Первый листопад

По пустому коридору третьего этажа офисов Девятого канала раздавались глухие торопливые шаги. Только по ним можно было понять как этот человек зол, иногда его ноги чуть запутывались и он делал несколько поспешных шагов, чтобы не упасть, но потом выравнивал темп, только начиная топать ещё громче. Изредка доносились вскрики "Да как они посмели!", "Уйду, вот точно уйду!" характерным высоким тембром. Ричард Сапогов, директор Девятого канала сидел в своём кабинете, пил свой любимый виски и усмехался, слушая шум приближающихся шагов. И вот опять он. Скоро уже войдёт в кабинет, разразится привычная речь, о том какие люди на канале продажные и "толкают дешёвую рекламёшеньку!". А Ричард снова с ухмылкой прослушает все аргументы, пустив всё на самотёк, он знает, что тот не уйдёт на самом деле. Покричит, покричит и успокоится. Ричард совсем не понимал этого человека. Чувство справедливости больно в пятой точке играет, всё расследует что-то, репортажи свои снимает. Фактически в стол. Раньше это была интересная новая авторская программа, которая шла в прайм-тайм и все с замиранием сердца ждали новые и новые сюжеты. Но время прошло, люди поменялись и теперь статистика программы "Загадка дыры" катилась всё ниже и ниже. Приблизительно в то же время вышли первые серии "Слёз сентября", и все переключились на него. А тот всё продолжал снимать какие-то репортажи про радиоактивные болота и космических носорогов. Ричард этого не понимал. Он не понимал как можно так батрачить за копейки. С самого начала он относился к новому сотруднику скептически, потом эмоции сошли на нет, превратившись в серое безразличие, но вот буквально недавно отношение снова поменялось, и теперь Сапогов испытывал к нему... Уважение? Гордость? Интерес? Скорее всего уважение. Быть таким верным своему делу, зная, что оно тебе ничего не приносит - это надо уметь. Ричард был уверен, что он бы не выдержал. Махнул рукой, ушёл с канала и... А что было бы дальше Ричард представить не мог. У него самого всегда были связи и деньги, а также фешенебельный словарный запас, способный создать иллюзию, что перед будущим начальником стоит очень интеллигентный потенциальный работник. Сам он себя интеллигентным не считал. Хитрым - да, неглупым - конечно, подающим надежды - наверное. Но не интеллигентом, нет. Шаги наконец добухали впритык до двери, послышался шорох кожи. Наверное куртку одёргивает и воротник водолазки поправляет. Пару секунд человек потоптался под дверью, а затем дверь размашисто открылась и Ричарда обдало дробью колких слов: - Как это называется, спрашиваю я вас! Уже пятая гнилая рекламёшенька за неделю! Вместо премьерных показов новых выпусков "Загадка дыры"! Это чистая провокация, ну в самом же деле! Всё, я принял окончательное решение, я ухожу с Девятого канала! - Ну и который раз за неделю вы собираетесь уйти? How many раз вы будете приходить ко мне и объявлять, что вы going away? - Это последний раз, вы меня окончательно достали! Можно заявление об увольнении? Журналист с грохотом отодвинул стул, присел и вытянул руку в просящем жесте, растопырив пальцы. Ричард оторопело замер. До такого раньше никогда не доходило. Раньше он просто скандалил и уходил восвояси, монтировать новый материал, а тут... Сапогов сглотнул и полез в ящик стола за заявлением. Подёргал один, подёргал другой, потом вспомнил, что подобные бумаги хранятся в шкафу, встал, прошествовал неуверенной походкой к шкафу, раскрыл дверцы, невидящим взглядом прошёлся по полочкам, залез подушечками пальцев на одну, тут же отдёрнув руку, как ошпаренную, потом перевёл конечность на другую и наконец достал заветную бумажку. Ему не хотелось отдавать её Журналисту. Совсем. Что-то необъяснимое покалывало сердце Ричарда, как будто оно ожило в самый неожиданный момент. Ричард уже давно думал, что оно окончательно сгнило и отмерло, но вот что случилось. Подойдя к столу, за которым сидел Журналист, Сапогов вложил в его руку листок и поплёлся на место. Необъяснимая тревога петлёй сжала его шею, перекрывая доступ к кислороду, заставляя директора Девятого канала глотать ртом воздух. Неизвестно сколько времени прошло: пара минут или полчаса, когда на дорогой стол с зелёной бархатной обивкой опустилась бумажка, на которой гордо значилось: "Заявление об увольнении", а чуть внизу красовалась размашистая уверенная подпись. Ричард снова сглотнул, пробежался по заявлению глазами, чуть кивнул и, собравшись убрать бумажку в стол, приподнял голову и случайно встретился взглядом с уже бывшим сотрудником. Он совсем не ожидал увидеть этого выражения. Взгляд, полный сожаления, на грани отчаяния, но в то же время где-то глубоко плясал чёртиками истинный оптимизм. Глаза, чуть меньше чем у обычных людей, благодаря очкам, закрывались и открывались, размахивая неожиданно длинными и трогательными ресницами. Кожа лица казалась огрубевшей, чуть серой из-за освещения и эмоций, бушевавших внутри Журналиста. На секунду мужчина отвёл взгляд в сторону и застенчивым шёпотом, наполненным светлой грустью пролепетал: - М-мне тоже немного грустно уходить. Много я здесь репортажей снял. Но сами понимаете. Не могу я уже больше. К концу реплики шёпот превратился в полухрип, выжигая новоприобретённое сердце Ричарда в угольки, которые заныли в груди приятной болью. Взгляды снова соединились. - Так не уходи. - Да не могу же. - Хорошо. Атмосфера разбилась