Once upon a star / Однажды под звездой

      Он лежит на боку, обхватив себя руками и чувствует, что жизнь вытекает из него капля за каплей вместе с тем, как усиливается боль.              Сначала это просто уже знакомый зуд, который хочется разодрать ногтями до крови.       Затем — это огонь в области меток, из-за которого хочется ампутировать руку, только чтобы прекратить это ощущать.       А дальше… боль, которая разливается по всему телу волнами, из-за которой ты не можешь даже дышать, а из-за слез — хоть что-то видеть…              Он прикусывает губу до крови, но это не помогает — и сознание просто выключается, чтобы можно было пережить этот болевой шок.              Галф просыпается в холодном поту и ощущением фантомной боли во всем теле. И еще какое-то время не может отделить реальность от сна, потому что все еще живы в его голове воспоминания об этих мучительных моментах агонии, через которые он… пройдет.              Потому что понимает: это был не просто кошмар, это снова напоминание о том, что у него есть соулмейт, который имеет на него столь сильное влияние.              Взгляд на часы: почти 11 вечера, Мью, вероятно, уже спит. Поэтому можно тихо прокрасться на лоджию, чтобы посидеть там и немного успокоиться — все равно заснуть сейчас повторно уже не получится, так как его до сих пор трясет от увиденного.              Он правда не хотел подслушивать, но голос его соседа был настолько яростным и громким, что у него просто не было шансов остаться в неведении.              — Я еще раз повторяю тебе: мне нужен перерыв… Пожалуйста, отец, услышь меня! — почти рычит в отчаянии.              А Галф внутренне сжимается от той боли, что так и сквозит в словах. Он не видит сейчас Мью, но уверен, что его кулаки сжаты, тело напряжено, а на лице то самое выражение сдерживаемого страдания, от которого разрывается его сердце.              — Насколько я знаю, дела в отделе идут нормально: Вэн все разруливает, я ему иногда помогаю, поэтому не дави на меня. Я так часто тебя о чем-то прошу?              Паузы между репликами означают, что его собеседник что-то отвечает по телефону, поэтому о реакции можно только догадываться, но явно она не доброжелательная, потому что Мью почти срывается:              — Свадьбы не будет! — он практически кричит. — Я терпел все ваши подковерные интриги по поводу нашей помолвки, потому что это не мешало жить ни мне, ни Боне, но вот так распоряжаться моей жизнью я не позволю! И да: можешь лишить меня наследства и применять какие угодно санкции, но я не передумаю.              Ох, Галф, конечно, догадывался, что у старшего все сложно с отцом, но чтобы настолько…       Он вспоминает своих родителей, которые всегда и во всем его поддерживали, и не может не посочувствовать Мью, который оказался в таких сложных условиях. Поэтому он тихо возвращается к себе в комнату, чтобы затем проскользнуть на кухню. Что-то ему подсказывает, что скоро он там будет не один.              Галф успевает поставить чайник и даже заварить травяной чай, когда из своей комнаты появляется вымотанный и насупленный сосед.              — Не спится? — старается не подавать вид, что в курсе о скандале.              — Не спится, — неразборчивый ответ, который звучит почти что грубо.              Но это не обидно, потому что знает причину такой агрессии.       И рука сама подвигает чашку с ароматным наваром:              — Думаю, что чай поможет тебе немного успокоить нервную систему. И Мью…              — Да? — тот поднимает голову.              — Если ты захочешь поговорить — я тут. Я мало что понимаю в этой жизни и вряд ли смогу дать тебе дельный совет, но я по крайней мере могу тебя выслушать… иногда достаточно просто выговориться, чтобы стало легче.              Галф наливает и себе чая и уже просто молча сидит рядом, потягивая горячий напиток. Мью какое-то время залипает на содержимое собственной чашки, но потом все-таки делает один глоток, второй. А затем даже не глядя на парня:              — Давай с этим всем покончим.              Даже не нужно пояснять, что он имеет в виду, но сердце болезненно сжимается в ответ на эту реплику. Потому что она звучит как-то отчаянно-обреченно.              — Ты думаешь, что у нас получится?              — Я уже ничего не думаю, — Мью в отчаянии обхватывает голову руками и стонет. — Я просто хочу, чтобы это все закончилось. Чтобы я сам решал, с кем и как я хочу строить свою жизнь. Неужели я многого прошу?              Теперь тот смотрит на Галфа, и во взгляде та самая боль, что бурлила в его голосе совсем недавно при разговоре с отцом. Поэтому в ответ младший может только кивнуть.       