В следующий раз, Ойкава-сан

      Ивайзуми и Ойкава не виделись около недели, так как первый уезжал по делам с родителями в Токио: отец Хаджиме всеми силами пытался пропихнуть сына в бизнес, которым сам занимается уже немало лет. Каждый месяц они ездят в разные города Японии, где находятся сетевые магазины компании. Но если у Ивайзуми не интересуются его желанием праздновать собственный день рождения или нет, то что уж говорить о выборе профессии. Точнее, об отсутствии этого выбора.       Говоря о дне рождения: Хаджиме всё-таки досталось, но несильно, что было удивительно для всех. Всего-то пара лекций о том, что так делать нельзя, и если он поступит таким образом ещё раз - мало точно не покажется. Плюсом пара дней без гулянок. После прохода двух дней, настало время уезжать по делам, поэтому наказание продлевать не стали, даже если и хотелось.       Тоору же всю неделю был в школе без Ивайзуми. По крайней мере, Хаджиме так думал и надеялся во время, когда выдавался шанс подумать о чём-то, кроме дел. Но думать было страшно, и морально тяжело. Сложно постоянно проверять телефон на наличие сообщений об ухудшении состояния или ужасного настроения, проверять диалог отдельно, с мыслью: «А вдруг уведомление не пришло?». Но что хуже всего - ждать звонка с печальными вестями от родителей Тоору. И пусть поводов думать о таких грустных вещах было не так уж много, так как если Ойкава не в больнице, значит не всё так плохо, Ивайзуми не мог поделать со всем этим совершенно ничего.       Он часто думал о том, где всё пошло не так, где была перейдена какая-то незаметная граница дружбы. Почему он вообще сидит и постоянно думает о каком-то там Ойкаве, выводящем его из себя столько лет? О таком раздражающем, но таком важном.       Почему ответом на вопрос: «Скучал?» каждый раз звучит такое грубое: «Нет», когда на самом деле всегда было «Да»? Почему все свои беспокойства и радость времени, проведённому вместе, нужно так тщательно скрывать, если в этом нет ничего такого?       Жизнь одна, как ни крути. Нужно любить, плакать, веселиться и грустить, влюбляться и расставаться навсегда, пока есть такая возможность. Даже если это глупо. Даже если твои чувства не будут взаимны. Пока ты печёшься о чужом мнении - жизнь, единственная, короткая и неповторимая, всегда будет проходить мимо тебя. А этого нельзя допустить.       Пока Ивайзуми лежал на кровати и размышлял о смысле бытия, ему всё-таки пришло сообщение, которое он так сильно не хотел видеть: [Ива-чан, привет. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Потому что у меня не очень. Я в больнице уже 3 дня, и мне достаточно плохо. Ты ведь сегодня уже должен быть в префектуре, я знаю, поэтому очень надеюсь, что ты придёшь меня навестить. Если что - в больнице еда совсем-совсем отвратная. Это я так, к слову;Р. До, надеюсь, скорой встречи, Ива-чан] 12:44       «Да ну нет, не может быть. Всё ведь было нормально... Чёрт, кажется, уже даже я теряю надежду», — думает Ивайзуми, быстро печатает какое-то утешительное сообщение, откладывает телефон и идёт продолжать собирать чемодан.

