je montre l'amour en hiver

Кагами ненавидит зелёный чай. Горький, судорожно выворачивающий желудок наизнанку. Но её мать другого не пьёт, только зелёный, заваренный в фарфоровом чайнике, разлитый по крохотным чашкам. С тех пор, как Кагами удалось вытащить свою мать и себя из финансовой ямы, Томоэ Цуруги парадоксальным образом стала ещё более невыносимой. — Так кем ты сейчас работаешь? — она подслеповато щурится, словно пытаясь разглядеть свою дочь внимательнее. — Преподаю фехтование, — ложь удаётся у Кагами с удивительной легкостью. — Знаешь, кучка подростков с их амбициями… Словно описывая себя, Цуруги резко замолкает. Она ведь и впрямь работала в одной из школ, правда, зарплата была совершенно ничтожной, а начальник оказался тем ещё похотливым гаденышем, не способным удержать член в штанах. Это даже иронично, ведь вскоре Кагами очутилась в борделе. Самая смешная и жестокая шутка из всех, что с нею когда-либо сыграла жизнь. — Хорошо, а что насчёт молодого человека? — Томоэ аккуратно опускает чашку на блюдце. Кагами мысленно проклинает свою мать. — Ты же знаешь, что я больше по девочкам. Мадам Цуруги презрительно кривит рот и прикрывает глаза рукой. Это означает одно: она разочарована, раздражена до чёртиков. Точно таким же жестом Томоэ показывала дочери свою неблагосклонность, когда вместо золота та осмеливалась принести серебро. — Безобразие, — проговаривает Томоэ и через секунду отнимает руку от лица. — Ты ведь знаешь, что это болезнь? Последнее слово мать произносит особенно проникновенным тоном. Кагами сжимает зубы, изо всех сил сдерживаясь от рвущихся наружу нехороших слов. — Нет, мама, извини, но ты не права, — она поднимается из-за стола и хватает свою кожанку, брошенную на диван в углу. — Куда ты собралась? Мы ещё не договорили, Кагами… Томоэ строго глядит на дочь, поджимая тонкие губы. Кагами качает головой, застёгивая молнию. — Не уверена, что хочу обсуждать свою половую жизнь с тобой. Томоэ позеленела, глядя в спину стремительно уходящей дочери. — Кагами! Времена, когда одно её слово, сказанное стальным тоном, могло заставить дочь послушаться, прошли. Тихая девочка выросла в своевольную женщину. Томоэ не могла смириться с этим. Кагами покинула дом матери и тут же схватилась за сигарету. Прохладный сырой воздух помог справиться с приступом раздражения. Цуруги уже давно должна была привыкнуть, что всякий разговор с её матерью превращался в подобный фарс. Но всё же Кагами было больно осознавать, что единственный родной человек не принимает её. К этому нельзя привыкнуть. Цуруги бросила окурок на землю и залезла в автомобиль. Решение, что вызревало прошедшие сутки, окончательно сформировалось: она обязана вернуться в тот странный дом. Кагами завела мотор и улыбнулась: её ждали два часа езды и полная неизвестность. * Первое, что замечает Хлоя, вылезая из патрульной машины — ей не нужны перчатки. Воздух в Бургундии не настолько резкий и тяжёлый, как в Париже, а сухой, не по-зимнему тёплый и словно пряный. Хлоя коротко улыбается, глядя на ясное небо: это всегда было хорошим признаком. Глухое урчание мотоцикла настигает её мысли, напоминая о предстоящем деле. Хлоя не понимает, как можно передвигаться на столь ненадёжном и опасном транспорте. Она вспоминает случаи страшных аварий, и по её затылку бегут мурашки. Лука снимает шлем на ходу и подходит к Буржуа. — Ну и глушь… Честно, не удивлюсь, если здесь есть парочка психопатов-маньяков поблизости. Хлоя одаривает его кривой ухмылкой. — Не терпится помахать кулаками? — Ну что ты, я достаточно терпелив, — Куффен осмотрелся и кивнул в сторону частного дома. — Это убежище того самого художника? — Именно, — бросила Хлоя в ответ и двинулась вперёд, с подозрением рассматривая заколоченные окна. Входная дверь оказалась незапертой, и Лука насторожился. — Погоди, — он остановил Хлою, тронув её за плечо и отточенным движением вытащив пистолет, зашёл первым. Внутри было темно, только узкие лучи света просачивались через щели в досках. Где-то раздавался унылый, размеренный стук капель. Хлоя ощутила страх, жгутом скрутившийся в желудке. Под её ногами скрипнула половица, и Куффен бросил на неё укоризненный взгляд. Единственной комнатой, из которой шёл свет, оказалась ванная. Стук капель стал невыносимо громким. Ладони Хлои вспотели, пока она нащупывала кобуру. Лука