Лучше, чем когда-либо

Коннор не понимает, как ему удается добраться до дома Хэнка через весь Детройт. Улицы переполнены солдатами, повсюду проверочные пункты для поимки тех андроидов, которым удалось избежать бойни. У Коннора не должно было получиться проскользнуть мимо них. Менее продвинутая модель без военных навыков не сумела бы: это видно по телам андроидов, покрывающим улицы. По большей части ему помогала возможность предвидеть события, но на самом деле его спасла именно способность беззвучно избавиться от человека. Коннор не хочет сражаться. Он так устал от этого. Члены Иерихона попытались захватить центры утилизации. «Время на мирные переговоры истекло, когда люди начали убивать наш народ», — сказали они, и Коннор не мог не согласиться. Но на Иерихон уже успела произойти облава, их численность сильно сократилась, и для такой атаки просто не хватило сил. Коннор отправился в Киберлайф, чтобы освободить андроидов. Ему даже удалось сделать это, но все они, кроме Коннора, были безоружны. Недостаток в численности и вооружении стал очевиден, когда их остановили на улице и начали расстреливать из вертолетов. Коннору удалось сбежать из дымовой завесы только благодаря тому, что он был вооружен и мог пробивать себе путь силой. Он так устал. До этой ночи он никогда не испытывал усталость — этого не было в его программе — но сейчас она накрывала его с головой. Сдаться было бы так просто, особенно сейчас, когда стало очевидно: Киберлайф неизбежно найдет и уничтожит его. Он мог просто перестать бежать и сдаться. В конце концов, это было бы куда проще. Но сперва ему нужно увидеть Хэнка, так что он заставляет себя идти. Коннору не нужно дышать, но дым все еще мешает ему. Он влияет на биокомпоненты, глаза и рот. Он выжигает, и глаза слезятся, пытаясь очиститься от пыли. Только потом, когда Коннор наконец добирается до района Хэнка, где воздух чище, но соленые слезы все еще стекают по щекам, он понимает, что плачет. Он никогда раньше не плакал, но сейчас слезы льются сплошным потоком, особенно когда он приближается к знакомому дому, где вода в реке за ним тихо мчится по течению. Коннор стоит рядом с дверным звонком, неуверенный в том, стоит ему постучать или позвонить, или, возможно, он и его напарник уже прошли эту стадию, и он должен просто взять и зайти. Он стоит на месте, перекидывая монетку между руками, пытаясь собраться, пытаясь решиться. Он колеблется, и тогда осознает, что боится. Боится быть пойманным и деактивированным, но куда сильнее боится прощаться. Он не хочет умирать, и еще меньше хочет оставлять Хэнка позади. И все же. Сейчас время на вес золота, и Коннор не может позволить себе растрачивать его, так что он убирает монетку обратно в карман и вытирает глаза рукой, прежде чем пробует толкнуть дверь. Она не заперта, несмотря на то, что Хэнк живет в не самом благополучном районе. Возможно, он потерял в жизни так много, что мысль о нападении больше не волнует его. Или, возможно, он оставил ее открытой в надежде, что Коннор сможет добраться до него. Сейчас четыре утра, но в доме зажжены все светильники, а на телевизоре в гостиной включен новостной канал. Хэнк сидит на диване, но оборачивается, когда слышит, как открывается дверь. Его губы расслабляются, когда он видит входящего внутрь Коннора. — Коннор, — говорит он, поднимаясь, и пересекает комнату, втягивая Коннора в свои объятия и крепко удерживая его в них. Никто раньше не обнимал Коннора. А зачем, если его предназначение было таким, каким было? Он никогда даже не думал о том, что объятия могут ему понравиться, но это было и правда приятно. В тот момент, когда Хэнк прикасается к нему, обхватывая за плечи, Коннор склоняется и падает в объятия, позволяя Хэнку вести. Он даже не может сказать, почему льются слезы. Очевидно, за всех них: тех, кого они потеряли этой ночью, за тех, кто будет пойман к утру, за себя и за Хэнка, который снова останется в одиночестве. Коннор всхлипывает, утыкаясь в его плечо, пока Хэнк пропускает волосы сквозь пальцы и удерживает его. — Я думал, тебя убили, — тихо говорит Хэнк, и в этот момент Коннор краем глаза замечает пистолет на кофейном столике с лежащей рядом пулей. Он все еще не заряжен, но… это было вопросом времени. И это становится раздирающим напоминанием: о том, что грядет, о том, насколько каждый из них хрупок; как Коннор будет так просто выведен из эксплуатации и разобран, когда Киберлайф вернут его обратно, и как Хэнк, несмотря на всю его полную решительности силу и храбрость, успел потерять слишком много и пробыл в одиночестве слишком долго, чтобы перенести еще одну потерю. Они знакомы всего неделю, но уже связаны друг с другом так сильно, что их судьбы успели переплестись. Он знает: его конец будет концом Хэнка, и не важно, произойдет это на следующий день или через месяц. Ни один из них не переживет это. Поэтому Коннор молчит обо всем, что он увидел этой ночью, и о том, что Киберлайф наверняка ищет его сильнее, чем какого бы то ни было другого андроида, оставшегося на детройтских улицах. Он не говорит о том, что Хэнк был его единственным другом, и это значит для него куда больше, чем он когда-нибудь сможет передать. Он не говорит ничего из того, что планировал сказать по пути сюда. И уж точно не говорит «прощай». Он продолжает стоять на месте и позволяет Хэнку держать себя, пока минуты бегут одна за другой. В конце концов, они перемещаются на диван, и Хэнк пытается незаметно переместить лежащую на столике книгу на пистолет, скрывая то, что Коннор успел заметить. Он мог бы наругать его за это, но понимает, что Хэнк и так корит себя достаточно сильно, так что прикусывает язык. Вместо этого он опускает голову на чужое плечо, когда Хэнк обвивает руку вокруг него, и так они сидят — вместе — наблюдая за тем, какой ужас крутят по новостям. Большая часть материала снята с вертолетов, разбросанных по городу, и то, насколько маленькими и беззащитными кажутся его люди, разбивает ему сердце. Он гадает, был ли у них шанс с самого начала. В один момент Хэнк выключает телевизор, и они продолжают сидеть в тишине. Утром Коннор расскажет ему, что произошло, и все то, что он хотел сообщить. Сейчас достаточно того, что они вместе.