Кто он такой, чтобы его к чему-то принуждать?       Кто он такой, чтобы рушить чужую жизнь?       Кто он такой, чтобы навязывать свои чувства?              — Мне кажется, что нам нужно предварительно обсудить некоторые… детали, — теперь он сам внутри кровоточит от слов, которые вынужден произносить.              — Ты про то, кто будет сверху?              Галф краснеет от такого прямого вопроса, но кивает.       Они оба знают ответ благодаря снам, но все еще делают вид, что что-то решают в этой ситуации.              — Камень, ножницы, бумага?              Галф почти усмехается, но снова соглашается, вытягивая руку, на которой четко видны отметки:              — Кто проиграет — тот?..              — Снизу.              Камень. У Мью бумага.       Бумага. У Мью камень.       Ножницы. У Мью камень.              Что же, по крайней мере они сделали вид, что еще могут управлять своей жизнью. Но не так себе он представлял близость со своим соулмейтом…              — Когда? — голос его почти не слушается, да и смотреть на соседа он не может, поэтому почти медитативно помешивает ложкой уже почти ледяной чай.              — Завтра вечером? Какой смысл затягивать… Я куплю все необходимое.              Комок в горле снова мешает дышать, поэтому он боится говорить и снова кивает как китайский болванчик, будто не способен на что-то большее.       Завтра так завтра.       Какая разница, когда это случится, если все равно в итоге приведет к краху.       К его краху.       

***

      Он дико краснел, пока гуглил подготовку.       И еще сильнее краснел, когда после ужина, который в него буквально не лез, проскользнул в ванную, чтобы провести там бесконечно длинные минуты. Зная, что Мью догадывается, чем он тут занимается.       Поэтому к неловкости примешался еще и жуткий стыд, когда он все-таки вышел и увидел внимательный взгляд, направленный прямо на него:              — У меня или у тебя?              — У тебя, — он точно не выдержит, когда потом на него будут накатывать воспоминания каждый раз, когда будет заходить в свою комнату.              Мью держит в руках пакет, о содержимом которого можно только догадываться, и твердой поступью идет к себе, а Галф просто обреченно следует за ним.              Они сидят рядом на кровати и не могут посмотреть друг на друга.              — Ты же понимаешь, что это ничего не значит? Это просто для того, чтобы избавиться затем от связи? Это не делает нас геями… и ни к чему не обязывает.              Ничего не значит?.. Проблема как раз в том, что для Галфа это слишком много значит. Настолько много, что он дрожит от внутренней боли и нервного напряжения, а Мью, вероятно, воспринимает это как страх, потому что кладет руку на плечо в попытке успокоить:              — Не бойся, я постараюсь все сделать максимально быстро и аккуратно.              Как технично звучит — и от этого еще больнее… Поэтому он порывисто тянется поцелуем к желанным губам, чтобы больше не слышать таких ранящих его чувства слов. И Мью отвечает, нежно придерживая его голову — по крайней мере тут старшему вроде бы не противно…              Галф всячески сдерживает себя, чтобы не сорваться и не начать целовать жадно и голодно, но он не может не простонать, когда рука Мью ложится на его талию и притягивает к себе на колени.       Как же приятно зарыться руками в эти шелковые волосы, прижиматься грудью к чужой груди — и целоваться, целоваться, целоваться…              Чужая ладонь скользит под его майку, заставляя дыхание сбиться и его самого отвлечься от вожделенных поцелуев, чтобы бросить взволнованный взгляд — и увидеть немой вопрос.       Да, можно продолжать.       Он сам стягивает с торса одежду и расслабляется в чужих руках, давая понять, что все нормально.              Горячие губы обжигают его ключицу и спускаются еще ниже, а чужие руки ласкают спину — и Галф плавится, потому что это слишком хорошо. Потому что он чувствует себя любимым и желанным. И надеется, что хотя бы последнее взаимно, потому что под его бедрами — явное возбуждение старшего.              — Сними… — рука сама тянет ткань майки Мью наверх — и тот подчиняется.              И теперь под ладонями — бесконечная гладь нежной кожи, которую хочется трогать и трогать. А Галф не может себе отказать в такой слабости, поэтому проходится по каждому доступному сантиметру, а затем, на секунду зависнув в сомнениях, можно ли, тоже касается губами — и пьянеет от вкуса. И от стона, что слышит в ответ на свою инициативу.              