кивнул ей, готовясь с ноги распахнуть обшарпанную дверь. Волнение Хлои разом улеглось. — Это полиция! — её голос прозвучал твёрдо, пусть и хрипло. Распахнутая дверь громко ударилась о стену, и Хлоя медленно опустила оружие, застигнутая увиденным. Картина была неправильной: в ванне лежали сваленные в кучу конечности, а на краю бортика слепо взирая на мир помутневшими глазами, покоилась голова со свалявшимися от крови рыжими волосами. Гротескность увиденного спорила с отвратительностью. Хлоя ощутила, как выпитый в машине кофе медленно ползёт в обратном направлении. Её вырвало прямо на месте. — Твоя первая расчлененка? — невозмутимо поинтересовался Лука. Хлоя достала бумажную салфетку и кивнула, быстро вытирая рот. — Извини, — бросила она. — Нужно осмотреть остальную часть дома и вызвать группу. — Знаешь, парни с большим опытом работы часто падают в обморок, видя подобное, — неожиданно произнёс Куффен, подавая Буржуа фонарик. Хлоя рассеянно кивнула, не желая больше продолжать эту тему. В одной из спален обнаружилась смятая постель и пара женских туфель, небрежно лежащих на полу. Хлоя сразу обратила внимание на то, что обувь дорогая, известного бренда, а размер ноги маленький, что как раз соответствовало миниатюрной Дюпен-Чен. — Кажется, её действительно тут удерживали, — прошептала Хлоя подходя к кровати. Она надела специальные перчатки и с гордостью обнаружила длинный чёрный волос на подушке, тут же отправленный к уликам. Буржуа обернулась через плечо, её напарник испарился, видимо, решив обыскать остальную часть дома. Хлоя вновь окинула взглядом постель, когда на глаза попался синий уголок тетради или книги, выглядывающий из-под матраса. Вытащив находку, Буржуа убедилась, что это тетрадь, на десяток страниц исписанная неразборчивым скачущим почерком. Хлоя смогла различить лишь несколько, не связанных между собой строк. Кто-то гладит меня ночью по волосам и нежно зовёт по имени. Натаниэль плачет в соседней комнате Уколы делают меня сонной. Я не различаю звуки. Хлоя бережно отложила тетрадь и потёрла виски, пытаясь связать события воедино. Куртцберг (в том, что это именно он, сомнений не было) зверски убит, Маринетт вновь исчезла (жива ли она?)… Дело обрастало новыми подробностями, и Хлою медленно наполнял азарт сыщика. — Местная полиция прибыла, наши только выехали, — громко объявил возратившийся Лука. — Нашла что-нибудь? Буржуа кивнула и выпрямилась. — А ты? — На заднем дворе следы шин, очевидно, что Дюпен-как-её-там увезли. — Гениально, Шерлок, — скривилась Хлоя. — Во всяком случае мы можем быть уверены, что здесь замешана целая группировка. — Значит, должен быть организатор, — протянул Лука, проведя рукой по затылку. — Как только вернусь в Париж, свяжусь со своими людьми. Хлоя устало ухмыльнулась. — Какими ещё «своими людьми»? Бомжами с Монмартра? Или теми замечательными господами-наркоманами? Куффен криво улыбнулся в ответ. — Хорошее же у вас сложилось обо мне впечатление, мадемуазель Буржуа, — чопорно проговорил он. Хлоя некстати вспомнила, что совсем рядом всё ещё лежат останки хозяина дома, и весь её привычный гонор мгновенно потух. — Как только я вернусь в Париж, то обязательно выпью чего покрепче, — пробормотала она, проходя мимо Куффена. Ей нескоро удастся забыть увиденный кошмар. * Кагами поперхнулась табачным дымом, увидев машины с мигалками и кучу людей в форме, бродящих возле нужного дома. Она остановила автомобиль и вылезла наружу, предварительно напялив чёрные очки. — Извините, сюда нельзя, — тучный полицейский едва взглянул на неё. — А что случилось? — Цуруги нагло подошла почти к вплотную к мужчине. — Убийство, — проскрежетал полицейский и сплюнул на землю. — Художника на кусочки порубили… А модель так и не нашли. — Кошмар какой! — Кагами присвистнула. — Ну все, дамочка, нечего тут мешаться, — полицейский махнул рукой, явно коря себя за излишнюю болтливость. Кагами не нужно было напоминать лишний раз, она увидела человека, с которым совершенно не хотела бы встречаться. О Куффене ходили не самые добрые слухи. Сам Агрест упоминал о нём, мрачнея лицом, выплевывая имя сквозь зубы. Цуруги поспешила уехать прочь, осознавая, что потратила время впустую. Призрак девушки с портрета развеялся дымкой, обратившись вчерашним наваждением. Подробности убийства она узнает у Агреста, даже если придётся