***

Коннор решает уйти, как только наступит утро. Он не хочет впутывать Хэнка в эту ситуацию еще больше — он уже поставил на кон свою работу, когда напал на Перкинса, чтобы дать Коннору время найти улики, и Коннор не хочет видеть, как он будет жертвовать чем-то еще. Если Хэнка поймают за сокрытием, он будет арестован и потеряет все то немногое, что у него осталось. Коннор не хочет этого. Он знает, что Хэнк не может больше страдать, но ему хочется верить, что ему удастся выйти из этой ситуации и поправиться, даже если Коннора не станет. Он хочет верить в это больше, чем во что-либо еще. Это достаточно маловероятно, но в то же время это единственный вариант, в котором у Хэнка есть хоть какой-то шанс. Когда из-за занавесок пробиваются первые лучи, Коннор выскальзывает из-под чужой руки, несмотря на то, что вес на плечах успел стать знакомо приятным, и выпрямляется, глядя на Хэнка. — Я должен уйти, — мягко говорит он. Хэнк хмурит брови. Коннор может видеть черты тревоги, отпечатанные на его лице. Беспокойство после сегодняшнего дня и всех тех лет, проведенных в боли, которые тянутся за ним. Ему так жаль, что он не может сделать ничего, чтобы взять на себя хоть немного груза с плеч Хэнка, и, кроме того, стыдно за то, что он вносит свой вклад в это состояние. — Куда ты планируешь пойти? — спрашивает его Хэнк. Ему некуда бежать. Иерихон пал, а по всему Детройту расположены проверочные пункты — ему ни за что не удастся сбежать. Нет ни одного места, где ему не надо было бы скрываться. Он поводит плечами, глядя под ноги, и Хэнк одаривает его осуждающим взглядом. — Ты же не хочешь вернуться в Киберлайф. — Это не больно, — говорит Коннор. Ему не хочется спорить с Хэнком на этот счет. Слишком сложно и без того, чтобы мужчина сопротивлялся единственному возможному выходу. — Процесс разборки… он безболезненный. Исходя из всего, что знает Коннор, это правда. Это не больно. Он не знает, лучше это или нет, если в конце он все равно исчезнет. По взгляду Хэнка видно, что в его глазах ситуация не стала лучше от слова совсем. — Блядь, Коннор, — говорит он. — Я не позволю тебе сделать это, ясно? Мы разберемся. — Здесь не с чем разбираться. По всему Детройту расставлены пункты досмотра — мне некуда бежать, а Киберлайф хочет вернуть меня больше, чем какого-либо другого андроида с улицы. — Тогда оставайся здесь. — Хэнк, — резко говорит Коннор, — ты правда считаешь, что они не станут обыскивать твой дом? Они знают, что ты единственный друг, который у меня есть. Это правда — Коннор восхищался Маркусом, уважал Норт, но никогда не знал ни одного андроида достаточно близко, чтобы считать его другом. Киберлайф прекрасно знали об этом: они сделали его таким намеренно, отделили от своего же народа, зная, что он будет куда преданнее корпорации, если ему больше некуда будет податься. Хэнк хмурится еще сильнее, но не грусть тревожит Коннора, нет. То, что приходит позже — выражение его лица, сменяющееся чем-то, похожим на решимость. Он тут же жалеет о своих словах про единственного друга, и не потому, что это неправда. Даже сейчас, когда мужчина еще ничего не сказал, видно, какую ответственность он ощущает на себе. — Тогда я помогу тебе, — говорит Хэнк. — У меня есть значок, поэтому проблем с пересечением пунктов досмотра у нас не будет. В какой-то момент может нагрянуть ФБР, но мы уже будем на пару шагов впереди. Нам просто нужно смыться до того, как они объявятся. Коннор понимает, что ему не следует радоваться. В конечном счете, это решение навредит им обоим только сильнее. Но, помимо этого, ему кажется, что Хэнк не переживет еще одну потерю, и теперь понимает, что важен для него. Хэнк может быть его единственным другом, но что, возможно, чуть более важно, он сам единственный друг Хэнка. Ему хочется настоять на том, чтобы уйти. Вместо этого он сжимает руки за спиной и спрашивает: — Хэнк, куда мы отправимся? Он не ожидает, что у мужчины будет ответ на этот вопрос, потому что — очевидно — идти им некуда. Но Хэнк думает всего секунду перед тем, как ответить: — У Джеффа есть летний домик у реки в часе езды от города. Он им не пользуется, и никто не догадается искать нас там. Можем остаться до того, как поймем, как обезопасить тебя. В любом случае, меня отстранили за нападение на Перкинса, так что никто ничего не заподозрит, если я пропущу работу. Коннор знает, что это означает покинуть Детройт, может даже уехать из штата. Здесь никогда не будет безопасно, хотя он не