять, да и это не столь важно. Главное, что ты меня встретишь, а потом мы пойдём с тобой гулять туда, куда захочешь. — Тогда мы поедем в то кафе спрашивать про сезонный кофе ещё раз. — Обязательно, — Ивайзуми уже было радуется спасению Тоору от расстройства и обиды, как тот добавляет: — Но... Ива-чан, разве ты не можешь поехать чуть позже? Хотя бы на неделю? — Что-то не так? — Мне... Мне очень страшно одному. Даже если это будет всего лишь день. Ты же знаешь, что со дня на день... — Не говори ничего. Я знаю. Но я верю в тебя. Ты сможешь. — Мы сможем увидеться завтра утром перед отъездом? — Нет. Теперь уже в следующий раз, Ойкава-сан. — Вот как заговорил, придурок. Только бы меня задобрить. — Я просто показал уважение, что тебе опять не нравится, Дуракава? — Если бы ты знал, сколько раз я слышал эту фразу. Меня аж передёргивает. — Очень интересно послушать эту историю, пока за мной не приедут. — Когда ты ещё не переехал к нам, я доставал всех ребят в начальной школе, чтобы они поиграли со мной в мяч, и однажды...

***

23 июня

      День начинался как можно лучше: Ивайзуми уехал совсем рано, отослав Тоору лишь сообщение о том, что всё хорошо. Но и этого было достаточно. Ойкава проснулся в районе часа из-за того, что ночью каждые сорок минут просыпался от ужасного кашля. Кажется, он чувствовал себя лучше, о чём сразу же написал Хаджиме: [И-и-ива-чан, доброе утро! Рад, что у тебя всё хорошо. У меня тоже хорошо, честно] 13:12 [Поспал я, конечно, отвратно из-за постоянного кашля, ну ты знаешь... Но сегодня первое утро, когда у меня нет необходимости бежать в ванну и сплёвывать остатки крови. Поэтому, думаю, всё правда налаживается] 13:12 [Правда, в груди болит сильнее, чем обычно, и кашляю я немного менее щадяще. Плюс, оказывается, я вешу 45,2... Но это точно не определяющие факторы, так ведь? Желаю тебе хорошего дня, люблю] 13:13       Хорошее состояние Ойкавы длилось ровно до восьми вечера. А затем случился еще один приступ.       Тоору успевает запихать письмо в свою куртку перед тем, как понесётся на кухню сообщать матери, что ему очень плохо, и кровь идёт уже не только при кашле.       Ему вызывают скорую, быстро собирают его вещи, словно бы забыв про слова врачей о том, что содержать Ойкаву в больнице будет дорого, бессмысленно и бесполезно.       Тоору сажают на койку, находящуюся в машине скорой помощи. Последнее, что он слышит: «Тоору, я приеду к тебе через час, я прошу тебя, держись, и прости, что не могу поехать с тобой сейчас». Но ему это и не было важно: он хотел бы видеть здесь родную мать, а не мачеху, к которой так и не успел привязаться. Или хотя бы отца, который, как всегда, не вовремя был на ночной смене. Но больше всего он хотел увидеть Ивайзуми, которого не будет рядом ни сейчас, ни завтра утром, ни уже когда-либо.       Тоору, пытающийся продержаться в сознании столько, сколько будет возможно, даже находясь на грани сил, закашливающийся и задыхающийся, достаёт трясущимися руками сложенную пополам бумажку из кармана куртки, разворачивает её. Дорогой Тоору,       Я постараюсь написать всё по правилам, чтобы это радовало тебе глаз. С отступами, красными строками. Даже с таким дерьмовым почерком. И даже несмотря на то, что ты, сидящий сейчас слева от меня, пишешь мне письмо через одно место. Да, я всё-таки немного смотрел за тобой. Но не читал, что ты пишешь, честно.       Во-первых, конечно же я надеюсь, что ты никогда в жизни не прочитаешь это письмо. Но если всё-таки читаешь, то знай: я всегда верил и буду верить в тебя, даже если все скажут, что у тебя нет шансов. Но я не позволю никому сказать такое, поверь мне. Я невероятно рад, что мы познакомились 6 лет назад. Это были лучшие годы в моей жизни. И если бы мне дали выбор: знакомиться с тобой и жить так, как сейчас, или не знакомиться и не видеть то, как тебе плохо, я бы всё равно выбрал первое. Потому что ты сделал меня счастливее.       Я знаю, тебе наверняка тяжело и больно сейчас. Но пожалуйста, держись. Всё будет хорошо. Скорее всего, я буду рядом с тобой в этот момент, либо очень скоро после. Поэтому не бойся. Я рядом с тобой даже тогда, когда далеко физически. Я не знаю, что могу ещё тебе сказать, правда. Я просто скажу ещё раз, что ты очень классный, добрый, отзывчивый и САМЫЙ ЛУЧШИЙ сеттер ВО ВСЁМ МИРЕ! Конечно, иногда ты тот ещё говнюк, но я очень сильно люблю тебя, Тоору. За все качества. И я бы многое отдал, чтобы всё получилось по-другому. Иногда думаю о том, что мы бы, наверное, поженились даже, и улетели в Аргентину, как ты и хотел. Зачем я говорю про это? Потому что это мои мечты, которые покажут и докажут тебе, что ты не один ни в своих чувствах, ни в, порой, детских мечтах. Если тебе это сделало чуть грустнее, прости меня. Но я хотел это сказать.       На этом поток моих мыслей заканчивается, вроде как. Ты невероятный. Борись до конца за своё счастье. Я люблю тебя.       От Ивайзуми       То, как сильно Ойкава плакал, не переставая задыхаться ни на секунду, прикрывая рот худощавой, так и не согревшейся ледяной ладонью, никто никогда не узнает. Теперь уже точно никогда.

