Предвестница смерти

Действие происходит через три года после событий описанных в «Спасти нельзя предать» Пожелтевший кленовый лист, покрытый патиной увядания, медленно спланировал прямо им под ноги. Еще лет десять назад популярный столичный журналист и литератор Григорий Измайлов не обратил бы особого внимания на такую мелочь как «золотая осень» в Петербурге, но сейчас идя рука об руку с одним из самых закрытых и жестких для посторонних и самым романтичным и заботливым для него одного мужчин, он наслаждался теплым осенним вечером, примечая вроде незначительные, но приятные глазу мелочи. Наверное, со стороны они являли собой идеальную картину «два прогуливающихся франта». Дорогие сюртуки и пальто превосходно сидели на подтянутых ладных фигурах, тонкие колюты облегали ноги. Щегольские трости споро стучали по мостовой. Они отказались от экипажа, идя на поводу у сухой солнечной погоды и отправились в театр пешком. Сегодня давали Моцарта. Одну из любимых Пошиных опер «Волшебная флейта» и Гриша не смог отказать дорогому для него мужчине в компании, хотя театры и музыку недолюбливал еще с того страшного случая с убийством Смолова, едва не стоившего ему свободы, а Порфирию — карьеры и положения в обществе. «Флейта» с ее мрачноватым сюжетом и тучными итальянскими певичками не просто навевала скуку, она ввергала Гришку в странную оцепеняющую тоску с первого действия, но ради Поши он готов был вытерпеть и не такое. Измайлов откинул со лба непослушную прядь и продолжил услаждаться прогулкой. Навстречу им шли такие же расслабленные улыбающиеся петербуржцы, наслаждающиеся последними деньками уходящего тепла. Степенно переговаривались пожилые матроны, щебетали юные девушки в шляпках с яркими лентами, улыбались своим спутницам франтоватые денди, поблескивали эполетами офицеры. — В следующий раз пойдем в оперу с Борей и Алексеем. Начнем знакомить их с петербургским обществом с театра… — проговорил Измайлов, провожая взглядом семейную пару с отвратительно тявкающей мальтезе. — Москва все же слишком патриархальна. — Ты так считаешь? — удивление в голосе Порфирия было осязаемым. — Думаю, что для них обоих новые знакомства будут полезными в плане работы. — Борису не нужно мелькать у всех на глазах, Гриша, я готовлю его в тайные агенты. — Но… Та история… Государь же его приметил, да и пресса… — Ну, во-первых… Государь не болтливая институтка, а во-вторых, тебе ли не знать, как быстро пресса переключается на новые лица и скандалы, забывая о старых. Особенно, если знаешь где надавить. — Только не говори, что ты… — Я не мог допустить, чтобы твое имя продолжали трепать из-за… моих завистников, которых я не успел распознать вовремя. — Пош… — Закрыли тему. Измайлов фыркнул, но подчинился: — Тем не менее, мне приятно общество Бориса, я его должник и хотел бы видеть его своим другом. Впрочем, как и Алексея, если он окажется хоть в половину так же хорош, как Миронов. — Понимаю, — протянул Порфирий с улыбкой в голосе. — Будут тебе и совместные вечера и даже выезды на охоту, если захочешь. Дадим им пару недель, чтобы обжиться на новом месте. Мне уже давно хотелось познакомиться с графом Алексеем Самойловым лично. — Мне начать волноваться, Ваше превосходительство? — ехидно бросил Измаилов, в противовес фразе лаская тонкий профиль Порфирия влюбленным взглядом. — Я, к огромному моему сожалению, не могу похвастаться титулами. — Дуралей. Съязвить в ответ Грише не дал шум проезжающего мимо экипажа, видимо, спешившего доставить своих пассажиров ко входу в театр. Здание Александринского театра было небольшим, но основательным. Гриша, по долгу службы многое знавший об архитектуре столицы, вспомнил, что территория, на которой он был построен в XVIII веке принадлежала полковнику Аничкову, строителю моста, названного его именем, и была куплена у него казной. А когда в 1801 году архитектор Бренна перестроил стоявший на месте теперешнего сквера большой деревянный павильон в театр, итальянский антрепренёр Антонио Казасси организовал итальянскую оперную труппу. Помещение со временем перестало удовлетворять растущие потребности города, и было решено соорудить новый, каменный театр. Однако, осуществление