вдребезги. С каким-то опустошением Ричард наблюдал, как Журналист чуть топчется на месте, а потом разворачивается, делая куда менее уверенные шажки, чем когда он шествовал по коридору. В глазах Сапогова Журналист почти в замедленном действии отдалился до середины стола. Какая-то внутренняя сила, взявшаяся неизвестно откуда, подняла директора Девятого канала на ноги и толкнула вслед за уходящим сотрудником. В следующий момент Ричард обнаруживает себя, вжимающего Журналиста в стол, вынуждая того присесть на краешек мебели, руки опёрлись об стол в опасной близости от складок на штанах пятой точки Журналиста. Руки сотрудника инстинктивно оказались на загривке начальника, чуть взлохматив волосы в том месте. Взгляды снова встретились. Ричард обнаружил, что Журналист... не боится. В глазах мелькали искорки удивления, но не страха, но в большей степени в тёмных зрачках плескался интерес. Их носы почти касались друг друга, их очки почти клацали друг об друга. Сапогов уже мог ощущать горячее дыхание сотрудника на своих губах. Немного придя в себя, Сапогов чуть отодвинулся, не расцепляя взглядов, наблюдая как в широко раскрытых глазах Журналиста замелькали звёздочки недоумения и лёгкого разочарования. Но вместо того, чтобы отодвинуться окончательно и забыть о произошедшей ситуации, Ричард выставил одну ногу чуть вперёд, создавая для себя удобное положение, затем оторвал свои руки от стола и поднёс обе кисти с длинными аккуратными пальцами на уровень глаз сотрудника. - Can I? - Д-да. Чуть кивнув, директор Девятого канала максимально осторожно и бережно положил оба средних пальца на крепления между дужками и самой оправой, а затем практически невесомо снял очки с Журналиста. - О-ой, - с придыханием почти простонал сотрудник, когда Сапогов медленно приблизился и коснулся ухоженными губами верхней точки переносицы, постепенно оставляя микро-поцелуи по всей длине носа Журналиста, опускаясь вниз, к кончику. Дойдя до конца, Ричард снова уловил взгляд ведущего программы "Загадка дыры", передавая через их собственный визуальный язык вопрос "Можно?". Получив лёгкий кивок, Сапогов чуть прикрыл глаза, снял уже с себя очки и положил их на столик рядом с оправой сотрудника. Проследив за этим действием взглядами, оба работника Девятого канала снова перехватили взгляды друг друга. Казалось, что им не нужны слова, новообразованная визуальная связь полностью передавала поток мыслей от одного к другому, эмоции перепутывались легчайшими ниточками, свивались в косички, создавая новые гаммы. Ричард никогда подобного не чувствовал. Было странно, непривычно, но так до безумия приятно. Чуть облизав уже засохшие, покрытые тонкой плёнкой губы, Журналист внезапно чуть подался вперёд, создавая едва ощутимое касание двух пар губ. Случился салют. Нет, взрыв. Взрыв огромного количества неизведанных чувств в душе Ричарда. Их губы едва касаются друг друга, иногда чуть разъединяются, но потом снова соединяются, очень мягко и нежно, словно заботясь друг о друге, чуть ли не гиперопекая. Прошло энное количество времени, когда Сапогов чуть отстранился и, не глядя в глаза Журналиста, опустился вниз, прикасаясь гиперчувствительными в данный момент губами к однодневной щетине своего... сотрудника? Да уволился он буквально сегодня, плюс проделывая подобные действия звать его сотрудником совершенно не хотелось, поэтому... - Юра... - бархатно раскатывая букву "р", прошептал Сапогов, губами почувствовав реакцию: по телу Журналиста как будто прошлась волна судороги, заставив того зажмуриться от приятных ощущений. Уже не отрываясь от разгорячённой кожи, Ричард повёл губами вниз по шее, чувствуя как перекатываются мышцы и артерии Журналиста, задирающего подбородок вверх. - Юра... С дерева, которое можно было разглядеть из кабинета директора Девятого канала Ричарда Сапогова, уже полностью покрывшегося позолотой, упал первый листочек. Стояла пасмурная погода, на асфальте радужными лужами растекалась дождевая вода, а самый первый осенний листок, как объявление, полетел, поддерживаемый неожиданно тёплым порывом ветра. Его кружили, заставляли петлять, касаться кончиками панельных девятиэтажек, сворачивать в полуразрушенные проулки. Наконец, вылетев за пределы города, листочек аккуратно опустился в гущу созревших колосьев пшеницы на огромном поле, находящемся за городом. В тот же момент, до этого как бы замерев в предвкушении, с деревьев почти градом посыпались листья, закручиваясь в разноцветные воронки по всему городу и застилая этот самый город ковром. В этот потерянный на постсоветстком пространстве город пришёл первый листопад в этом году. Как будто осень надела своё самое лучшее платье и лично кружила по пустующим сентябрьским улицам, разбрасывая лоскутки от этого самого платья на асфальт. Один из таких шальных лоскутков аккуратно приземлился на подоконник, за которым двое мужчин неподобающе сидели на столе и смеялись, обсуждая что-то. Тем временем другой листочек, как бы последовав за собратом, залетел в форточку этого самого окна. Его не выкинули. Его положили в одну из книг кабинета две руки. Совершенно из разных миров и разным мнением об этих самых мирах. Одна - аккуратная, ухоженная, в белой рубашке, тщательно накрахмаленной и отутюженной, привезённой из Югославии, другая - немного грубоватая и загорелая, в чёрной поношенной кожаной куртке, взятой где-то в барахолке или на рынке за бесценок.