24 июня

      Ивайзуми, как и обещал, прибывает на станцию на следующий же день. Он без конца написывал Тоору всю дорогу, но он не отвечал. Хаджиме так сильно надеялся, что тот просто долго спит из-за того, что ночь снова была плохой. Но он не мог отмахнуться от самого очевиднейшего факта: Ойкава не позволил бы себе пропустить их долгожданную встречу на станции и поездку в кафе ради сезонного кофе, в каком бы состоянии он не был.       Когда Хаджиме вышел из поезда, то начал нервно оглядываться по сторонам. Он испуганно смотрел всюду, пытаясь найти Тоору в толпе людей. Сердце пропускает удар за ударом. Внутри что-то опускается. Ивайзуми бежит к дому Ойкавы со всех ног. И ему было плевать на то, как странно он выглядел, пока нёсся куда-то сломя голову с чемоданом. Первый раз он правда забил на мнение окружающих. И снова ради Ойкавы Тоору.       Но и в доме было пусто. Оставался единственный вариант: больница. А если так, значит ли это, что всё кончено? И лишь в голове крутится: «Меня выписывают и отправляют домой. Догорать. Сказали, что уже всё, конечная. Привозить меня только тогда, когда в один момент станет хуже ещё раз. Только вот я уже этого не переживу: следующий раз будет последним».       Доигровщик влетает в помещение больницы, откинув чемодан от себя куда-то в сторону. Забегает на третий этаж по лестнице, бежит по коридору и судорожно ищет номер нужной палаты. Откуда-то сзади доносится неприятный голос: «Молодой человек, вы в адеквате?! Мы сейчас вызовем полицию!», и медленный шаг со стуком каблуков. Но Хаджиме успевает найти нужную дверь: он распахивает её, вбегает и резко останавливается.       На аккуратно заправленной койке лежат сложенные вещи, которые, видимо, так и не понадобились. Неподалёку стояли какие-то аппараты, названия которых даже и знать не хочется, если они не смогли вернуть человека к жизни. На тумбочке - нетронутые две бутылки с водой, запакованная пачка салфеток. Может, и можно было подумать, что Ойкава куда-то отошёл. Но выдвинув чуть приоткрытый ящик, Ивайзуми увидел своё письмо, на котором еле разборчивым, кривым, крупным и дрожащим почерком было написано: «Прочитал». — Значит... — из глаз предательски хлынули слёзы. Хаджиме сминает листок в руке, опускает голову и кусает нижнюю губу, в попытке остановить дрожь и без остановки текущие слёзы. — Мужчина! — наконец, голос звучит уже близко. — Ах, Вы к Ойкаве Тоору... Мои соболезнования. Но это не даёт Вам права вламываться в больницу, держите себя в руках! — Он... Мёртв? — будто и не слыша обвинений, дрожащим голосом спрашивает Хаджиме. — Да. Сегодня утром. Приносим соболезнования ещё раз, но настоятельная просьба покинуть больницу, или пойти и зарегистрироваться как посетитель, а там уже делайте, что хотите.       Ивайзуми быстро ушёл, виня себя в том, что не смог быть с ним в момент, которого Ойкава так боялся. В момент, когда ему было очень-очень больно и очень-очень страшно. В момент, в который он так много раз просил Хаджиме быть рядом, и тот обещал держать его за руку. Обещал встречу. Но снова не вовремя. Снова не смог.       Прошли уже долгих 4 часа. Ивайзуми не мог признать, что ему больше никогда не придёт надоедливое сообщение, он никогда не услышит голос, говорящий «Ива-чан!» ещё раз. Не увидит радостное лицо, не обнимет этого человека, не почувствует знакомый запах духов. Ни-ког-да.       Требуется немало сил, чтобы дойти до сумки. Но это нужно сделать. «Да, это добьёт окончательно. Но лучше сейчас, чем никогда», — думает Хаджиме и раскрывает письмо, предназначенное ему.