***

— Что такое? — спрашивает Ивайзуми, как только забегает в палату. Перед ним бледный Ойкава, с серьёзным видом набирающий кому-то дрожащими пальцами сообщение. — И-и-ива-чан, ты всё-таки успел придти сегодня, — серьёзность сменяется на улыбку. — Я рад. — Я тоже рад, но что успело произойти, пока я был в отъезде? Всё же в порядке было, нет? — Мне слишком больно в последние дни. Я правда не ожидал, что всё снова пойдёт по кругу. Мне вроде было лучше, и даже казалось, что ты был прав, когда сказал, что вместе мы найдём выход. Но теперь я боюсь, что скоро всё закончится, фактически даже не начавшись. И мне становится страшно, — Тоору снова закашлялся, и лица обоих заметно погрустнели, будто постепенно уходят самые последние лучи надежды. Уже не хочется говорить, что всё будет хорошо. Потому что не будет. Но Хаджиме всё-таки находит в себе силы сказать это снова: — Тоору, не говори так. Всегда бывают дни, когда становится чуть хуже. А затем лучше. Лучше, чем в прошлый раз, когда тебя отпустили. Представь только. Снова будем вместе учиться, как обычно, критиковать невкусную еду в столовой и каждый день ходить на тренировки. Всё будет хорошо, вот увидишь. — А если не увижу, Ива-чан? Если ты снова окажешься неправ? Как ты себя тогда будешь чувствовать? Прежде, чем давать обещания, нужно сначала подумать, — упрекающим тоном говорит Тоору. — Может, ты хочешь снова поспорить? — в надежде услышать «да», спрашивает Ивайзуми, так как знает, что любая интрига поднимает Ойкаве настрой и боевой дух. — После черёд неудач всегда идёт череда побед. В этот раз я не проиграю. — Предлагаешь, значит? Ты уже и так задолжал мне достаточно, тебе не надоедает? Глу-у-упо, дурак Ива-чан. — Ставлю 2 000 йен на то, что ты поправишься. — 2 000 йен?! Да ты с ума сошёл! — Ты хотел азарта - вот, держи. Так что, спорим? — 2 000 йен и два билета на посещение чемпионата по волейболу, где будет мой любимый игрок, или выигрыш национальных. — А причём тут выигрыш национальных? — Да так, к слову. Согласен? — По рукам, — отвечает Ивайзуми и жмет тонкую, ледяную руку Тоору. — Опять руки мерзнут? — Да, не могу ничего с этим поделать. Вообще, всё неплохо, но... — почему-то нервничающий Ойкава зачем-то пытается оправдаться, отводя взгляд в сторону. Вроде ничего такого не сделал, а всё равно стыдно, будто виноват. Хаджиме в течение пары минут смотрел на Ойкаву, после чего сказал: — Возможно, мне правда не стоит этого делать, но... Просто знай, что у тебя всегда есть выбор. — Ч-что? О чём ты... — лёгкий, почти невесомый поцелуй прерывает голос Тоору. Пара секунд шока, во время которых Ивайзуми уже придумывает 1000 и 1 извинение за такую дурацкую идею, но холодные прикосновения пальцев на щеках и мгновенно последовавший ответ на такую глупость заставляют откинуть все мысли и насладиться моментом, возникновения которого оба не ожидали.       Спустя буквально 10 секунд, парни отстраняются друг от друга. Ойкава, не убирая руки с лица Ивайзуми, удивлённо смотрит на него, так и требуя ответа на вопрос: «Что за фигня, Ива-чан?». Но, кажется, Хаджиме не в меньшем ступоре. — Я думал об этом с третьего года Китагавы Даичи, — говорит Ивайзуми, чтобы хоть как-то разбавить напряженную обстановку, наполненную обоюдными вопросами.       Тяжёлая тишина взрывается громким смехом Ойкавы. Хаджиме, недовольный такой реакцией на сие откровение, смущённо отводит взгляд в сторону, не решаясь сказать что-либо ещё. — Ну ты и извращуга, Ива-чан, — не прекращая смеяться говорит Тоору. — Нет, вот теперь после того, как ответил мне, скажи ещё, что прям ни разу не думал об этом за всё время! — Вообще ни разу, даже задней мысли не было! Я надеюсь, ты хотя бы никакими непотребствами там не занимался? — Придурок, нет конечно! — И я снова не верю тебе, Ива-чан,ни единому слову!       