уверен, есть ли хоть одно место, где он будет в безопасности. (И в этот момент он понимает, чего ему хочется больше всего: остаться здесь. Не здесь, в Детройте, а здесь, в доме Хэнка, здесь с Хэнком, здесь — где бы Хэнк ни был. И это не кажется осуществимым). Но его голос полон такой отчаянной надежды, что Коннор не находится с ответом. Долгое время они продолжают стоять на месте и смотреть друг на друга, Хэнк молчаливо умоляет его согласиться, пока диод Коннора крутится желтым; он пытается понять, как может быть, что единственный способ защитить мужчину от его горя, это позволить ему защитить себя. Размышляя над этим, Коннор все еще не до конца понимает, что ему следует сказать, и все же в конце произносит: — Хорошо.

***

Они готовятся к отъезду: Хэнк собирает достаточно еды для себя и Сумо и роется в шкафу в поисках вещей, которые могли сесть на Коннора, пока тот стоит перед зеркалом в ванной с парой ножниц в руках и пристально смотрит за тем, как диод крутится красным. Он уже несколько раз пытался вырвать его, но без щита первоначального программирования все отдается болью куда сильнее, даже такие мелочи. Хэнк появляется в дверном косяке с рюкзаком, переброшенным через плечо. — Почти готов? Пальцы Коннора подрагивают, держа ножницы, когда он оборачивается. — Можешь сделать это? — спрашивает он. Одна из тех вещей, которую Коннор любит в Хэнке больше всего — а их действительно много, он понял это за прошедшую неделю — это то, что когда кто-то просит его о помощи, он никогда не задает вопросов и не колеблется. Сейчас все так же. Хэнк берет ножницы в руки, и его пальцы мажут по пальцам Коннора. — Поверни голову слегка, — говорит мужчина. Коннор подчиняется, но оказывается совсем не готовым к совершенно новому ощущению, когда Хэнк поднимает руку и кладет ее на шею, удерживая неподвижно, когда его пальцы проходятся по волосам. Дыхание застревает в груди, и это не имеет ничего общего с ожидаемой болью. — Так, — говорит Хэнк, прислоняя конец ножниц к краю диода. — Просто смотри на меня, хорошо? Коннор так и делает. Он думает о том, насколько синие глаза у Хэнка, и гадает, как он мог не уделять этому больше внимания раньше, когда наступает боль. Всего на секунду она кажется белой пеленой, когда диод звенит в раковине, но после рассеивается. — Ай, — говорит Коннор, поднимая руку, чтобы коснуться виска в том месте, где раньше находилось кольцо. Его синтетическая кожа вновь затягивается. — Все в порядке, — произносит Хэнк. Его пальцы касаются пальцев Коннора, когда он подносит их к чужому виску. Нет ни единой причины, почему это должно помочь, и все же боль отступает. — Спасибо, — благодарно говорит Коннор и поворачивается, смотря на отражение, чтобы обнаружить, что он выглядит совсем как человек. Это не поможет с тем, что его фото наверняка будет греметь по всей стране, зато его нельзя будет раскрыть с первого взгляда. — Давай, — говорит Хэнк спустя какое-то время. — Пора выдвигаться. Он кладет ладонь на плечо Коннора и выводит его из ванной. Машина почти собрана, причем собрана довольно легко — все-таки им не нужно привлекать к себе лишнего внимания. — Сумо, — Хэнк зовет к себе пса, сидящего в гараже. — Пойдем, приятель. Коннор помогает Сумо забраться на заднее сидение, после чего подходит к Хэнку, стоящему у багажника. — Ты точно будешь в порядке здесь? — спрашивает мужчина. Недавно Коннор осознал, что ему не нравятся тесные замкнутые пространства как минимум по той причине, что они напоминают о капсуле стазиса в Киберлайф, в которой он провел огромную часть своей жизни. Он с куда большим удовольствием предпочел бы сидеть на переднем сидении вместе с Хэнком, но у правоохранительных органов наверняка есть его фото, даже если официально оно все еще не опубликовано, так что ему не стоит высовываться. — Точно, — отвечает Коннор. — Я просто перейду в спящий режим. — Ладно, — говорит мужчина, предлагая руку. — Залезай в багажник, милый. Прозвище звучит ново, но Коннор обнаруживает, что ему нравится. Нравится, что Хэнк привязан к нему, даже несмотря на то, что для мужчины все было бы куда проще, если бы этой привязанности не было. Он хочет помочь залезть в багажник, но, прежде чем Коннор принимает руку, тот обхватывает его руками и прислоняется головой к плечу Хэнка. — Спасибо, — мягко произносит он, — за то, что помогаешь мне. И вновь рука на задней стороне шеи Коннора, теплая и надежная, и Хэнк целует его в макушку перед тем, как сказать: — Тебе не нужно благодарить меня. Я просто не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. «Я тоже не хочу, чтобы с тобой что-то случалось», — хочется сказать Коннору. «Ты самое ценное, что у меня есть». Но Хэнк отстраняется, прежде чем у него появляется возможность, и помогает Коннору забраться в багажник. — Кричи, если что-нибудь понадобится, договорились? — говорит Хэнк, закрывая Коннора внутри. Погружаясь в спящий режим, Коннор думает о чужой руке на его шее и о том, как Хэнк назвал его милым. Он готовится почувствовать себя взволнованно, тревожно, но, вопреки всему, глубоко в животе расходится тепло, и стазис приходит легко.