идеи отодвинулось из-за нестабильной политической ситуации — военные конфликты с Турцией, война с Наполеоном. Уже после войны границы сада были сужены, а площадь, образовавшаяся между Публичной библиотекой и садом Аничкова дворца, была передана театральной дирекции. В настоящее же время Александринский театр был одним из самых популярных у петербургской знати. Сюда являлись не только знаменитых итальянцев послушать, но и себя показать и на других посмотреть. От такой тоскливой перспективы Гришу опять передернуло, но делать нечего, предлагал же Порфирий остаться дома, но Гриша отказался. С некоторых пор он предпочитал все свое свободное время проводить рядом с любимым, разумеется если тот не находился на своей совершенно секретной государевой службе. Зевать Гриша начал еще в первом акте. Все было именно так, как он и думал, несмотря на действительно достойную музыку. По сцене металась Царица ночи, колоритная синьора с великолепными легкими, стремительно приближающаяся к пятидесяти годам. Измайлов тяжко вздохнул. Ее излишне нарумяненная и тоже перезревшая дочь, все эти мавры, вакханки… все для него смешалось в царящий на сцене бедлам. Стараясь не показывать своего удрученного состояния эстету Порфирию, действительно наслаждающемуся зрелищем, Григорий прикрыл глаза, устроился максимально удобно, и принялся получать удовольствие, но не от того, что происходило сейчас на сцена, а от воспоминаний о том, что происходило этим утром в их с Порфирием постели. Столько лет вместе, а их страсть и нежность друг к другу никуда не делись. Мог ли он, ветренный скандальный журналист в первый день их незабываемого знакомства представить, что будет все также сходить с ума от своего удивительного любовника и пять лет спустя, не смея даже помыслить об измене. В антракте сладкоежка Измайлов отправился за любимыми французскими пирожными и шампанским, а Миров-Лисовский вышел из ложи, чтобы проветриться. Раскланялся с парой знакомцев и вдруг услышал приятный глубокий и удивительно знакомый голос. Голос, хозяйка которого никак не могла сейчас находится в Петербурге. Сделав пару шагов Порфирий Дмитриевич понял что слух его не подвел. Она стояла, облокотившись о богатую балюстраду лестницы, нервно обмахиваясь веером, в ярко-изумрудном платье, оттеняющем ее шоколадные локоны. Неуловимо другая, болезненно бледная, но столь же благородная и изысканно элегантная, это была она — подруга его детства Зоя Армановна Корн. Единственная женщина, кроме матери, к которой он когда-то был глубоко привязан, любя нежно и трепетно, как младшую сестру. Зоя происходила из старинной еврейской семьи. Ее дальние родственники немецкие евреи жили в России со времен Петра I. Семьи Мировых-Лисовских и Корн соседствовали и много общались, потому было не удивительно, что единственные наследники обоих семейств, чья разница в возрасте составляла не более трех лет, тесно сдружились. Этому способствовало и то, что оба юных создания, умных и любознательных не по годам, разительно отличались от своих сверстников. Оба часами просиживали в библиотеке, отлично рисовали, совершенно не интересуясь проказами и праздными удовольствиями. Но если Порфирию в равной степени хорошо давались все науки, то его подруга предпочитала литературу, историю, а также химию и астрономию. У Зои совершенно не было подружек, чье глупое щебетание всегда раздражало серьезную и целеустремленную девушку, для которой замужество никогда не являлось единственной целью в жизни к вящему неудовольствию ее состоятельных родителей. Друзья росли и вскоре им пришлось расстаться. Порфирий остался в Петербурге в пансионе для благородных юношей, а Зоя отправилась в Германию, в один из респектабельных закрытых пансионов для девушек, по окончании которого, настояв на своем, все же закончила университет Лейпцига, где изучала философию и историю. В Россию Зоя, настоящая эмансипе, образованная на европейский манер, вернулась свободной, окрыленной, с надеждой на блестящее будущее, и если бы не желание ее родителей выдать дочь за давно выбранного достойного кандидата и иные влечения Порфирия, с которыми тот давно определился, вполне возможно, они