вторжение в личное пространство

И вот, пошарив по карманам пальто Петрова, Юра находит ключи от квартиры, открывает дверь и затаскивает своего пьяного товарища внутрь. Благо, силы позволили ему сделать это. Петров улыбался, как дурак, когда Юра стягивал с него пальто и затаскивал в ванну. А когда тот включил прохладную воду, Петров уже не мог молчать: — Ты чё делаешь, придурок, я же заболею, — рассмеялся Петров. Его язык уже не заплетался, как у в стельку пьяного человека. Руки Юры вдруг онемели. Он выпустил из них воротник Саши и выключил воду. А тот со смехом продолжал: — На улице минус десять, и ты меня ещё под воду ледяную пихаешь. Тут Юра понял, что Петров не был таким уж и пьяным, да и на ногах он в принципе стоял вполне спокойно. Вся эта мишура была не более чем притворством. Или хорошей актёрской игрой. — Ты сейчас шутишь, Петров? — Нет. — Знаешь что?... Борисов вообще был на грани истерики. Ему хотелось втащить Саше больше всего на свете. «Зачем был весь этот спектакль? И… в машине он не спал, когда я коснулся его. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Я ненавижу тебя, Петров. Как так можно было вестись на весь этот развод. Какой я дурак». Ярость в глазах Юры быстро ушла, и появилась какая-то тревога. Кажется, скрывать что-то уже не имело смысла. Или всё же была какая-то надежда, что всё останется как есть? — Ну? Что? — Петров поднялся и подошёл в упор к Юре. — Говори, Юр. Борисов опустил голову и сжал кулаки. Ему очень хотелось уйти, и больше не видеть его. Никогда. — Иди к чёрту, Петров. — Так значит… — Саша отошёл на пару шагов. — Будем прятаться. Хорошо, драма квин, можешь дальше молчать. Он сел на край ванны и зажал голову между ладонями, затем снова взглянул на Борисова. — Ты можешь, конечно, уйти сейчас, твоё право. Но прежде, чем ты уйдешь, я хотел сказать, что, на самом деле это из-за меня ты получил роль в фильме. Я иногда вспоминал наш разговор, а потом такой шанс выпал, главная роль. Хотел, чтобы ты рядом был, поэтому сказал режиссёру. И прости меня за то, что сейчас пьяным притворился, чтобы затащить тебя сюда. Я хотел сказать… Хах, как же сложно, чёрт. — Я не марионетка, Саш. Чтобы водить меня и за ниточки дёргать. Ты грёбаный актёр. Перепутал жизнь с игрой на сцене. Так жизнь это не съёмочная площадка. «Но я всё равно хочу тебя пьяного, трезвого, лживого или искреннего. Что на меня нашло? Как-то жил без него. И ещё проживу сто лет. Табу. Запрет. Этого нельзя допустить. Так что там в первом правиле говорилось, … а во втором? Чёрт!». Внутри Юру разрывало от поведения Петрова, но больше, от того, что он по-настоящему чувствовал к нему. — Кого ты обманываешь? Ты в себя загляни, Юр. Ты себя обманываешь. Я не видел твоих взглядов ревнивых? Я не видел, как ты смотрел на меня, когда я Иринку в трейлере обнимал? Почему ты шарахаешься от меня, как от заразной собаки? Мне кажется, что этому только одно объяснение. — Замолчи. Саша не произнёс больше ни слова. Повисла напряжённая тишина, которую через мгновение нарушил телефонный звонок. Юра достал из кармана телефон и ответил. Петров еле слышал голос его жены. Ани. «Ну, ты совсем с ума сошёл? Время уже два ночи, сказал, что придёшь до двенадцати, Юр». «Скоро буду, дорогая, я уже в такси». «Давай, жду тебя». Петров ухмыльнулся. Слишком как-то по-семейному, как-то скучно. Он не мог представить себе, что когда-то ему тоже будет звонить жена, домой звать, потому что она не может без него заснуть, потому что дети, потому что надо.  — Люди — не куклы, Саш. Не успел Юра положить телефон обратно в карман куртки, как Петров метнулся к нему. — Юрка, — прошептал он. — Прости меня. Слышишь. — Он зажал его голову между своими ладонями и прижался к его лбу, глубоко вдыхая, готовый просто разрыдаться, лишь бы тот не смотрел больше на него так… холодно, так испепеляюще. «Эти пять секунд, как десять лет. Как так можно легко вторгаться в личное пространство? Это твоя загадка, Петров. Да простят меня все боги, как же я тебя люблю». Юра схватил Петрова за плечи и, закрыв глаза, приблизился к его губам, целуя сначала грубо, потом мягче. Он задыхался. Саша тоже целовал его, вжимаясь в него, как будто это был самый последний поцелуй в его жизни. Он гладил его бритую голову, а Юркины руки тем временем блуждали по холодной мокрой рубашке Саши. Как же больно осознавать, что самый сладкий плод — запретный.