Darkside

      Звуки. Чёртовы звуки. Они не прекращались ни на секунду, казалось, что черепная коробка взорвётся изнутри от постоянного напряжения. Они роились и жужжали, как насекомые в рыхлой земле, назойливо лезли, проникая в сознание, и не давали ему уснуть.       Сон. Дино не помнил, когда спал в последний раз нормально, не вскакивая посреди ночи в холодном поту от собственного придушенного крика. Он до боли хлестал себя по щекам, пытаясь вернуться в реальность хоть на минуту. Хоть на минуту вспомнить о том, что всё ещё жив.       Тяжело дыша, Дино потянулся к прикроватной тумбочке и дрожащими руками схватился за полупрозрачный контейнер со спасительным ксанаксом. Пальцы снова сводило судорогой, отчего каждое движение давалось с трудом. Перевернув пузырек вниз и тряхнув его на влажную ладонь, он понял, что внутри пусто. Неприятный липкий холод осознания продрал до самой глотки, и Дино вязко сглотнул — призрачная надежда на сон растворилась, как пантоцид.

***

      Лопасти вертолётов рассекают горячий воздух каждые две минуты, вихрями вздымают в вышину пустынный песок плацдарма, но Дино не обращает на это никакого внимания — всё это белый шум, давно не отвлекающий от утренней рутины построения под палящим зноем чужой страны. Пыль под ногами, шорох грубых ботинок и желто-оранжевые ослепляющие блики, заставляющие щурить глаза, чтобы разобрать дорогу. Дорогу без конца и края. Бежать бы из обожаренных песков Кандагара на Север. Туда, где опиумные запахи смерти, цианида, пороха и палённого мяса не забивают прожжённые легкие, где тонко-дрожащее марево на самом горизонте не плавит каленную сталь, где волосы на висках не трогает сединой и жарким, ядерным солнцем.       — Корелли, двигай жопой, тащишься, как девка на выданье! — басовитый смех раздаётся позади, а затем, поравнявшись, звук уходит вперёд. И Дино, ухмыльнувшись, ускоряется, пока в груди жжёт огнём, пока по вискам стекают капли пота, а открытые участки кожи горят и уже бронзовеют, равняясь с подпалым цветом армейской формы.