Спустя еще пару минут смеха, Тоору кашляет уже в салфетку, после чего выбрасывает её в мусорку и пьёт воду из бутылки, стоящей на тумбочке возле койки. — Извини за вопрос, но зачем салфетка нужна была? — Теперь чаще всего я кашляю с кровью, поэтому я привык доставать салфетки каждый раз на всякий случай, даже если не чувствую металлического привкуса, — Ойкава закручивает крышку, ставит бутылку обратно на тумбочку. — Ну, а теперь рассказывай. — Что рассказывать? — Как ты докатился до мысли поцеловать своего лучшего друга, и зачем ты устроил весь спектакль с Мацуо. — Ты правда хочешь это услышать? — после утвердительного кивка, Ивайзуми закатывает глаза и уставшим голосом произносит: «Тоору, нет», но в ответ звучит: «Тоору, да», противостоять которому - невозможно. — С Мацуо... Ну, вообще получается так, что это всё взаимосвязано. Тогда я был в состоянии аффекта, что ли.       Когда ты ушёл в тот вечер, меня практически сразу позвали поговорить на кухню, и уж слишком прямо намекнули на то, что я провожу времени с тобой больше, чем со всеми своими потенциальными девушками вместе взятыми. Я тогда задумался об этом и ушёл в комнату. А там уже Мацуо подвернулась со своим предложением. Думал, что если соглашусь, то все мысли, сбивающие с толку куда-то разом уйдут, и я буду просто в отношениях с Мацуо. Наивно было на это рассчитывать.       Да и от мыслей отмахнуться так и не получилось. Сначала я думал, что нормально чувствовать такую привязанность к тебе на протяжении трёх лет, но видимо, всё-таки нет. — Да уж, и правда, план у тебя не очень был, видимо. — Прекрати уже меня подкалывать. А то ты просто из жалости на поцелуй ответил, да? — Тоору замолчал ненадолго, думая, взвешивая "за" и "против", вглядываясь в Хаджиме, будто пытаясь разглядеть его намерения. — Нет, не из жалости. — Ах, раз так, то значит теперь мы слушаем твою историю. — Ну Ива-чан, зачем? Мне лично твоей уже хватило. Давай о чём-нибудь другом поговорим. — Когда тебе ещё выпадет шанс во всём разобраться? Давай уж сейчас копаться в себе и озвучивать это вслух. — Я все эти годы хотел больше поводить времени с тобой, — начал Ойкава после тяжелого вздоха, — Находиться рядом с тобой большую часть времени, а затем и дальше по жизни идти вместе. Таких мыслей, греющих душу, мне хватало: я особо не думал о том, какие мотивы у меня на самом деле. Ты знаешь мою позицию по отношению ко всему: пока проблема не прямо перед тобой - её можно опустить. Так я и делал.       В день, когда мы были на фильме, я сказал тебе, что это тайна, и мы поговорим об этом позже. Сначала я думал, что к моменту, когда настанет это «позже» меня уже в принципе здесь не будет, и, соответсвенно, мне не придётся не только отдуваться и приводить аргументы, но и даже разбираться в себе не придётся. Однако, тем же вечером я не стал откидывать эти мысли, и подумал обо всём произошедшем хорошенько, так как хотел разложить всё по полочкам в своей же голове.       Я долго размышлял об отношении к тебе, анализировал свои действия, и пришёл к выводу, что всё-таки чувствую к тебе нечто большее. Да я вообще не планировал, что ты когда-то узнаешь об этом. Но ты снова порушил все мои планы, Ива-чан.       Наверное, я бы правда хотел быть с тобой не только как с другом, несмотря на то, что наверняка осталось немного времени на всё. Только вот, если ты сделал это «просто чтобы попробовать, проверить, я неуверен насчёт всего, но почему нет», и на этом всё, то давай, пожалуйста, забудем, несмотря на всё то, что оба сказали? Тем более, я не хочу, чтобы ты был разбит ещё сильнее, чем можешь быть, после того, как однажды меня не станет, — Ойкава немного поник после последней фразы, словно не желая услышать в ответ «да, давай», который сам же и предложил.       