Darkside

      — Ты всё правильно сделала.       Ости вздрогнула, когда прохладная маленькая ладонь легла на плечо, и подняла голову. Мими слабо улыбнулась ей, протягивая горячую кружку, пышущую жаром, и Ости стиснула зубы, кивая.       — Знаю, — тихо проговорила она. Жалость Мими отчего-то неприятно кольнула внутри. Снова хотелось курить. Старая привычка, оставленная ещё во времена колледжа.       Мими присела на край стола и скрестила на груди руки, недовольно хмуря брови:       — Тебе давно пора было разобраться с этим куском дерьма.       — Он не виноват в том, что он… такой, — не понимая, почему злится, выдохнула Ости и поднесла кружку к саднящим губам, осторожно дуя на горячий кофе. Вот она, человеческая натура, бояться обжечься набором молекул, но, теряя голову, бросаться в пекло других людей, тонуть в их кипящих омутах без оглядки на здравый смысл.       Она знала, что поступила правильно. Что, наконец, смогла разорвать порочный круг и вырваться наружу, жадно глотая ртом воздух. Что переступила все «до» ради своего личного «после», ради себя самой. Но что-то в груди упрямо этому противилось, тревожно ворочалось в сердце, будто всё это было лишь щелчком карабина отстёгиваемого ошейника. Мнимая свобода до того, как всё снова замкнётся. До того, как на шее шипами внутрь снова затянется душащая удавка…

***

      Они были знакомы с самой школы, и будто вся их жизнь прошла вместе: они вместе росли, вместе взрослели, вместе постигали горечи взрослого мира, всю его жесткость и моменты сладостного затишья.       Он стал её первым мужчиной. Первым опытом отношений. Он стал тем, от чьего присутствия так сильно билось сердце, вот-вот норовя пробить грудную клетку. Он стал причиной «бабочек в животе».       Их отношения не были похожи на те, о которых она читала в девчачьих журналах, загибая уголки страниц с дурацкими тестами на совместимость, заметками про поцелуи и первый секс.       Люцифер — сын федерального судьи, всегда лучший, всегда первый во всём. Золотой мальчик, насквозь пропитанный вседозволенностью и презрением к окружающим. Ости помнила его задорный мальчишеский смех, когда они играли у него во дворе с Леви — чёрно-подпалым доберманом, — кидая ему цветастый мячик. И тогда всё казалось таким простым, все дороги к вершинам им освещали яркие маяки. Они валялись на траве, всматриваясь в небо, и лениво перекидывались колкими фразочками из нового триллера.       Ости помнила его улыбку. Она помнила тот день, когда та сменилась на жёсткий оскал. Леви больше не приносил мяч. Летом перед старшей школой его сбила машина. «Было темно», — оправдывался водитель. Той ночью перегорели огни фонарей. С тех пор что-то внутри прежнего Люцифера треснуло, навсегда изменив его.       В старшей школе все девчонки смотрели на него с восхищением, кидали кокетливые взгляды из-под длинных ресниц, едва не под ноги к нему лезли, ластясь к рукам, а он всё равно выбирал её. А Ости никак не могла понять, что такого он в ней нашёл? Она ведь точно такая же. Одна из толпы безумных поклонниц, готовая ради него прогуливать биологию и сбегать по ночам из дома на очередную безликую вечеринку с толпами пьяных подростков.       Она точно такая же. Но только она видела в нём того самого мальчишку, погибшего под гнётом ответственности, жестокости отца и давления титула «лучшего» — жмёт не корона, жмёт то, что у тебя не остаётся права на ошибку.       Всё это напоминало дешёвую драму, низкосортную романтику бульварных книг, где он продолжал садиться с ней рядом, одним лишь взглядом распугивая других. И стоило хоть кому-то из парней обратить на неё внимание — в лучшем случае, бедолага на следующей же перемене получал под дых. Люцифера любили. Люцифера уважали. И что самое главное — его боялись.       