je montre l'amour en hiver

Для середины зимы солнце было слишком ярким и пронзительно-жгучим. Из рассказов местных жителей можно было догадаться, что такая погода для января в Бургундии отнюдь не редкость, а скорее устоявшаяся норма. Кагами надела перчатки и сдвинула ниже козырёк бейсболки, после чего вышла из своего потрёпанного жизнью и ненормальной ездой «Шевроле». Когда-то он был ярко-красным, как вишнёвый леденец, и собирал вокруг себя кучу студентов из кампуса, развозил их пьяных с вечеринок и даже стал священным алтарём, на задних сидениях которого Цуруги разменяла своё целомудрие с главной стервой колледжа. Теперь автомобиль с укором мигнул круглыми фарами, глядя как его хозяйка отправляется совершать очередное преступление. Дом некоего мсье Куртцберга стоял посреди голого виноградника, в котором копошились мелкие птицы, срывая сморщенные, тёмные ягоды. Это был ничем не примечательный, аккуратный дом, с выгоревшей на солнце черепицей и заколоченными окнами. Кагами с подозрением уставилась на грубо прибитые куски тёмной фанеры, обдумывая, зачем угрюмому художнику, будь он хоть трижды затворником, заколачивать окна. Но у Цуруги не было достаточно много времени, чтобы тратить его на пустые раздумья. Неделю назад Агрест очутился у неё в гостиной, и стряхнув пепел с сигареты прямо на ковёр, заявил: «Нам нужна одна весьма определённая картина. Портрет. И ты его достанешь». Три дня назад Лила Росси оказалась в салоне её машины и наполняя воздух вокруг ароматом своих приторных духов, сообщила всю информацию, а на прощание подмигнула. Кагами ненавидела свою работу, но всё же это было лучше, чем быть проституткой, пытаясь расплатиться с долгами своей матери. Дверь отворилась беззвучно, и Цуруги проскользнула внутрь, изнывая от неожиданно дурных предчувствий. Внутри пахло чистотой и древесной стружкой. Кагами слушала напряжённую тишину, отдающую пульсацией в ушах, нарушая её шорохом картин, упрятанных в чехлы. Нужный портрет нашёлся нескоро. Словно нарочно спрятанный как можно глубже, он предстал перед Кагами во всей красоте. Фото, что служило ориентиром, почти не передало истинной ценности. Девушка, что была изображена на нём, обладала красотой самобытной, невесомой, как поступь осени… В её чертах даже прослеживалось что-то смутно знакомое. У художника явно был свой стиль, казалось, что лицо натурщицы выткано из света и воздуха, а взгляд синих, как черника, глаз, пронзает прямо с полотна, с интересом наблюдая за действиями вора. Кагами выдохнула пыльный воздух, избавляя голову от лишних мыслей, и быстро упрятала картину в сумку. Пришло время убираться прочь, пока хозяин не вернулся домой. Попадать в переделки в планы Кагами сегодня не входило. Цуруги почти миновала узкую, тёмную прихожую, когда услышала женское пение, доносящееся из глубины дома. Страх обволок сердце Кагами льдистой корочкой, она толкнула дверь, и прикрывая глаза отвыкшие от яркого солнца, побежала к машине. Тонкий, холодный голос, распевающий что-то из репертуара Mylene Farmer, прочно обосновался в голове Цуруги. Что это было? * Парижские улицы, украшенные праздничными гирляндами, вгоняли Кагами в тоску. Бокал с вином, насыщенно-гранатового цвета, словно в насмешку изготовленным в Бургундии, не был способен отвлечь от печальных мыслей. — Ну и когда они уберут эту мишуру? — скрипучим тоном проворчала Цуруги, после прикладывая бокал к губам. Вино было превосходным. Адриан Агрест, где-то позади неё, в полумраке комнаты, развалившийся на кушетке, приглушённо усмехнулся. Кагами обернулась к нему, медленно допила вино, и отставив пустой бокал, сделала несколько шагов вперёд. — А кто был на той картине? Кто она, эта девушка? Адриан изобразил на своём лице крайнюю степень удивления. — Как? Неужели не узнала Маринетт Дюпен-Чен? Цуруги скривилась и принялась нашаривать сигаретную пачку. — И что? Неужели этот портрет так уникален? Адриан помог ей зажечь сигарету. — Ты и впрямь не в курсе, — проговорил он. — Дюпен-Чен была одной из самых оплачиваемых моделей. Лично мой отец очень дорожил