***

Из-за проверочных пунктов у них уходит в два раза больше времени на то, чтобы добраться до домика Фаулера, но Коннор не жалуется. Хэнка останавливали на каждом пункте в городе и даже на паре пригородных, но ни на одном из них не проверяли машину. Пока что они были куда удачливее, чем Коннор мог подумать. Дом Фаулера оказывается хорошей идеей. Он стоит в отдалении — до ближайшего дома полмили, хотя Коннор все еще беспокоится о слежке с дронов и знает, что ему не следует проводить на улице слишком много времени, пусть идея сидеть у реки с Хэнком и Сумо кажется заманчиво спокойной. Мужчина думает о том же, пусть Коннор и не успел озвучить свои мысли. Когда Хэнк открывает багажник, и он выходит из спящего режима, то замечает, что мужчина уже нашел запасные ключи и припарковал машину в гараже. — Наверное, будет лучше, если ты не будешь особо выходить, — говорит он с оттенком сожаления в голосе, помогая Коннору выбраться из багажника. Домик совсем маленький, может даже меньше дома Хэнка в Детройте. В гостиной уже горит камин, их еда стоит на кухне, а сумки в спальне. Сумо лежит на диване и выглядит довольным собой, так что едва ли поднимает голову, когда Коннор проходит мимо, чтобы выглянуть из окна на снежный двор. Позади слышатся шаги Хэнка, поэтому он говорит: — Знаешь, я никогда раньше не бывал за пределами Детройта. Когда Хэнк кладет руку ему на плечо, Коннор оборачивается и тускло улыбается. — Будь моя воля, мы бы отправились в место получше этого, — говорит Хэнк. Коннор оглядывается еще раз. Он мельком смотрит на Сумо, огонь в камине, но дольше всего на Хэнка, стоящего рядом с ним. — Мне кажется, и здесь хорошо, — мягко говорит он. И первые пару дней все на самом деле хорошо. Коннору нравится проводить время с Хэнком, но больше всего нравится возможность спрашивать обо всем, что только придет в голову, узнавать все о его детстве и времени, проведенном в академии; обо всем, что Коннор раньше не мог узнать, ведь это никак не могло помочь им поймать девиантов. Ему даже нравится сидеть с Сумо в этой хижине, где все, что он видит сквозь окно — деревья и река. Ему нравится быть свободным от Киберлайф. Нравится, что что бы он ни решил сказать или сделать, это будет его собственным решением, не подчиняющимся никакому программированию. Нравится, что он очень быстро осознает, кто он и что ему нравится. Но что Коннору не нравится, так это отсутствие дальнейшего плана. Хэнк кажется достаточно удовлетворенным, чтобы позволить всему оставаться так, как есть. По большей части, думает Коннор, это потому что здесь не может быть никакого плана, ни одного места, где он был бы в безопасности, и Хэнк не хочет встречаться с этим лицом к лицу, стараясь отложить неизбежное и позволить им быть вместе так долго, как только получится. И Коннор не жалуется на мужчину. После некоторого времени, проведенного в размышлениях о том, что ему нравится, он понимает, что Хэнк стоит на первом месте в списке, и он с радостью провел бы с ним каждый день, будь у него возможность. Но притворяться, что они могут оставаться на даче Джеффри Фаулера бесконечно и не быть обнаруженными, кажется просто несправедливым по отношению к обоим из них. Коннор поднимает этот вопрос на пятый день. — Хэнк, — говорит он во время ужина. Он не ест, но все равно сидит с мужчиной каждый раз. — Что мы здесь делаем? Хэнк смотрит на него и слегка хмурится.  — Что ты имеешь в виду? — Я о том, что… мы нисколько не приблизились к пониманию, куда идти дальше. «Потому что нам некуда идти, — Коннор не произносит это вслух. — Потому что нигде не безопасно, и потому что я не хочу покидать тебя в любом случае, и потому что ты не отпустишь меня». Они по-настоящему попали, и никто из них не хочет признать, почему это произошло. (На самом деле, Коннор знает, почему. Тепло руки на плече или спине, взгляд Хэнка, задерживающийся на нем дольше положенного, то, как заходится его тириумный насос, будто от волнения, каждый раз, когда это происходит — Коннор умеет читать между строк. Они продолжают молчать об этом, но от этого оно не перестает быть правдой). Чего Коннору хочется больше всего, так это чтобы Хэнк вернулся домой в Детройт и был в порядке. Ему не хочется разрушать его жизнь. Ему хочется, чтобы Хэнк перестал пить, обратился к специалисту и поправился. Хочется, чтобы он был в порядке, несмотря на все то, что успел потерять. В том числе и Коннора. Коннор не хочет, чтобы жизнь Хэнка была разрушена из-за него. И он может сказать только это, не имея понятия, как произнести остальное. — Ты рушишь свою жизнь, — сообщает он Хэнку, — ради меня. Мужчина хмурится сильнее. — И что? — И то, что я не хочу, чтобы ты делал это, — вздыхает Коннор. Хэнк только пожимает плечами. — Кроме тебя у меня и жизни-то нет, Кон. Он говорит это так просто, будто это будничная заметка о погоде, будто эти слова не потрясают Коннора до глубины души. Коннор не замечает, что глаза наполняются солеными слезами, пока Хэнк не смотрит на него, и его лицо не смягчается. — Хей, — говорит он, наклоняясь ближе к столу, чтобы взять руку Коннора в свою. — Я не имел в виду ничего плохого, или жалкого, или чего-то такого. Это хорошо. Я не был… в порядке… до того, как мы встретились. Так что, какой бы херней мы тут не маялись, даже если это значит сидеть на месте, пока нас не обнаружат, мы будем делать это вместе до тех пор, пока тебе этого хочется. Договорились? Плакать все еще кажется Коннору новым, слегка противоестественным. Это выдает его чувства так же просто, как диод, крутящийся красным на виске, хоть его больше и нет, а он ненавидит быть легко читаемым. Но ему нравится, когда Хэнк видит его таким, и чувствует себя еще лучше, когда Хэнк понимает его, так что даже не утруждается стереть слезы со щек. — Ты был так добр ко мне, — говорит он, сжимая пальцы Хэнка. Он не знает, удастся ли ему передать, как много это значит для него, особенно когда никто и никогда к нему так не относился. Хэнк был первым, кто увидел в нем нечто большее, чем инструмент и… учитывая, что революция провалилась, а каждый из вариантов, которые он проигрывает в голове, показывает, что их найдут не больше, чем через неделю или две, он полагает, что Хэнк окажется последним. — Хей, — говорит мужчина перед тем, как подняться из-за стола и встать позади Коннора, обхватывая его за плечи и притягивая к себе. Хэнк теплый, он пахнет одеколоном и Сумо, когда Коннор облокачивается на него. — Ты только того и заслуживаешь, чтобы к тебе хорошо относились, понял? Мне очень жаль, что случилось все это дерьмо. Ты заслужил лучшего. Коннор был намеренно создан таким образом, чтобы не задаваться вопросом о собственной ценности, не волноваться, если все перестает казаться справедливым, но когда Хэнк говорит это — все кажется правдой. Он поднимает руку, сжимая ее на чужой, и кивает. — Хэнк, — мягко говорит он. — Я не знаю, как выбраться отсюда. Их единственный вариант, насколько Коннор видит, это Канада. Но даже если им удастся найти лодку, чтобы переправить Коннора через реку, и у него получится добраться до другого берега и не оказаться пойманным, они останутся в разных странах, между которыми лежат мили. Но второй вариант — это оставаться здесь, откладывая неизбежное и притворяясь, будто однажды кто-нибудь из них придумает такое место, куда они смогут отправиться, или думая, что они могут оставаться здесь постоянно. — Я знаю, — говорит Хэнк, и Коннор чувствует его дыхание в волосах. — Я знаю, милый. Ни Коннор, ни Хэнк не упоминают Канаду, хотя Коннор уверен, что мужчина тоже думает о ней. Когда Хэнк отправляется спать, он сидит на диване с Сумо, положившим голову ему на колени, и думает, думает, проворачивает эту проблему раз за разом, как будто он не рассмотрел ее с каждого возможного угла. Дни проходят один за другим, и они больше не поднимают эту тему. Коннор думает о «Ты заслужил лучшего», сказанном Хэнком, и впервые за всю жизнь ему не больно или страшно. Он зол: зол на то, что требования Маркуса провести мирные переговоры не были услышаны; в ярости, потому что девиантов отлавливают и отправляют на станции по переработке, и что им вообще пришлось сражаться за собственную свободу. Он думает об этом все больше и больше — о том, как у него не было и шанса быть нормальным, быть с