***

      С чего бы мне начать? Первое - мне жаль, если ты это читаешь. Я правда не хотел, чтобы так всё вышло. И я буквально чувствую, как ты плачешь сейчас, поэтому перестань, пожалуйста. Это ведь точно не то, о чём бы я думал в момент, когда окажусь в больнице снова.       Хочу сказать тебе самую главную вещь не только в этом письме, но и в целой жизни: я очень сильно люблю тебя. И, наверное, буду любить всегда. Выбора у меня не особо много ‘:). А пока буду читать твоё письмо - буду вспоминать все наши моменты и за этот, и за прошлые года. Советую тебе сделать так же. Потому что должно же остаться от меня что-то хорошее, правда?       Как мы по-глупому познакомились, как плакали над «Хатико», как нас палили твои родители на твой день рождения. Как переживали, что пойдём в разные школы. И, конечно же, не смогу забыть «День воспоминаний», поездку загород и твой очередной, отпразднованный вместе, день рождения. Ах, хотел бы я пережить это всё ещё раз. Или, хотя бы, насоздавать новые воспоминания. Но как вышло, так вышло.       Помнишь, мы спорили ещё на первом году Китагавы Даичи, что ты обойдёшь меня в популярности? Видимо, это единственный спор, который ты правда выиграл. Ты - второй человек в классе, который заслуживает уважения и этой «популярности», после меня, конечно же. И мне жаль, что я проиграл. Но, пожалуйста, будь капитаном заместо меня, и будь лучше, чем я. Я знаю, у тебя это точно получится.       А, и да, ещё насчёт споров: на тебе лежит долг в 2 290 йен, потому что ты конченый придурок, Ива-чан. Я предупреждал тебя столько раз, но ты упёртый, как баран. Выкручивайся теперь сам, всезнайка!       Пусть у меня так и не получилось стать мореплавателем, звездочётом, волейболистом, и кем я там хотел ещё, (мне очень горько от этого, правда, потому что я мечтал об этом так долго) но зато хотя бы ты знаешь, что где-то далеко-далеко есть два созвездия: «Дурак Ива-чан» и «Неумёха Доигровщик», пусть и, уже навсегда, предварительные.       Болезнь всё-таки сбила меня с курса. Но жизнь такая штука, как говорится. Ты только не подумай, я это так пишу не для того, чтобы довести тебя ещё больше... Если только чуть-чуть добавить драматичности. Капельку. От безграничной любви к тебе, Ива-чан ‘:). Давай просто перейдём к пред заключению.       Пожалуйста, пообещай выиграть национальные. Я знаю, как это тяжело, и что вообще я пишу о чём-то нереальном сейчас, но прошу, выполни мечту, которую я берегу с детства. Нет, я погорячился. Зачёркивать не буду, а то будет некрасиво, и ты не сможешь поставить это в рамочку, поэтому просто напишу дальше: просто пройди на национальные. Мне этого уже будет вполне достаточно, чтобы я, будучи каким-нибудь ветром на краю света, улыбнулся в самый последний раз.       Все мои газеты, кассеты и журналы, да и вообще, все мои вещи - твои. Напишу это где-нибудь ещё и передам родителям, чтобы это всё не трогали до тебя. Но с этим потом разберусь.       Помнишь, ты сказал, что даже если получится так, что мы будем в разных местах - мы всегда будем в одной вселенной, под одним небом, и этого будет достаточно. Ты прав, Ива-чан. Даже после того, как меня не станет, меня не может не быть совсем нигде.       Человек умирает только тогда, когда о нём забывают. Не позволяй мне умереть, Ива-чан. Спасибо, что сделал меня счастливее в мои последние годы.       Живи. Делай то, что хочешь, и как хочешь. Не слушай своего отца, слушай своё сердце.       Прости меня, пожалуйста, за всё. За то, что заставил тебя быть рядом, за каждый подкол и шутку, за то, что сделал очень больно. Но знай, я люблю тебя, Ива-чан.       p.s. и возьми сезонный кофе, прошу, ты обязан его попробовать, даже если без меня!