сотрудничеством с ней. — Да ну, — Кагами выпустила дым, воскрешая в памяти лицо нарисованной девушки. — В ней, определённо, что-то есть, однако я не совсем понимаю ажиотажа… — Теперь она заработала ещё большую популярность, — Агрест мрачно улыбнулся на вопросительный взгляд Цуруги. — С тех самых пор, как пропала без вести. Кагами бездумно затянулась, история не носила оттенок уникальности, но всё же… — Наживаться на погибшей женщине подло, — произнесла она и добавила устало. — Хотя хрен с ним. Благородство не оплатит счета за квартиру или приём у психолога. — Кто сказал, что она погибшая? — небрежно откликнулся Адриан. — В любом случае портрет, что ты украла, принесёт нам хорошие деньги… Куртцберг был последним, кто видел Маринетт. Он закончил работу, и бедняжка тем же вечером пропала. — Как подозрительно, — протянула Цуруги. — И никто не подумал на этого художника? Адриан хмыкнул. — У него было алиби. Так говорят в полиции. «Агрест, конечно, всегда знает, что говорят в полиции». Кагами ощутила холод, несмотря на тепло в комнате и алкоголь, что медленно расползался по телу, принося томное опьянение. Она вновь отошла к окну, из которого открывался великолепный вид на Елисейские поля. Озноб мгновенно перешёл в жар. Цуруги списала всё на усталость и лишний бокал вина. — Мне пора домой, — сказала она и не глядя на Агреста, поспешила убраться куда подальше. Мысли застигли её только дома. В тишине холодных комнат прятался призрак пропавшей девушки, а в ушах Кагами зазвучал отголосок тоскливой песни.

Qui n’a connu Douleur immense N’aura qu’un aperçu Du temps L’aiguille lente, Qu’il neige ou vente L’omniprésente Souligne ton absence Partout

*

Здесь была загадка. Жуткая, странная головоломка. Маринетт Дюпен-Чен пропала. А в доме художника совершенно точно кто-то был. Кагами напоминает себе, что это все не её дело… Но Кагами никогда не была равнодушна к загадкам. * Наверное, это всё-таки не было работой мечты. Но у Хлои Буржуа никогда не было необходимости всерьёз думать о таких вещах, как выбор будущей профессии. У неё было всё: деньги неприлично богатых родителей, гардеробная размером с её нынешнюю квартиру, бриллианты на каждый день недели, личный спортзал, и штат слуг, готовых исполнить любую прихоть. Однако Хлоя открыла в себе чудовищный недостаток: без всей этой роскоши и блеска светских вечеринок она была никем. А поступление в полицейскую академию стало своеобразным вызовом. Себе, ужаснувшимся родителям и всем, кто видел в ней только избалованную хорошей жизнью девчонку. Буржуа всегда знала, что она способна на многое… — Буржуа! — голос мсье Ренкомпри вырвал Хлою из состояния задумчивости. — Я жду отчёт. Хлоя кивнула и уже было отправилась к своему рабочему месту, сражаться с ненавистной бюрократией, как Роджер бросил на стол папку. — Думаю, ты можешь взяться за настоящее дело. На лице Хлои высветилось неверие, после сменившееся удивлением. — Дело о пропаже Дюпен-Чен? Но… — Если, конечно, считаешь это слишком сложным, то я передам его кому-нибудь другому, например Максу… Уступить высокомерному очкарику с нелепой причёской, отдать выпавший ей шанс доказать свой талант и профессионализм — Хлоя даже ужаснулась, представив это. Она быстро поборола возникшие эмоции, схватила дело со стола и гордо вздёрнула подбородок. — Нет, капитан, я беру это. — Ага, вот и отлично, — прокряхтел Роджер, усаживаясь за компьютер и взмахнув рукой, добавил. — Не забудь про отчёт! Буржуа разрывало от нетерпения приступить к настоящей работе, она на ходу начала изучать записи, и углубившись в чтение, совсем забыла о жизни вокруг. Алиби последнего свидетеля подтверждено… Разрабатывается версия о похищении Хлоя нахмурилась, перевернула страницу и столкнулась с кем-то явно выше неё. — Чёрт возьми, — пробормотал «кто-то» чуть хрипловатым баритоном. Буржуа прижала записи к себе, словно те были секретными, сдерживая желание потереть плечо, задетое при столкновение. Она наконец подняла взгляд и не удержалась от улыбки. — Давно тебя не было видно, Куффен. С Лукой первое