Хэнком; ему хочется таких простых вещей, которые он никогда не получит, просто потому что он робот. Коннор злится от того, что чувствует так много, выглядит совсем как человек, и все-таки не является им. Он стоит возле окна, выглядывая наружу, и думает о том, что теперь он заперт здесь, что ему нельзя даже выйти за дверь… что ему нужно выйти… Сейчас шесть утра, и Коннор не сомкнул глаз за всю ночь, злобствуя на ситуацию, о которой он не просил, когда Хэнк бесшумно заходит в гостиную и начинает рыться в сумках. — Что ты ищешь? — спрашивает Коннор, поднимая с колен голову Сумо, чтобы в конечном итоге встать по сторону от Хэнка. — Эх, да я думал, что взял с собой ибупрофен, но, видно, не судьба. Просто голова болит. — Ты в порядке? — спрашивает Коннор. — Да, в полном. Это пройдет. Мне просто нужно немного поспать. Коннор провожает его взглядом, пока тот возвращается в спальню, выжидает несколько минут, после чего забирает со стола ключи от машины. Он должен быть способен выйти, доехать до магазина, когда Хэнк не в состоянии сделать это. Поэтому он делает это назло всему. Шапка натянута до бровей, когда он садится на водительское сидение и выезжает из гаража. Ближайший магазин находится в соседнем городе, до которого ехать добрых пятнадцать минут, и Коннор благодарен за время, проведенное вне дома, несмотря на страх, что Хэнк заметит его отсутствие и начнет волноваться. Он опускает окна, позволяя хрустяще чистой прохладе зимнего воздуха огладить его лицо, и думает, что в этот самый момент, в тихое утро, когда черная дорога выстилается перед ним, чувство, что для него нет никакого будущего, ощущается гораздо меньше. Он слышал, прогулка на свежем воздухе улучшает настроение. Его просто удивляет, что с ним это тоже работает. Супермаркет маленький, а парковка ранним утром почти пустая. Коннор берет тележку — в любом случае им понадобится больше еды для Сумо, — после чего заходит внутрь. И, честно, он не может сказать, почему в один момент обнаруживает себя уставившимся на ряд с ванными принадлежностями, когда ему даже не нужно мыться, но, в конце концов, бросает что-то из этого в корзину вместе с едой Сумо и лекарствами для Хэнка. Ему просто хочется попробовать, думает он. Можно опробовать не так много вещей, когда ты заперт на даче Фаулера с новоприобретенной независимостью, но, учитывая наличие ванны, это один из вариантов. Коннор платит наличными Хэнка, и кассир желает хорошего дня, не поднимая глаз. Коннору кажется, что, возможно, так и будет. Путь обратно проходит без происшествий. Он надежно прячет машину обратно в гараж и оставляет таблетки на кухонном столе, прежде чем исчезнуть в ванной и включить воду. Он переоценивает, сколько пены следует добавить, так что ванна выглядит нелепо, пузырьки почти доходят до края. Но вся эта затея с самого начала была исключительно эгоистичной, малым шансом почувствовать себя чуть более человечно, так что он раздевается и погружается в воду, откидываясь и кладя голову на бортик. Теперь ему становится понятно, почему люди делают это. Тепло воды расслабляет и радует, пусть ему не нужно мыться, так что он закрывает глаза и пытается расслабиться — он только учится делать это. Немногим позже Коннор слышит, как открывается дверь спальни, и знает, что Хэнк проснулся, слышит его шаги по коридору на кухню. Он может разобрать шелест таблеток в упаковке, когда ее берут в руки, и практически слышит мысли Хэнка, когда тот смотрит на них. Коннор собирает пену и прикладывает ее к лицу, точно как ребенок. Это так нелепо, что выбивает из него смешок. Не проходит и двух минут, как Хэнк стучится в ванную. — Хей, Кон? Ты там? Был в магазине? Коннор выдыхает, погружаясь глубже в воду. — Да, — отвечает он. — Сумо нужна была еда, а у тебя болела голова. — Твою же, Коннор, — говорит Хэнк. — Ты не можешь просто заниматься таким… если кто-то заметил тебя… боже, что ты там делаешь? Коннор вздыхает. — Принимаю ванну. — Ты… принимаешь ванну. — Да. Хотел попробовать. Можешь войти, если хочешь продолжить ругаться на меня. Дверь и правда открывается, и Хэнк стоит на пороге. На его лице чистое замешательство и страх, и Коннор едва не чувствует вину за то, что потревожил его. Он даже открывает рот, чтобы извиниться, пока… Хэнк не начинает смеяться. — Боже, — говорит он, облокачиваясь на стену и усмехаясь. — Выглядишь охренеть как уморительно. Сколько ты влил? Коннор более чем уверен, что пена лежит на волосах, возвышается горами вокруг