К старшей школе у Ости не осталось даже малейшего шанса на другие отношения, кроме тех, что готов был ей дарить Люцифер. Она даже не поняла, когда всё это стало нормой, когда тихая злость и склоки из-за очередного побитого ухажёра превратились в болезненное ожидание того, когда он вновь обратит на неё внимание. Когда подойдет, скалясь в привычной усмешке, и заправит за ухо прядь волос.       — Этот урод опять к тебе клеился? — тон сухой, сквозящий холодом, несмотря на мнимо-мягкое прикосновение, от которого подкашивались колени. Он всегда ясно давал понять, что никто не имеет права прикасаться к тому, что безраздельно принадлежало только ему.       У Ости от него всегда что-то неприятно обрывалось внутри, заставляя оправдываться и смотреть в пол. Будто это была её вина. Будто она не имела права на то, чтобы быть привлекательной в глазах других.       Первый раз Люцифер взял её силой после победы на межшкольном матче, когда все уже разошлись по домам. Грязно, быстро и больно — прямо на трибунах стадиона, погруженных в ночной полумрак. Все эти пять минут, что она упиралась щекой в холодную скамью, у неё безмолвно текли слёзы, пока он, больно заломив за спину руку, брал её сзади; пышущий адреналином и острым, животным желанием, казалось, этого даже не замечал. Ости выть хотелось от ненависти к нему и от ненависти к себе, позволяющей поступать с собой, словно с игрушкой.       Потом он долго извинялся, в своей манере упрашивал простить, гладил по волосам, нежно целовал губы и задаривал дорогими подарками. Ости прощала раз за разом, растаптывала то, что оставалось от разбитой гордости. Потому что любила. Потому что находила в себе силы, как тогда, на аккуратной лужайке, снова мечтать, что когда-то они найдут свое «долго и счастливо». Ости верила в то, что она для него — особенная. И что, если не любовь, удерживало их столько лет вместе?..       Прекрасное и сильное чувство подразумевало то, чего, как оказалось, не было между ними на самом деле — доверие. В то время как Ости готова была сделать всё, чтобы только Люцифер был счастлив — он раз за разом срывался в тёмную пучину порока. Его постель никогда не остывала, он перебирал девчонок, будто силился найти самый сладкий и самый желанный грех, но по горькой иронии снова и снова возвращался к ней. И она принимала его обратно, в сотый раз проклиная себя за отсутствие воли. За то, как жалко выглядела в его глазах. За то, что любовь к нему оказывалась сильнее любви к себе.       Ости находила для него тысячу и одно оправдание, лгала себе и окружающим, что всё дело в суровом отцовском воспитании и нехватке материнской ласки. Любой их разговор, касавшийся темы семьи и, в частности, матери, пробуждал в Люцифере настоящего зверя. Он готов был рвать, рыча, вгрызаться во всё, что могло хоть на гран приблизить его к воспоминаниям о женщине, бросившей его еще ребёнком.       Так выглядят раны, оставленные самыми близкими. Каждый шаг, каждая капля в чаше агрессии — это зарубка от тех, кто когда-то сделал больно.       Чаще всего после подобных бесед Ости надевала водолазку с длинным рукавом, прикрывая синяки и ссадины, оставленные Люцифером в порыве гнева. Иногда ей казалось, что та боль, отпечатавшаяся на нём обугленными клеймами, выплёскивалась в запальную жестокость. Он редко бил её по лицу, но постоянно вонзал нож в сердце безразличием к её маленькому внутреннему миру, сосредоточием которого являлся. Гнев. Гордыня. Похоть. Алчность.       Люцифер был главным среди смертных грехов.       Он был главным среди её личных грехов.       Со старшей школы прошло уже столько времени, что Ости с трудом бы вспомнила лица учителей. Сегодня она снова ужинала в одиночестве. И вторая тарелка с винным бокалом бездушно напоминали о нём. О том, что Люцифер снова бессердечно плюнул в то, что она дрожащими руками склеивала воедино вновь и вновь, закрывая глаза на все его выходки.       — Как же я устала от этого дерьма, Люцифер, — подавив желание расплакаться, Ости уронила голову на руки. Один вдох. Один выдох. Стрелка наручных часов, подаренных им на годовщину, беспристрастно перешагнула полночь.       Ости ещё какое-то время сидела с прикрытыми глазами, а потом встала и молча направилась в спальню — согревать пустую и холодную постель, в которой уже давно не было никаких чувств.       Таблетка успокоительного, запитого красным вином — не то, о чём мечтаешь перед сном, отбрасывая одеяло с большой кровати, устеленной чёрными простынями. Уже несколько лет подряд это было единственным, что давало нормально уснуть, не прокручивая в голове наихудшие из всех возможных сценариев.       Когда сквозь чуткий сон послышались звуки металлических ключей, не сразу попавших в замочную скважину, за окном уже светало; привычный гул мегаполиса прорывался через затянутые плотными шторами окна.       Ости осторожно встала с кровати и накинула на плечи шелковый халат, перевязывая его тонкой лентой пояса. Сонно зевая, она вышла в тускло освещенную прихожую, облокачиваясь о дверной проем. Люцифер поднял на неё раздражённый взгляд, слабо качнувшись из стороны в сторону, и Ости поджала губы. На испещренной татуировками шее и ключицах под неприлично расстёгнутой рубашкой остались едва различимые фиолетово-красные пятна, от него крепко несло алкоголем, дорогими сигарами и чужими, приторно-сладкими духами.       — Где ты был? — спросила Ости, поджимая дрожащие от обиды губы. — Я ждала тебя к ужину.       — Тупая сука, — хрипло, едва слышно выдохнул Люцифер сквозь зубы и оттолкнулся от стены, делая шаг вперёд. — Херли ты мне устраиваешь? Ты мне кто? Жена? — его голос сорвался на угрожающее рычание, заставляющее внутренности сжаться.       Ости буквально кончиками пальцев чувствовала его злость и нарастающее раздражение. Он был пьян, взвинчен и чем-то слишком взбешен. Уж точно не её безобидным вопросом.       — Люцифер, я слишком устала и больше так не могу. Это уже ненорм…       Слова потонули в глухом ударе. Ости сначала услышала это и лишь потом ощутила, как тыльная сторона ладони в тяжёлых перстнях наотмашь огрела щёку ударом. Больно, жёстоко и слишком горько. Следом сильные пальцы вцепились в волосы, и Ости отчетливо почувствовала, как тянет болью кожу головы, когда Люцифер крепко дёрнул её за собой.       — Не надо… — из горла вырвался жалобный скулёж, пока глаза застилали слёзы. — Пожалуйста…       — Заткнись! — рыкнул Люцифер, протаскивая её по узкому, тёмному коридору, ведущему на кухню, пока Ости что было сил пыталась держать своё оцепеневшее от ужаса и страха тело на весу, упираясь ногами в скользкий пол, запинаясь о собственный же развязавшийся пояс.       Когда они оказались у кухонного островка, Люцифер с силой толкнул её вперёд, и она, оступившись, тут же упала на колени, больно ударяясь головой о столешницу.       — Как же ты достала меня, — его голос сквозил презрением и жёсткой снисходительностью. — Ну сколько раз тебе повторять, что никто, слышишь, никто в этом грёбаном мире не будет любить тебя так, как я?!       Ости испуганно подняла глаза, всё ещё инстинктивно прикрывая щёку ладонью. Во рту отчетливо ощущался металлический привкус. В ушах гулко бился пульс. Сводило скулы и нестерпимо горела кожа там, где остался отпечаток ладони и ссадины от жёсткого металла колец.       Когда он стоял вот так и смотрел на неё сверху вниз, когда его ноздри раздувались от бешенства, а в глазах загорался адский огонь — он был пугающе красив в своём гневе. Слишком жесток. Непозволительно властен.       Она любила его. Любила даже тогда, когда животного в нём оставалось больше, чем человеческого.       