Но хотя бы тут его догадки оказались ложными: — Нет, я сделал это не просто «чтобы попробовать». Я уверен в себе и в своих намерениях. Честное доигровщицкое. — Тогда, что ты предлагаешь делать дальше? Не может же всё быть так просто и идеально, верно? — А почему нет? Об этом ведь не нужно постоянно думать, не выкидывая из головы. Можно просто быть друг с другом, и быть в это время счастливыми. Это всё, что требуется. Вешать на себя какие-то ярлыки, говорящие: «Вот я такой-то, потому что так-то» - совершенно необязательно. Мне достаточно того, что ты - человек, с которым я чувствую себя лучше, и ты сможешь быть рядом со мной не только буквально. — Хорошо, Ива-чан. Значит, просто будем счастливыми, — Ойкава улыбнулся и опустил взгляд. — Пусть и недолго, — добавил шёпотом.       Ивайзуми грустно кивает, но показывает, что несогласен с таким заявлением, спрашивая: — Кстати, что там с твоими планами на будущее? — Чего это ты спрашиваешь, во-первых, и ты что, меня совсем не слушаешь, во-вторых? — недоверчиво спросил Тоору. — Ну, ты, вроде, говорил, что прекратил строить планы, когда состояние ухудшилось. Вот, предлагаю снова начать. — Сам же потом расстроишься, дурак. — Даже не начинай эту тему снова. Мы поспорили? Поспорили. Так что всё, я уверен, что мне повезёт в этом споре, поэтому мы будем разговаривать о твоём грандиозном будущем. — «Но всё ведь правда уже бессмысленно. Я, видимо, ещё наивнее, чем он, раз согласился на всё это», — думал Ивайзуми. Но он просто не имел права сломаться: пока Ойкава сидит на больничной койке и улыбается своим же мыслям и сложившейся ситуации, забыв про то, что он, чёрт возьми, в больничной палате, возле которой намеренно ходят врачи, чтобы вовремя подключить аппараты, всё уже не так плохо. — Давай начнём с того, чем ты займёшься после окончания Сейджо. — Ну... — неуверенно начал Ойкава, — Подал бы заявления в разные университеты с направлением «География и астрономия». Потом поступил бы туда. Закончил их, после чего уехал куда-нибудь в Аргентину. Там классно и тепло. Стал бы там работать, как и хотел, человеком, который открывает что-то новое в этом неизведанном мире. Прославился бы на весь мир как гениальнейший первооткрыватель и игрок сборной по волейболу, конечно, но это уже так, мелкие планы. — Что бы не произошло, а ты всё такой же говнюк, Тоору, — смеётся Хаджиме. — А меня бы взял в Аргентину? — Конечно бы взял, Ива-чан, куда ты теперь от меня денешься?       Да, теперь уже точно никуда. — Но мои первые открытия я всё равно назову «Дурак Ива-чан» и «Неумёха Доигровщик».       Со временем разговор стал оживлённее, и всё чаще уходил в другие русла. Это и было целью Ивайзуми: он успешно справился. Единственное, о чём Хаджиме не подумал, так это о том, что чем выше взлетаешь, тем больнее падаешь.       Разговор был прерван громким звуком уведомления, пришедшим на телефон Ивайзуми. Он вгляделся в экран, после чего печально вынес вердикт: — Мне пора домой. 21 вечера уже. Я, кстати, даже не заметил, как быстро пролетело время. Но мне ещё много дел нужно доделать перед следующей неделей. Так что уже правда надо идти. — Обидно, Ива-чан, очень обидно. Я думал, хотя бы до 22 задержишься. Здесь так скучно одному. И вообще, я тебе очень тонко намекнул на то, чтобы ты принёс мне еды. Где моя еда, Ива-чан? Неужели тебе позволила твоя совесть оставить меня голодным? — вот и старый-добрый Ойкава. — Всё-всё, не начинай, — Хаджиме приподнимает руки в знак капитуляции. — Завтра привезу тебе много вкусностей, обещаю. — Так-то, — фыркнул Тоору. Ивайзуми уже почти закрыл за собой дверь, как вдруг остановился, обернулся и сказал: — Я люблю тебя, Тоору. — И я люблю тебя, Ива-чан.