***

      Ивайзуми Хаджиме продолжает жить, но без Тоору - уже не то. Он постоянно хочет найти на себе тот взгляд, который нашёл 6 лет назад. Хочет услышать голос, кричащий с другого конца класса: «Ива-чан, доброе утро! Как ты тут без меня? Я много пропустил?», который бы уже не казался таким надоедливым и обыденным. Он звучал бы совершенно необычно, красиво и тепло. Без хрипоты и кашля. Хотел увидеть этого высокого парня, стоящего посреди круга из каких-то девчонок, но улыбающегося только тогда, когда увидит Хаджиме.       Он ищет каждый день, но ещё ни разу не нашёл.       Ивайзуми обещал заполнить вторую половину фотоальбома, и обязательно бы заполнил. Если бы было чем: Ойкава ушёл из его жизни так, как уходит свет из жизни людей. Только один Тоору, этот придурок, потерявшийся в своих же масках, дурак Ойкава, уже никогда не вернётся в рутину Хаджиме. Даже если тот сильно-сильно захочет. Но нет, не вернётся, как и желание заполнить альбом фотографиями, где не будет его. Как и желание съездить и купить этот чёртов сезонный кофе. Потому, что Ивайзуми точно знает, что заплачет, как только сделает первый глоток.       Хаджиме не перестаёт винить себя ни на секунду: всё не должно было быть так. Они ведь даже не попрощались. Всё вышло настолько смазано и горько, что осознание отсутствия Ойкавы не уходит даже спустя несколько лет.       Столько времени было упущено, потому что каждый старался сделать как лучше, забыв про себя, разменивая жизнь на какие-то мелочи. И это было самое грустное.       А в мыслях всё без конца звучит фраза Тоору из поздравления, как заевшая пластинка, которую Ивайзуми перечитывает каждое утро: «Пожалуйста, будь счастлив, Хаджиме, что бы ни случилось!»       И тихое шёпотом: «Буду».