Люцифер сделал пару шагов навстречу и присел на корточки, обдавая перегаром вперемешку с запахом чужой женщины. Он подцепил подбородок Ости двумя пальцами, сжимая до боли, заставляя тихо прошипеть.       — Скажи, что любишь меня, — в его взгляде — мечущемся, тревожном — она видела лишь того мужчину, чувства к которому нежно берегла в сердце. Но сегодня он перешёл грань, за которой была лишь чёрная пропасть. И они оба стремительно падали вниз.       Ости осознавала со всей кристальной ясностью, что теперь для неё был только один сценарий: когда-нибудь в порыве его гнева быть выброшенной в окно или забитой до смерти. Она могла переиграть его сейчас, солгать, спрятать себя настоящую глубоко внутри. Это её единственный шанс — остаться с дырой в груди, но зато живой.       — Я люблю тебя, — хриплый голос раздался в тишине кухни, будто и не принадлежал ей вовсе.       — Вот видишь, как всё оказывается просто, — Люцифер поддёрнул уголки красивых губ в болезненном оскале, меньше всего напоминавшем улыбку нормального человека.       Ости бездумно моргнула, точно пыталась абстрагироваться, представить, что это происходит не сейчас и не с ней, а Люцифер оттолкнул от себя её лицо, разжимая пальцы, сильно впечатывая затылком в деревянный мебельный корпус.       — На колени, — он выпрямился, и Ости подняла на него испуганный взгляд.       — Что? — слова почти беззвучно сорвались с её разбитых губ, и Люцифер снова ощерился, щёлкая пряжкой ремня:       — Я сказал, на колени, сука.

***

      Ости вынырнула из своих раздумий, когда позади раздался какой-то шум: Мими, матерясь себе под нос, потёрла ушибленное плечо и подошла со спины. Кофе уже давно остыл. Ости стояла у подоконника, вглядываясь в черноту улицы, и зажимала между пальцами тонкую сигарету Мими, так и не решаясь прикурить.       Одна вредная привычка на смену другой. Никотин убивает медленно, выжигает лёгкие промышленными смолами. В этом они с Люцифером безбожно похожи. Он — зараза, проникающая под кожу, пробирающаяся к сердцу и разрастающаяся внутри, словно опухоль. От него не избавиться так просто. Не уйти, собрав вещи. Он всегда будет рядом, всегда будет фантомно сжимать руку на горле, заставляя распахивать саднящие от удара губы, чтобы лёгкие от нехватки воздуха перестало так нестерпимо печь.       — Что это? — тихо и безэмоционально спросила она, когда Мими опустила перед ней чёрно-золотую визитку, и запрыгнула на подоконник, скрещивая ноги в лодыжках.       — Лекарство, — просто ответила Мими, пожимая плечом.       Ости подняла клочок матовой бумаги и всмотрелась в аккуратный шрифт — «Darkside: Сотри границы допустимого».       — Помнишь, я говорила, что нашла работу? — начала она, заправляя за ухо прядь волос.        — Ради всего святого, если оно в тебе осталось, Мими, — Ости тетрально закатила глаза, — ты подалась в танцы на шесте? Твой отец был бы в ужасе...        — Тем лучше, что он давно горит в Аду, где ему самое место, — Мими пренебрежительно сморщила аккуратный носик. — Нет, сиськами за деньги я не трясу. Это развлечение поинтереснее, доверься мне, — она многозначительно изогнула бровь.       Ости едва заметно нахмурилась, прокручивая в руках блестящую ярко-розовую зажигалку, и зажала между губ тонкий фильтр. Щелчок. Жадная приторно-сладкая затяжка с привкусом горечи и лесных ягод. Она выдохнула дым в приоткрытое окно и опустилась на локти, подпирая ладонью щёку. Ссадина под пальцами тут же отозвалась болью и влагой сукровицы, но эта боль казалась правильной. Отрезвляющей. Нужной.       — Мои границы допустимого закончились ещё тогда, когда он первый раз обратил на меня внимание, — тихо проговорила Ости, посмотрела на догорающий огонёк сигареты, совладав с желанием затушить его о запястье, и раздавила тот в переполненной пепельнице. — Я приду.