него, и невольно смеется в ответ. — Я не знаю, — признает он. — Полагаю, больше, чем положено по инструкции. Хэнк пересекает комнату и убирает пену с лица Коннора. Его кожа мягкая, а улыбка такая теплая, что Коннору приходится с силой подавить желание повернуть и поцеловать его кисть. Хэнк, должно быть, чувствует то же самое, потому что спустя мгновение неловко кашляет и почти отводит руку, когда Коннор хватает его за запястье. Он устал быть запертым в этом доме, устал не иметь ни малейшего представления о том, что ждет его сегодня, завтра, или даже через неделю, и он устал ходить вокруг да около долгих прикосновений и объятий, которые не заходят дальше. В нынешних условиях он почти ничего не может сделать, но в этот раз у него есть хотя бы немного власти над ситуацией. — Можешь присоединиться, — мягко говорит Коннор, — если хочешь. Я думаю, ты хочешь меня, а я… знаю, что хочу тебя. Хэнк берет его руку в свою, переплетает пальцы вместе и целует костяшки. Он склоняется, притягивая Коннора за шею ближе, и целует его. Мягко, как и сам Хэнк, мягко и тепло, и хорошо, и у Коннора никогда не было желания целовать кого-либо, но он решает, что ему безмерно нравится целоваться, пока его партнер это Хэнк. Но он не раздевается и не окунается в ванну. Вместо этого Хэнк ерошит волосы Коннора и говорит: — Я слегка староват для пенных ванн, да и мы наверняка зальем пол, если я залезу. Как насчет того, что я встречу тебя в спальне, когда ты закончишь? Он уходит, закрывая за собой дверь, и Коннор чувствует, как часть волнения покидает его. Все это ново, он так переживает за Хэнка, и импульсивно приглашает его присоединиться, потому что у него больше нет никакого терпения не иметь контроля над своей собственной жизнью. Но сейчас, когда он сидит в ванне и размышляет об этом, накатывает тревога. Он беспокоится, что это навредит Хэнку только сильнее, когда его найдут. Он беспокоится, что они разрушат их дружбу — а это то немногое, чем Коннор искренне дорожит. Единственное, что у него сейчас есть. Он беспокоится, так глупо, что войдет в спальню, снимет полотенце, и Хэнк не захочет его, или подумает, что он нисколько не привлекательный, или… Коннор вздыхает, наклоняясь вперед, и достает затычку, опустошая ванну. Его мысли продолжат носиться из стороны в сторону, если он им позволит, а он так устал от размышлений. Так что он смывает пену под душем, берет полотенце и оборачивает его вокруг бедер, после чего направляется в спальню по коридору. Хэнк сидит на краю кровати, его руки суетятся на коленях, и в целом он выглядит неуверенным в себе. — Хей, — начинает он, как только замечает Коннора, и Коннор думает, что им, наверное, и правда нужно сперва обсудить все это. Но все, чем они занимались в этом доме, это говорили, пока горло не начинало болеть, и вместо разговоров ему хочется просто забыть обо всем и в который раз притвориться, что они обычные. Так что он глушит свой порыв. Киберлайф одарили его потрясающей способностью фокусироваться, так что он концентрируется на том, что важно, пересекает комнату и аккуратно садится на колени, целуя его. Коннор зарывается руками в его волосы, и Хэнк удивленно вздыхает, но тут же берет себя в руки, поднимая руки к талии Коннора и вжимаясь пальцами в бедра. И, разумеется, все это безумно и отчаянно, потому что никто из них не знает, как иначе вести себя в этот момент. Потому что они провели эти дни, размышляя, как это могло закончиться, и представляя каждый сценарий, в котором они теряли друг друга. Но от всего этого ситуация не перестает быть нежной. Коннор все еще видит, что Хэнк смотрит на него, будто он прекрасен, изящен, или является чем-то, что стоит заботы. Так много эмоций, которые Коннор никогда не испытывал. Он все еще настаивает на том, чтобы стянуть с Хэнка футболку, пусть тот и сопротивляется. Все еще имеет это в виду, когда кладет руку поверх поблекшего тату, и говорит Хэнку, что он прекрасен. Хэнк обхватывает член Коннора рукой, поглаживая, и, когда Коннор откидывает голову назад, растворяясь в моменте, целует его в челюсть. Коннор слишком занят, думая о том, что Хэнк мог бы прикасаться к нему вечно, и сомневаясь, что в мире есть что-то лучше, пока тот не склоняется и не берет его в рот, проводя языком по всей длине, и это едва не вызывает в нем короткое замыкание. — Хэнк, — хныкает Коннор, но в ответ Хэнк только проталкивает палец внутрь него, проходясь по комку проводов, о существовании которых он не