***

      Дино снова открыл глаза — он сидел в собственной кровати, сжимая край матраса так сильно, что на руках вспухли вены, а по вискам стекал пот. За окном привычно шелестел ночной Бронкс.       «Это не сон, я всё ещё жив».       Вспышки воспоминаний выбивали из колеи каждый чёртов раз — по заверениям мозговправа, таблетки должны были помочь преодолеть трудности, но этой ночью Дино остался со своими демонами один на один. Руки всё ещё не слушались, правая нога мелко подрагивала, будто в нетерпении, а к горлу подступала нарастающая тревога.       «С рассветом станет лучше, но до появления солнца нужно не сойти с ума».       Не отрывая руки от сваленных в ком простыней, он потянулся к подушке, небрежно скинул её на пол и скользнул загрубевшими пальцами по своему личному антидепрессанту. Глок лёг в ладонь приятной знакомой тяжестью и прохладой. Отчего-то рука, державшая матовую гладкость оружия, стала твёрдой, будто и не было этой минутной слабости. Всё стало правильным, цельным, таким обыденным, что Дино почувствовал, как натянутая стальная пружина внутри него ослабевает.       Он встал с кровати и твёрдым, размеренным шагом двинулся к письменному столу у окна, держа глок возле бедра, словно он был центром тяжести и опоры.       Развернув стул спинкой к столу, Дино сел и подтянул к себе лежавшую на столе газету. С первой полосы на него смотрели кристально-голубые глаза, не выражавшие никаких эмоций. Пустые и надменно глядящие, словно сквозь. Точно такие же, как и у Дино. Фенцио Корелли — добропорядочный семьянин, отец ветерана армии США, уважаемый конгрессмен и блестящий политик.       Под рёбрами неприятно засаднило, и Дино фыркнул себе под нос, будто отмахиваясь от назойливого насекомого. Не задерживая больше взгляда, он раскрыл газету посередине, накрывая поверхность письменного стола. Пока глок мирно покоился на нём, Дино достал из нижнего ящика металлическую щетку, оружейное масло и несколько тряпок, пятна на которых уже прочно въелись в ткань.       Он давно не пытался найти покой для своего бушующего разума, но вот механически занять руки — казалось лучшим лекарством от преследующей бессонницы. Грубые пальцы делали это миллион раз отточенными годами движениями.       Слегка сдвинуть затвор назад. Яркое, палящее солнце Афганистана, прожигающее сетчатку голубых глаз, даже сквозь тёмное стекло противоосколочных очков. Потянуть симметричные фиксаторы вниз. Невыносимая жара. Такая, что под каской пот льётся по вискам и жгуче застилает глаза. Сдвинуть затвор вперёд, вынуть пружину и ствол. Под ногами и на зубах скрипит мелкий песок. Взгляд постоянно сфокусирован, гнетущая, настораживающая тишина — только завывание горячего ветра, обдающего лицо, оставляющего на пересохших губах дорожную пыль. Извлечь пины и замыкатель, седлообразную тягу спуска, вытащить ударник и вынуть выбрасыватель. Группа мелкими перебежками продвигается по горному склону, нужно занять позиции и зачистить кишлак, где развернули временную базу талибы. В похрипывающем шуме рации раздаются координаты, по которым ударит авиация.       Сам того не понимая, он разложил все внутренности глока чёткими, стройными рядами. Чертов маниакальный перфекционизм — не худший отпечаток войны.       «Не можешь привести в порядок свою собственную голову и жизнь, но складываешь все предметы по уставу», — Дино понуро ухмыльнулся. Его разум больше не принадлежал ему. Каждое движение — механика тела, выстраиваемые месяцами алгоритмы.       Тёплое свечение настольной лампы и звук ночного города, который наконец-то уснул, а не раздражал своим гудением, разговорами, толпами людей и повсеместными триггерами. Дино знал, что война изменила его настолько, что социум перестал иметь смысл. Вернувшись из раскалённого Ада, он не понимал, что происходило вокруг. Привычная жизнь забылась как сон, и всё стало таким далеким и непонятным.       В Афганистане всё было предельно просто: есть ты и твой противник, из вас выживет тот, кто быстрее, сильнее, осторожнее и, чёрт возьми, удачливее. Иначе как не назвать везением то, что пуля, предназначавшаяся тебе, прошла по сонной артерии младшего капрала Торна, шедшего сзади, а ты всего лишь наклонился, чтобы рассмотреть смертельную нить растяжки под ногами. Там, в смертоносных горах, он всегда знал, кто он есть — чужак. Всё вокруг настроено против тебя, и окружающий мир хочет тебя уничтожить.       Здесь же, в Бронксе, месте, которое Дино когда-то считал своим домом, всё было так неоднозначно, что сводило с ума. Ему улыбались в лицо, но перешептывались за спиной. «Ветеран войны» — как приговор, штамп калеки, психа, держащего ствол под подушкой, вскакивающего в мокром поту по ночам от приступов паники. Иногда он думал, что на самом деле умер там, на горном перевале, а его душа в наказание находится в чистилище под названием «мирная жизнь» без шанса на эксфильтрацию. Ему всего двадцать девять, а внутри всё уже выжжено напалмом войны, с которой вернулся не он.       Мелькающие воспоминания яркими вспышками возникали в самый неподходящий момент, да и мог ли он быть — идеальный момент — для того, чтобы твой мозг извлёк на поверхность свист пуль, рёв самолётных двигателей над головой, крик командира или вой раненных сослуживцев, эхом раздающийся в ушах?       Пальцы Дино уже аккуратно протирали еле заметный нагар на патроннике серо-коричневой от масла тряпкой. Мысли о том, что когда-нибудь этот до блеска вычищенный металл станет его палачом, уже не казались такими неправильными. Умирать было не страшно. Страшно — не жить. Отупеть от напряжения. Того убийственного напряжения, когда кажется, будто кто-то часами вырезает тебе внутренности ржавым штыком. Вонзает в гниющую плоть: ноги отказываются слушаться, руки дрожат, тело становится тонкой пленкой, под которой прячется с трудом загнанное внутрь безумие. Быть призраком, бесплотным, безвольным, дерьмовой копией самого себя настоящего, давно похороненного в обожаренных песках Кандагара.       В висках снова невыносимо пульсировало. Дино до боли сжал их ладонями, пытаясь заменить одно физическое неудобство другим. Мигрень и бессонница после возвращения домой были его вечными соглядатаями, сводившими с ума. Чёртовы таблетки закончились так не вовремя, а до рассвета ещё три мучительно долгих часа, выворачивающих наизнанку.       Он встал со стула и, пошатываясь, поплелся на тесную кухню. На подоконнике, у полуоткрытого окна, стояла кружка с давно остывшим кофе и спасительная пачка. Он тряхнул помятую упаковку и выбил сигарету, перехватывая её пересохшими губами. Наступающая на горло тревожность подкатывала всё больше, пробивая тело мелкой дрожью, словно в лихорадке. Колёсико зажигалки звонко чиркнуло в предрассветной тиши. Вдох полной грудью. Секундная ватная лёгкость. Дино выпустил струйку сизого дыма в приоткрытое окно, уперевшись влажным от испарины лбом в прохладную раму. Он закрыл глаза, вслушиваясь в ночное безмолвие улицы. Война никогда не покинет его. Она всегда будет с ним, всегда будет разжигать внутри адские котлы, перемалывать зубастой пастью отчаяния и звериной тоски его личность. Или, по крайней мере, то, что от неё осталось — обугленные, проклятые за чужие грехи частицы.       Ещё одна ночь в одиночестве и пустоте, в стенах некогда наполненной радостью и любовью квартиры, а сейчас — всего-навсего холостяцкой конуры, превратившейся в личный склеп с живым трупом внутри. Дино сделал глоток холодного кофе, не обращая внимания на паршивый вкус, и пожалел, что внутри не фляжный виски. Он ещё раз затянулся никотиновой горечью и с облегчением затушил окурок в пепельнице, выдыхая остатки смольного дыма в квартиру.       Вернувшись за стол, Дино продолжил орудовать металлической щеткой, натирая и вычищая своего единственного верного друга. Чёрный нагар опадал пылью на газетные статьи, пока пальцы механически протирали и обрабатывали маслом детали оружия. Уже собирая глок воедино, Дино увидел то, что несомненно привлекло его внимание: на месте, где большим, жирным пятном разрослась капля масла, красовался рекламный слоган какого-то клуба. Чёрно-золотой прямоугольник с адресом и ничего больше — «Darkside: Сотри границы допустимого».       — Я уже их стёр, — иронично заметил Дино, но всё же оторвал промасленный кусок газеты и отложил тот в верхний ящик стола.