Его резко опрокидывают на спину, вызывая вздох от неожиданности.       Сердце колотится как сумасшедшее, когда он слышит:              — Можно?              Галф опускает взгляд на руку, что лежит на поясе домашних шорт, и затем снова смотрит в черные отчаянные глаза:              — Можно.              Ему все еще стыдно и неловко, поэтому он закрывает глаза в тот самый момент, когда остается полностью обнаженным. Но интенсивное прикосновение к члену заставляет широко их раскрыть и выдохнуть от острого удовольствия. Наверное Мью решил свести его с ума, потому что эти возвратно-поступательные движения выбивают все мысли и страхи из головы и оставляют только чистую реакцию нейронов на возбуждение.              Может поэтому не так боязно, когда чужие руки раздвигают его бедра. Но страх возвращается, стоит только старшему отстраниться, а Галфу — услышать шелест фольги презерватива и щелчок крышки тюбика с лубрикантом.              — Тебе не противно это делать? — почему-то важно это знать.              — Нет, — Мью качает в удивлении головой. — Это же ты…              Почему это звучит как самое лучшее признание в мире?       Почему от этих слов так тепло на сердце?       Почему они разжигают призрачную надежду?              Ответы на эти вопросы становятся не так важны, потому что он чувствует, как в него проникает первый палец.       Это… странное ощущение, но болезненным назвать его нельзя. Просто мокрое прохладное растяжение. Поэтому он сжимает руки в кулаки и кивает: все нормально. Мью тоже волнуется — это видно по его лицу, поэтому важно давать обратную связь, что тот может продолжать.       Два пальца — уже сложнее, непривычнее, но все еще терпимо. Главное — не думать о том, насколько это стыдно вот так раскрываться перед другим человеком и отдавать ему себя в полное распоряжение.       Теперь три — и это уже больно. Прикусывает губу, чтобы сдержать болезненный стон, и тут же свободная рука находит его член, чтобы отвлечь от неприятных ощущений. Это и правда помогает, потому что удовольствие начинает нарастать и заслонять собой боль, которая вообще уходит на задний план, стоит только пальцам внутри него найти нужный угол.              Ох… наверное, он застонал слишком громко, поэтому тут же зажал рот руками, словив удивленный взгляд старшего. Но ничего не может с собой поделать: это ощущение слишком острое, чтобы реакцию на него можно было удержать внутри. Поэтому последующие разы он выгибается дугой и мечется на кровати, не понимая, то ли жаждет продолжения, то ли избавления от этой сладостной муки.              Мью снова отстраняется — и секунды текут крайне изнуряюще без его горячих прикосновений. Но тот снова рядом и держит младшего за бедра:              — Если будет больно — скажи, я сразу остановлюсь.              Это и правда больно, больно глубоко в душе от того, что это все лишь грубая имитация близости двух людей.       Больно, что только он из них двоих плавится и сгорает от эмоций, а для второго — это лишь механический процесс по освобождению от ненужной ему связи.       Но Мью об этом не узнает, потому что он зажмуривается, обхватывает плечи старшего руками и прижимает к себе, чтобы хотя бы так создать себе иллюзию, что его любят в ответ.              Ему больно и сладко одновременно.       Эта дикая смесь ощущений просто сводит с ума, но никто из них не хочет, чтобы все прекратилось — это понятно по жадным прикосновениям и отчаянию, с которым они льнут друг к другу.       Он смотрит в безумные глаза напротив — и тонет в них с головой, как и в страсти, что исказило уже почти родные черты лица.              — Пожалуйста…              Кто из них сейчас это простонал?       Не знает, и правда не знает.              Все смешалось в такой плотный кокон: их тела, их голоса, их запахи, их движения, что отделить их друг от друга почти невозможно.       Это слишком для них обоих, слишком…              Грань, которая отделяла это безумие от реальности, пробита яркой вспышкой, после которой они оба задыхаются в объятиях друг друга, не в силах оторваться. Голова Мью лежит на его левом плече, его глаза закрыты, а Галф смотрит на ресницы, что трепещут на красных от возбуждения щеках старшего — и еле удерживается от того, чтобы поцеловать любимые глаза.       Вместо этого он поворачивает голову направо, чтобы увидеть свою руку, что обнимает обмякшее тело: пять звезд. Теперь их уже пять.       Mission is complete.              Они бросали “камень, ножницы, бумага”, но почему у него ощущение, что он проиграл не только в этой жеребьевке?