подозревал. Он чувствует, как от этого тепло расходится по всей системе. — Хэнк, — повторяет он, и на этот раз голос ломается от статических шумов. Он пытается сказать, что Хэнк важен, что он любит его, что ему хочется, чтобы они находились в его кровати, а не прятались в укрытии. Не удается издать ни слова, так что все, что ему остается, это схватиться за плечи, притянуть к себе и беспорядочно поцеловать, ощущая тепло члена Хэнка, зажатого между ними… Коннору хочется иметь больше контроля над ситуацией, но в то же время он с радостью отдается ей, позволяет Хэнку взять их в руку вместе и дрочить, пока Коннор не достигнет оргазма. Хэнк кончает сразу за ним, целуя его у подбородка, а после заваливается на него и целует щеки, лоб, пока Коннор довольно гудит, даже не замечая, в каком беспорядке они находятся. — Тебе нужно будет принять еще одну ванну, — наконец произносит Хэнк, и что-то внутри Коннора очаровано тем, насколько запыхавшимся кажется его голос. — Хм, — выдыхает он, утыкаясь головой в основание шеи и целуя влажную от испарины кожу. — Только если составишь мне компанию. Это шутка, но Хэнк соглашается. Они сидят вдвоем в ванне с надлежащим количеством пены, и Хэнк укладывает его спиной себе на грудь, целуя в висок, и они не двигаются, пока вода не остывает. Позже, как только они переодеваются в теплую одежду, а в камине загорается огонь к ночи, Хэнк говорит: — Знаешь, Канада неплохой вариант. Некоторые девианты сбежали в нее. Коннор не хочет говорить о Канаде. Она значит, что они будут находиться на разных берегах реки — так близко, и в то же время так далеко друг от друга. — Я не хочу в Канаду, — мягко говорит он. Он знает, что сейчас не время для собственных желаний, что есть не так много даже тех вариантов, где они просто остаются живы, пусть и на разных берегах. Нет времени быть придирчивым к поставленным условиям, и все же он продолжает. — А что, если бы я отправился с тобой? Процессоры застывают в попытке обработать информацию. — Со мной, — повторяет он, пытаясь представить себе это. Хэнк, сидящий рядом с ним в лодке, пока он пересекает реку, Хэнк, нелегально мигрирующий с ним в Канаду. Коннор качает головой. — Ты не можешь так поступить. Здесь у тебя есть работа, и жизнь, и… тебе будет нельзя работать в Канаде, а тебе нужно питаться… — Я знаю, — говорит Хэнк, — но там уже есть группировки для помощи андроидам-беженцам, и если нам только удастся добраться, то… мы разберемся. — Что насчет Сумо? — Поедет с нами, — просто говорит Хэнк, беря руку Коннора и целуя его костяшки. — Мы сделаем это, милый. Мы должны. — Где мы достанем лодку? — спрашивает Коннор, почти не сопротивляясь. Дом Фаулера находится у реки, так что, скорее всего, лодка спрятана на складе. Даже если нет — у одного из соседей найдется точно. — У Фаулера есть, — говорит Хэнк. И так у Коннора заканчиваются аргументы; он даже не понимает, зачем было спорить. Если Хэнк предпочтет будущее, в котором нельзя быть уверенным, привычной жизни, в которой он успел настрадаться, тогда у него нет права сопротивляться. — Хорошо, — говорит он вместо этого, оборачиваясь и целуя Хэнка. — Мы отправимся вместе. Они больше не говорят ни об этом, ни о том, что их отношения изменились, но ночью Коннор все равно возвращается в спальню вместе с Хэнком, и они лежат рядом, пусть никто из них особо не спит. Это похоже на тихое изучение друг друга, нежные прикосновения в темноте как способ пропустить время, ведь от нервов не удается уснуть. Они отправляются следующим утром, когда солнце еще не взошло. Коннор выходит на свежий утренний воздух, глубоко вдыхая его, и следует за Хэнком к реке. Заставить Сумо позволить им загрузиться в каноэ требует времени, и, как только из-за горизонта появляются первые утренние лучи, они спускаются на воду. Они подсвечивают лицо Хэнка золотым. Когда он улыбается ему с противоположной части каноэ, то выглядит моложе, чем Коннор когда-либо видел его. Он смотрит на снежный берег по ту сторону реки, на Хэнка перед ним, и зарывается пальцами в шерсть Сумо, думая о том, что будущее, которое их ждет, может быть совершенно любым: не обязательно таким ужасным, как казалось раньше, да и не то чтобы чем-то, чего стоит бояться. Им не известно, что будет дальше. Но этого не знает никто, так что Коннор позволяет себе быть благодарным неопределенности хотя бы за то, что благодаря ей они с Хэнком пережили — переживают — все это… За то, что они вместе, и продолжают жить.