знакомство произошло не совсем так, как оно должно быть с коллегами. Хлоя пыталась его арестовать, не зная что тот лишь работал под прикрытием, чтобы вычислить главарей наркокартеля. — Искал бельгийского подрывателя, — ответил Лука и перевёл взгляд на дело, что с особым трепетом прижимала к себе Хлоя. — Что там у тебя? — Похищение известной персоны, возможно, убийство, — отозвалась Буржуа и коварно улыбнулась. — Если честно, от твоей помощи я бы не отказалась. Куффен просиял, на мгновение показавшись совсем мальчишкой, он повернул голову, и Хлоя заметила очередную серьгу в его ухе, что неожиданно позабавило её, она заканчивалась перевёрнутым распятием, а в центре ядовитой зеленью блестел крохотный, зелёный камушек. Её напарник оставался всё тем же щёголем, даже ведя охоту на подрывателей и серийных убийц. — Так с чего начнём? — Лука материализовался через некоторое время подле её стола. Хлоя с облегчением поставила последнюю роспись в обещанном для Ренкомпри отчёте и подняла взгляд на Куффена. Тот выжидательно уставился в ответ. — Наведаемся к художнику, Натаниэлю Куртцбергу, — Хлоя подсмотрела имя в бумагах. — Несмотря на подтверждённое алиби, он был последним, кто видел Дюпен-Чен целой и невредимой. * Маринетт не помнит какое сегодня число. Она вытягивает перед собой пальцы, отмечая что те не дрожат, хотя внутри неё всё так и трясётся, как подвески на люстре во время землетрясения. Маринетт нашаривает под матрасом тетрадь, найденную в пыльном углу комнаты. Тетрадка стала её дневником. Способом не сойти с ума. Маринетт вытаскивает из-под подушки ручку, и немного подумав, принимается писать, медленно выводя каждую букву. Сегодня случилось кое-что значимое. Меня пытались спасти. Но безуспешно, ха Я утратила способность плакать. Меня питает надежда, что меня всё равно найдут На большее у Дюпен-Чен сил не остаётся. Ручка выкатывается из ослабевших пальцев, и Маринетт заставляет себя спрятать дневник и падает в постель. Сон наваливается на неё тяжёлым маревом. Маринетт не помнит, какое сегодня число. Но хорошо помнит, что случилось двенадцатого января… Эти воспоминания, она цепляется за них всеми силами, прокручивает раз за разом последние часы прежней и ставшей такой далёкой, жизни. Натаниэль казался более рассеянным, чем обычно, даже забыл включить верхний свет. Маринетт села в привычную позу, заученным движением опустила плечо и подняла подбородок, устремляя взгляд куда-то в пространство. От пыли и специфических запахов мастерской хотелось чихать. Но Маринетт привыкла, только иногда морщила нос, будто недовольная кошка. Голос Натаниэля прорезал тишину, словно нож мякоть апельсина. — Я закончил, хочешь взглянуть? Маринетт ничего не ответила, принимаясь одеваться, попутно разминая онемевшие конечности. — Не думала, что у меня настолько синие глаза, — заметила Дюпен-Чен, перед уходом всё же заглядывая за мольберт. — Но это всё в целом очень красиво. Она улыбнулась, скорее неискренне, замечая с запоздалой неловкостью, как краснеет лицо Натаниэля. — Мне пора. Завтра утром съёмки. Бросив эти слова на прощание, Маринетт выпорхнула из мастерской, завязывая пояс пальто. Усталость была привычной и почти родной, как и головокружение по вине традиционного недоедания. Именно поэтому Маринетт не дошла трёх шагов до своей машины на парковке, именно поэтому не смогла дать отпор, чувствуя, что каблуки разъезжаются в стороны, а бестолковые трепыхания лишь отнимают силы. В тот вечер у Маринетт не было ни единого шанса на победу. * Из сна Дюпен-Чен вырывают громкие шаги. Её сгребают в охапку и вновь куда-то уносят, словно набитую соломой куклу. «Ну да, это ведь то, кем я всегда была. Куклой», — отрешённо думает она, не стараясь препятствовать развитию событий. Резкий зимний воздух на несколько секунд целует её лицо, тут же сменяясь духотой фургона. Плечо пронизывает знакомая острая боль, после чего всё теряет значение, а обстановка начинает расплываться грязной акварелью по листу. Маринетт с этой поры почти не верит, что её спасут. Она должна сделать это сама.