Истории о деде (и дедах)

      Вот и третий день нового года, стали гости собирать пожитки да на порог.       - Ну всё, пора нам, а то зачастила я, - сказала Жанна, отпихивая расплакавшегося брата.       - Что ж ты так, сестрица? – шмыгнул носом дядя Лёва. – Вы с Полинкой почаще нас навещайте, не чужие же люди…       - Обязательно навещу вас на весенних каникулах, дядя Лёва, - обняла мужчину Полинка.       Глаза Жанны округлились, но не успела она возвразить, как на неё накинулся старый дед и принялся причитать:       - Вот опять покидаешь меня, голубка моя…       - И черти её мурдуют сколько себя помню, - хмыкнул дед Влас. – Вечно где-то пропадает. На памяти моей ни одного месяца не было, штобы сиделось в хате. А после, помню, муженёк еёшний будущий влюбился, как чёрт в сухую вербу, и она с ним майнула… Эх, - махнул рукой дед Влас и пошёл в дом.       - А меня ты так не встречаешь и не провожаешь, - надулась Лизаветта.       - Так я моргну – ты есть, моргну – тебя нет, снова моргну… - начал было оправдываться старый дед и лезть с объятиями к Лизавете, как та прервала его, со смехом отпихивая.       - Ой, иди ты, древний подлиза.       Тут Тымофэй с Олежей протиснулись с чемоданами и на улицу бодро засеменили.       - Понатолпились, - буркнул Олежа. – Скорее бы смылись.       - Нельзя же так, - покачал головой Тымофэй. – Родная кровь.       - Ага, кровь не водица… Сколько проблем, то наготовь, то в подарок обувь наделай. Спину только и гну на эту кровь.       - Хочешь, я буду? Ты только скажи…       - Что, обувь за меня будешь чинить? – ухмыльнулся Олежа.       Тут Тымофэй глубоко задумался, а потом медленно кивнул.       - Научусь.       Тут уже задумался Олежа.       - А что… Ты рукастый, хоть и простак. Обучу-ка тебя, по мелочи домашним чинить будешь.       Тут на улицу выскользнули Кристинка с Денисом.       - Фух, - выдохнула женщина, - пока древний Жанну и Лизаветту облобызает, мы хоть спокойно до машины дойдём.       - Ты в последнее время от древнего подальше держишься, - заметил Денис.       - Да он с каждым годом всё невыносимее и любвеобильнее становится, - поморщилась Кристинка. – Как прилипнет как банный лист до за…       - Ну так сколько ему лет. Того гляди, умрёт ещё, - осуждающе заметил сын.       - Да он ещё нас переживёт, - фыркнула Кристинка.       Дед Сисисэн в это время тащил на улицу упирающегося деда Демьяна.       - Пусти, изверг! Линдочка, моя внученька, вернись!       Линдочка лишь показала язык и убежала в глубь дома.       - Не хочет она, - сказала жена деда Демьяна. – Ты ей со своей любовью по горло уже, как Жанне древний.       - Пусть с седьмицу тут побудет, а потом заберёшь, - уговаривал брыкающегося деда Демьяна дед Сисисэн. – Хочешь, я тебе сказку расскажу о том, что случилось с внучкой, которую дед никуда не пускал?       - Моя Линдочка!       - Житья ей от тебя нет, окаянный! – наконец не выдержала жена деда Демьяна и отвесила ему хорошего подзатыльника.       Разъехались наконец все, из гостей только Линдочка и осталась. Сидела она вместе с Николой картошку чистила.       - И не жалеешь, что у нас осталась? – спросила Никола.       - Ой, да он меня достал, - надулась Линдочка. – Ни житья ни бытья от него нет никакого…       - Прям как мы говорить начала, - мягко рассмеялась женщина.       - Да тут с кем поведёшься, так тебе и надо. Бабка, жена деда Демьяна, так постоянно говорит. Он как прицепится ко мне, бррр. И ничего не даёт делать, чтобы не натруждалась. А я уже со скуки выть хочу.       - Ну ты говори, если что. Подольше у нас остаться можешь, или вообще переехать. А если что, Иван может на седьмицу туда, на седьмицу к нам возить.       - Я подумаю, - улыбнулась Линдочка. – Спасибо…       Тут к ним Николий подошёл.       - Девицы-красавицы, а не хотите ли со мной к пасечнику нашему сходить? Запасы мёда кончаются.       - Хотим! – радостно воскликнула Линдочка, аж подскочила. После густо покраснела и плюхнулась обратно на табуретку.       Взъерошил отросшие волосы девушки Никол и сказал:       - Дочищайте тогда и ай-да со мной. Обещаю, Линдочка, тебе понравится. Мы с Николой часто туда ходим, с детства её.       - Ну да, бать, тебя-то пчёлы не любят, жалят, а меня не трогают.       - Царица пчёл, - усмехнулся Николий. – По весне да лету, Линдочка, тоже с нами пойди. Научим и тебя мёд из сот добывать.       Глаза у девушки прям загорелись и предательская улыбка тронула её губы. Оттаяла она от семейного тепла.       - Дежу не видали? – спросила подошедшая баба Груша.       - Чего это? – удивилась Линдочка.       - Кадка деревянная, в ней тесто замешивают. На родине муженька моего её квашнёй называют.       - А, помню, дед Демьян квашнёй звал её. Пирожки будут?       - И пирожки, и пироги, - усмехнулась баба Груша. – Да и блинов тоже, так что не зря ты осталась.       Пуще прежнего покраснела Линдочка, уткнулась носом в картошку и продолжила неуклюже, большими кусками, счищать её.       - Ежели хочешь, могу научить в деже тесто замешивать.       - Не сегодня, - встрял Николий, - она с нами по мёд пойдёт.       - И для начала картошку дочистить надо.       - Ну тогда завтра можем чего-нить приготовить. У нас еда быстро расходится.       Тепло в груди было у Линдочки, тепло аж до радостных слёз на глазах. Правда, по вечно крутящемуся возле неё деду Демьяну она всё равно скучать начала. Может и правда по неделе то тут, то там быть?       Вот и обед, стол пришла пора накрывать. Всех дедов, кроме деда Прокопа – его, буйного, закрыли в чулане, унеся оттуда всё в кладовую – посадили на конце одного стола.       - Жаль его, конечно, - сокрушённо покачал головой Стёпушка, закрывая чулан после того, как еду старику занёс. – Ну кто ж виноват, что ты снова, Прокоп, буянишь. Вот придёшь в себя, будешь в новь Прокофием, тогда и выпустим. А пока вреда от тебя больше, чем от древнего, сиди там и ешь молча.       - Ах вы асилки[1]! – неистовствовал дед прокоп. – Ну погодите у меня, стану как Боженька, покараю вас, как и он их! – тут из-за двери послышалось чавканье.       - Приятного тебе трапезничания, - усмехнулся Стёпушка и пошёл с другими есть.       Старики тем временем возмущённо бухтели между собой, пока перед их носами ставили плошки с кашей, хлебом да кружки с квасом.       - Разве дело это, третий день подряд по крошкам питаться как монахи? – возмущался дед Михеюшка.       - Вот именно. Мы же ничего такого и не творили! Подумаешь, перебрали чутка, - вторил ему под нос дед Илюша. – Первый раз же, можно было бы и простить.       - Нас так в армии кормили, а я вроде бы как не в армии, - бухтел недовольно дед Слава, жуя хлеб. – От каши там было тошно, а теперь и подавно. Хотя, когда я был на войне…       - Да кто ж виноват, - встрял Борька, - что вам с дурной головой и покоя нет. – Мы с Ваней третий день ходим соседям заборы чиним, которые вы, придурни, посносили.       - И сегодня тоже подём… Пойдём, то есть, - набивал рот пирогом Ваня. – Как же это вкусно…       Оказывается, заборов да калиток стариками было снесено больше, чем семья себе представляла. Борька с Ваней с утра до вечера всё чинили на морозе, да почти есть перестали.       - Я вам тёплые штанишки сшила, перчаточки новые, да свитерочки потеплее, - сказала Стаська. – Перед уходом загляните ко мне, а то заболеете ещё.       - Спасибо, Стаська, рукодельница наша! – благодарно улыбнулся Борька. – А то на перчатках да штанах от гвоздей прорехи такие, что впору выкинуть.       - А я не рукодельник, - буркнул обиженно Олежа. – Не я им валенки да сапоги с лаптями мастерю…       - Вот же негодники, голодом морить-то стариков своих! – с громким стуком поставил пустую кружку старый дед.       - Да ты один из злыдней[2], - сказала тётя Саша. – Из-за тебя и твоих прихвостней мы никак разбогатеть не можем!       - Да у нас столько лошадей, столько жеребят, столько козлов, баранов, коз, коров, кур, гусей, утей, индюшей, кошек. И вам мало?       - Могло бы быть в четыре раза больше, злыдень.       Тем временем Кирюша уговаривал Надюшу грудку куриную сочную поесть.       - Ты совсем, ладушка моя, есть перестала. Салатик поклевала и всё – разве же это годится? Скушай вот кусочек, душа моя…       - Не хочу, - отвернулась Надюша. – Сколько тебе повторять? Продолжишь настаивать – вообще разговаривать с тобой перестану.       Поднял Кирюша несчастный взгляд на мать, безмолвно прося: «Помоги!».       Тётя Саша пододвинулась к Надюше да на ухо зашептала.       - Ладушка, радость сердца моего, чего же ты так себя изводишь? Есть совсем перестала, так и силы покинут.       - Я вот, - залилась краской Надюша, - совсем что-то располнела. Негоже это, так ещё, глядишь, и Кирюша разлюбит, молодуху как осина талия, по сердцу придётся…       - Вот ещё, - возмутился Кирюша, - не бывать такому! Я тебя не за худобу люблю, а…       - Я что сказала? – аж притопнула с негодованием Надюша, прервав на полуслове мужа.       - Ты, конечно, округлилась, но не к худу это, а значит, что живёшь хорошо. Я вон при живом муже пышна так была…       - А вам, - тем временем продолжила баба Груша препираться со стариками, - стыдно вообще жаловаться. Не вы ли ночами запасы наши подъедаете?       - Кто, мы? Да ни в жизнь! – воскликнул дед Илюша.       - Да конечно, - буркнула Никола. – Вот нахвачу хоть одну вашу старую душу…       Так трапеза и закончилась за препирательствами, ушли Борька с Ваней снова и только потемну вернулись, когда все поели да по кроватям разошлись. Перекусили кашей, оставленной для них, да пошли по комнатам.       Проснулся посреди ночи Борька голодный, как волк, да тихонечко, крадясь, пошёл на кухню за пирожком. Уматывался он, почти не ел за починкой заборов да другим поручениям соседей, а по ночам просыпался и тихонечко на кухне лакомился. Вот копошился он в темноте, да вдруг раздался истошный визг.       Испуганно подпрыгнул Борька, да подскочили на перинах все домашние и кинулись на звук. Зажгли свет, глядь – белая, как снег, Надюша стоит, за сердце держится, а Борька над кастрюлей замерев, с набитым ртом стоит.       - Вы чего? Надюша, ты здорова? – запричитала тётя Саша, да кинулась было к Надюше.       Тут Кирюша подскочил и в охапку жену сгрёб.       - Лебёдушка моя, что случилось?       - Да я, - залилась слезами Надюша, - совсем изголодалась, мочи нет. Решила пойти перекусить хотя бы краюшкой хлеба. А тут… тут… Кто ж знал, что это Борька, а не чёрт какой либо воришка…       - Ты чего творишь? – налетела на Борьку Никола.       - Дак это остатки с вечера, - продолжил жевать мужчина. – Чего добру пропадать? Я голодный, как дед.