...В каждой капле этого мира

      Он спит на животе, уткнувшись виском в согнутый локоть. Сквозь чуть разомкнутые расслабленные губы вдох-выдох. Нет: намек на вдох, намек на выдох, чтобы почувствовать, нужно наклониться близко-близко, а лучше прижаться своими и дышать в одном ритме, одним воздухом, где перемешано много, много: страх не найти тогда - страх потерять сейчас; молчаливые чувства тогда – громкие сейчас; мягкость, сила, упертость, боль, тьма и свет; любовь, любовь, любовь…       Но нельзя, - проснется. От мельчайшего движения проснется, ресницы дрогнут, крылья носа дрогнут, кадык дернется. И первый взгляд с немым вопросом «Ты здесь?»       Год так и только так. Крохотный миг неверия. Держа, обнимая, целуя, ловя – всегда ловя, чувствуя, осязая, прижимая к груди бешено или нежно, укладывая напористо или ласково, беря отчаянно или томно, доводя до экстаза стремительно или медленно, пока не моргнет, - не верит.       Страх, он такой.       Пророс.       Год - мало против тринадцати.       Мало.       Он спит на животе: «ты научил», - его улыбка краешком рта, но в ней сто тысяч солнц разом и радостный смех.       «Ты научил», - говорит, переходя на бег, и бледные щеки розовеют, волосы влажно прилипают к скулам, ворот ханьфу расходится.       От него такого, - будто бы нет ни шрамов, ни клейма, будто бы не жил с нутром, разорванным тоской, - голова дуреет моментально. Живот сводит спазмом, горло – сухостью, сердце – истомой, в штанах горячо. И хочется прямо здесь и сейчас одного: прижаться, врасти, забрать и забраться. Зацеловать, искусать до синяков, зализать их мокро, сильно, с всхлипами и текущей слюной. Пусть жар тел выжигает метки, звуки - хриплый клекот, пальцы искрят…       Залезть под слои одежды, распахнуть, опуститься на колени, срывая нижнее белье, почувствовать… прикоснуться… взять…       Как поклон и как дар.       Отдавать, отдаваться - и брать.       Навсегда. Всегда. Навсегда.       Смотреть снизу на его смущенное лицо, все еще смущающееся, слушать подавляемый стон, ловить дрожь каменных бедер и стараться не заплакать.       От огромного, раскаленного, неистового счастья и, одновременно, от долбящего иголками в нервы страха.       У Вэй Ина есть фраза, произносит каждый день. Утром. Днем. Вечером. Ночью. Каждый день.       «Не разводите нас больше, я понял, все понял, все, все. Не забирайте… Не надо».       К кому обращается?       Не важно.       Услышат.       Спрашивает: «Что должен сделать, чтобы не повторить?»       Знает, знает, если надо – сделает.       Все. Для него. Ради них.       «Спи. Спи. Я могу нас защитить. Могу. Над любой пропастью не выпущу твою руку. Любую рану возьму и себе. Если шипы – я перехвачу, если угроза – убью за тебя».       Лань Чжань спит на животе. Одеяло сползло, обнажив спину, - белые, красноватые, синеватые полосы и пятна на ней как карта страданий, как обесцвеченные кровавые капли с рваных губ. Трогательный желоб позвоночника, изящный изгиб поясницы.       Совершенство. Тела и духа.       Совершенство души.       Мощь и красота. Честный. Цельный. Гордый. Трепетный. О последнем знают пару человек, но зачем больше?       «Ты один такой, Лань Чжань. Для меня стал – во всем, в каждой капле этого мира и всех остальных миров».       Он поздно понял. Понял поздно.       Не бывает ничего без ничего, ни одно действие не происходит само по себе, они бусины на единой нитке.       «Первая наша встреча, та – невинная, драчливая и внимательная, легкая и важная, важная, - была чем? Предопределением? Теперь, сейчас – да. Мы связаны. Связаны. Тогда… Тогда… Я не видел. Тебя – так как заслуживаешь, так, как ты отдавал, давал, подхватывал и понимал - не видел. Не слышал. Не слышал. Мы не говорим прости… Не буду».       Его, Вэй Ина, слепота, глухота, самоуверенность и гордыня, желание изменить к лучшему одним за счет боли другим – тоже заведомо?       Тринадцать лет Лань Чжаня – бусины? Для чего? Пройти свой путь, не сломаться, не сойти с него. Почему ему такая дорога, когда Вэй Ин…       Сам ушел. Ушел сам.       Лань Чжань должен был выжить вопреки?       Выжил.       Не потерял себя. Не разменял. Не подменил. Верил. Играл, играл, играл, играл «Расспрос». Рвал струны, рвал кожу, рвал себя на кусочки. И – верил. Играл.       Ждал.       Ждал.       Тоже предопределено?       Вэй Ин помнит, где был после смерти. Слышал гуцинь, мольбу вернуться и проклятья «как хорошо, что сдох».       Звали назад два человека, проклинали – сотни. Видели в нем, темном Старейшине с алым оскалом, лишь убийцу и предателя - сотни, не видели – двое. Возможно, трое.       И оттуда, где – ничего: ни времени, ни воздуха, ни тела, ни ошметков души, - ничего, только пустота и тишина, он заставлял себя не замечать этих двоих.       Одного.       Его.       Одного.       Тринадцать лет – молчать.       Если бы не ритуал...       Хочется орать в голос. В голос орать.       Вэй Ин помнит каждый тон «Расспроса».       Но там, где нет ничего, не было и понимания зачем возвращаться. Почему, для чего Лань Чжань зовет.       Что самое чистое, самое светлое, кристальное – не допускал.       Что любовь.       Давняя. Ранняя. Первая. Одна. Верная. Скрытая белизной одежд и непроницаемостью.       Любовь. К нему, сошедшему и нарушившему.       Любовь. Без осуждения. Без сожаления.       Любовь. В полный рост с мечем против своих и на коленях под кнутом за него.       Не допускал. Разве так могло быть? После всего? Что помнил… А помнил-то, - ничего.       Не видел. Не слышал.       Лань Чжань поворачивается на бок, притягивает вплотную, лбом в шею, губами в ключицу. Гладит, гладит по волосам.       Шепчет.       «Не думай. Не оглядывайся».       «Я так люблю тебя».       «Я так люблю тебя».       «Мы не боимся, Вэй Ин».       «Нет. Мы больше…»       «...Не будем по одному».       «Никогда».       «Никогда».