ради этого выслушивать циничные шутки и подколы на собственный счёт. Удерживая руль одной рукой, Кагами отправила сообщение на его автоответчик. — Надеюсь, ты еще не сбагрил картину. Творчество становится ценнее после смерти своего создателя. * Сознание собиралось по крупицам. В него поначалу просочилась плеяда запахов: шалфей, кориандр и чистота хлопка. Следом родилось ощущение сонного и тяжёлого тепла, пленившего тело мягкостью постели. Маринетт не открывая глаз, поняла, что в месте, где она находится царит естественный дневной свет. Слух не улавливал ничего, кроме далёкого завывания ветра, да собственного размеренного дыхания. Маринетт пошевелила пересохшими губами, болезненно разлепляя их, после чего открыла глаза, в надежде, что застанет картину, способную её успокоить: больничные стены или что-то в этом роде. Но когда перед глазами прекратили плясать чёрные точки, надежда сменилась кислым разочарованием. Круглое, витражное окно, с толстым слоем пыли, бедно пропускало в маленькую чердачную комнату, свет. С большим трудом Маринетт села в чужой кровати, испуганно вздрогнув, когда следом раздался обречённый лязг цепи, проволоченной по дощатому полу. В ужасе откинув тяжёлое одеяло, Дюпен-Чен мысленно застонала от досады: на её лодыжке сомкнулось толстое, массивное кольцо. Она была прикована, как несчастная дворовая псина. В памяти всплывали неясные пятна и чей-то крик, быстро превратившийся в неясное бульканье. Стараясь отвлечься от спутанных воспоминаний, Маринетт проскользила взглядом по болотно-зеленым стенам, и что-то нехорошее зашевелилось внутри. Хватаясь за закругленные навершия столбиков старомодной кровати, Маринетт поднялась на ноги, и заковыляла, шатаясь к противоположной стене, молясь, чтобы увиденное издали оказалось лишь ошибкой ослабленного рассудка. Звон цепи звучал вровень с разбушевавшимся сердцем. Маринетт расширенными от ужаса глазами разглядывала изображения, приколотые к стене. Руки взметнулись к лицу, сдерживая надсадный, рвущийся крик, что прозвучал лишь сиплым хрипом, потонувшим в вязкой тишине. Маринетт не могла оторвать взгляда от множества своих оцифрованных копий. Это были фото со съёмок, распечатки из её инстаграмма, фанатские рисунки, фотографии, сделанные случайными папарацци. Что-то больное, тяжёлое и лихорадочное таилось в этой маниакальной коллекции. Дюпен-Чен, поглощённая жутким открытием, не услышала скрипа люка в полу и последовавших осторожных шагов за своей спиной. — Я обожаю каждую из этих фото, — прошелестел женский голос, заставляя Маринетт подскочить на месте. — Но в жизни ты ещё прекрасней, милая Маринетт, — почти пропела девушка, скрывающая лицо под тёмными очками. Она поправила шёлковый платок, повязанный на голову и улыбнулась красивыми губами, окрашенными помадой тёмно-винного оттенка. — Зачем тебе это нужно? — прошептала Маринетт, медленно блуждая взглядом по комнате. — Я делаю это во благо, — похитительница сняла с рукава шубы уцелевшую снежинку, и глядя, как та медленно тает на кончике пальца, продолжила. — Тебя никто не обидит. А мне ничего больше не нужно, только знать, что ты в безопасности… Маринетт прикрыла глаза, сражаясь со страхом. Гибельное, плесневелое чувство. — Но ты посадила меня на цепь. — Не преувеличивай, она достаточно длинная, — цокнула языком девушка и окинула красноречивым взглядом Дюпен-Чен. — Это ненормально, — покачала головой та, в синих глазах запылало отвращение. — Может, ты хочешь денег? Сколько угодно, только дай мне уйти. Маринетт сама не поняла, как её тон перерос в умоляющий, а на глазах, вновь потухших, выступили слёзы. Но лицо сумасшедшей фанатки вдруг ожесточилось. Она одним шагом сократила расстояние между ними, нависнув над своей жертвой. Маринетт вся сжалась, тщетно пытаясь слиться со стеной. Женские пальцы крепко ухватили её за подбородок, заставляя поднять лицо. — Только посмотри на себя! Хнычешь, как последняя дура… Ты должна уметь постоять за себя. Маринетт закрыла глаза, не выдерживая давления. Она не сразу поняла, что её лицо больше не держат, только когда звучно захлопнулась тяжёлая крышка люка. Маринетт сползла вниз по стене, зарываясь пальцами в грязные и спутанные волосы. После ухода безумной незнакомки остался запах горького шоколада с медленно тающими в воздухе нотками ванили. Маринетт затошнило.