могли бы быть счастливы вместе. Встретившись после долгой разлуки, они долго стояли обнявшись, а потом проговорили всю ночь напролет. Порфирий навсегда запомнил подругу именно такой, удивительно красивой, яркой и смело говорящей обо всем, что ее волновало. Она страстно мечтала профессионально заняться писательством, быть может, даже начать издавать собственный литературный журнал. Но этим мечтам не суждено было сбыться. На следующий же год после возвращения на родину Зою выдали замуж. Порфирий присутствовал на свадьбе. Невеста была удивительно хороша в атласе и кружевах, но ее всегда живые, умные, лучащие светом глаза словно подернулись тонкой корочкой льда. Как это не удивительно, но брак оказался счастливым. Муж Зои, отставной бригадный генерал, старше ее на двадцать пять лет, красавицу-жену обожал. Ничего для нее не жалел и все дозволял. Но увы! Когда тебе сорок пять, да еще мучают старые раны, довольно опрометчиво жениться на двадцатилетней. Особенно на темпераментной, яркой и страстной. Через пару лет после свадьбы Зоя стала вдовой с солидным состоянием. Обожаемый муж скончался от апоплексического удара прямо в супружеской постели. Обо всём этом Порфирий узнавал урывками, потому что в ту пору его карьера резко пошла в гору и времени на светские рауты совершенно не оставалось. А потом Зоя пропала, как поговаривали, отвергла всех потенциальных претендентов на свою руку и немалое состояние, и уехала путешествовать по Европе. И вот теперь так неожиданно снова появилась в жизни Порфирия, в Александринском… и совершенно определенно не одна. Рядом с Зоей стоял мужчина, чуть моложе его Гриши и, определенно, смазливее. Золотые кудри, девичьи ресницы, губы, которым бы позавидовал купидон. Но самое главное — он совершенно не подходил той Зое, которую знал Миров-Лисовский: умной, самодостаточной, уверенной в себе и, несомненно, талантливой. Порфирий понял, если бы рядом с ней сейчас обретался еще один благородный генерал, убеленный сединами, готовый носить ее на руках, но не этот сосунок лет на десять ее младше. К тому же было в его белоснежной улыбке что-то… хищное, а еще непристойное… Порфирий видел подобные не единожды… — Так это же Ясеневский! — раздалось у него под ухом, не дав ухватить ускользающую мысль за хвост. Это с пирожными и шампанским вернулся Измайлов и, вероятно, тут же проследил взгляд любимого, которого чувствовал, как себя. — Какой Ясеневский? — Ну тот, — пренебрежительно фыркнул Григорий, одним этим звуком показывая свое отношение к заинтересовавшему Мирова-Лисовского красавчику. — Автор «Замка Арктура», который ты так и не удосужился прочесть. Порфирий потер висок, припоминая. Гришка действительно намедни притащил ему эту нашумевшую книгу с говорящим комментарием: «Как эта бездарность могла родить подобное», но он из-за занятости так и не прочел сей шедевр, да и Гришку тогда не слишком слушал. Просто на другое отвлекся… На самого Гришку и на его обтянутую шлафроком пятую точку! А теперь его действительно заинтересовало, что этот смазливый франт и молодое дарование в одном лице, делает рядом с подругой его детских лет… Уж слишком они разные. — А ты откуда Ясеневского знаешь? — выдернул Порфирия из странных мыслей требовательный вопрос. — Впервые вижу. — удивился расспросам Миров-Лисовский. — Хотя фамилия знакома. — Ты на него смотришь! — с упреком проговорил Измаилов, тем самым ревниво-собственническим тоном, что всегда вызывал теплую волну в груди Порфирия. — Ну конечно, одни кудри чего стоят… Глупый. — Я смотрел на женщину — пояснил Порфирий. — Это, к твоему сведению, Зоя Армановна Корн. Моя подруга детства. И не ври, что я тебе про нее никогда не рассказывал… Грише осталось только пожать плечами, пытаясь припомнить. Женщина и правда впечатляла мягкой красотой и удивительно благородной манерой держаться. Вот только улыбка у нее была наигранной, а пальцы рук нервно подрагивали. Тем временем Порфирий заметил удивленно-радостный взгляд Зои и улыбнулся. Ему счастливо улыбнулись в ответ и он поспешил к дорогой подруге. Поцеловав руку в тонкой перчатке, Миров-Лисовский повернулся к ней, не желая сейчас общаться и с «сосунком», хотя тот был парой Зои и, судя по тому, какие взгляды бросала на него подруга, не только на этот вечер. Блондинчик явно возмутился такому обхождению, но промолчал, а потом вдруг напрягся. Это вслед за Порфирием к нему по-кошачьи мягко подошел Измайлов. Миров- Лисовский мысленно поблагодарил любимого. Тот все правильно понял и решил оттянуть внимание «сосунка» на себя, пока он поговорит с Зоей.  — У вас, любезнейший, уж и наметки к новой книге имеются? — голос Измаилова лился сладкой патокой в уши Ясеневского, но любой имеющий уши услышал бы в нем изрядную долю иронии. — Первая стала столь успешной, что разошлась как горячие пирожки. Увидев, как бледнеет, краснеет, а потом идет пятнами молодое дарование, Григорий удивленно приподнял бровь, и продолжил ощупывать взглядом собеседника. Тот, к огромному разочарованию Измайлова, быстро вернул себе безмятежное выражение лица и ответил легко и хлестко: — Завидовать нехорошо, господин журналист. Гриша не оскорбился ни капли, лишь улыбнулся насмешливо. Пыжащийся от гордости сладковатый блондинчик не стоил того. Интересовало Измайлова совсем другое. Откуда все, что он прочел в «Замке», взялось в голове этого недалекого создания. Увидев, что Ясеневский прислушивается к разговору Порфирия и Зои, Гриша усилил словесный напор: — Позвольте полюбопытствовать, ваша книга основана на реальных исторических фактах или это вольное трактование истории? Когда собеседник молча распахнул свои небесно-голубые глаза, которые наверняка свели с ума ни одну барышню, Гриша не остановился, продолжая давить, благо, упорства ему не занимать. — Нет правда… Вы действительно верите в существование вампиров? Вы же, наверное, изучили множество источников? — продолжил он загонять жертву, давая любимому больше времени, чтобы поговорить с важной для него женщиной. — И отчего же вы выбрали именно эту тему? Рассчитывали очаровать дамскую аудиторию? Наконец, Ясеневский заговорил, обиженно косясь на Зою и Порфирия, которого ему так никто и не представил: — Отнюдь, просто считаю, милейший, что эта тема недостаточно освещена в литературе. — Правда? — не унимался Измайлов. — Склонен с вами не согласится, как и большая часть литераторов… До вас её довольно плотно изучали с разных аспектов, но вы показали ее с совершенно другого ракурса. Вот теперь Гриша отчетливо видел в глазах собеседника неприкрытую панику, а затем и ее извечную спутницу — злость: — Да. Мне пришлось изрядно потрудиться, любезнейший, чтобы написать «Замок», — заявил Ясеневский, делая шаг от притиснувшегося к нему вплотную Гришки, отшатываясь как от чумного. — Наш писательский труд — это не статьишки ваши писать. — Конечно-конечно. Куда уж нам, убогим-борзописцам, это ведь только вы с Музой на короткой ноге, — в тон ему зло ухмыльнулся Измайлов. Грише было плевать на мнение этого ничтожества. Он с каждой минутой все сильнее хотел докопаться до истины. Ну не мог он! Не мог написать «Замок» тот, кто так пошло строит простейшие фразы в разговоре. Грише очень хотелось продолжить пикировку, но тут зазвенел спасительный для прижатого к стене Ясеневского звонок, и все вокруг пришло в движение. Расфранченный, почище самого Гришки в молодости, Ясеневский даже не удостоив Измайлова кивком, оставил его, и направился к Зое, нетерпеливо ее окликая. — Ма шер, нам пора. Очень по хозяйски окликая, без тени чувства в голосе, что не укрылось от внимания разочарованного окончанием разговора Порфирия. Зоя, улыбнувшись своему спутнику, представила Ясеневскому Порфирия как давнего друга. — Я тебе о нем не раз рассказывала, дорогой, — проговорила она с тем особенным чувством глядя на сосунка, что Порфирий мысленно застонал. Он не расспрашивал Зою о Ясеневском. Они говорили о другом. О том, почему она не связалась с Порфирием, когда вернулась в Россию… На что Зоя только отводила глаза отговариваясь делами с издателями. «Ты же знаешь, что я пишу, Порфирий…» Миров-Лисовский знал это лучше других. Свою подругу он читал и следил за ее творчеством. Но этот сосунок! Чем он ее приворожил? Порфирий тщетно пытался скрыть разочарование. Сразу понятно, кто он его подруге. Любовник. И та, судя по всему, влюблена, да так, как ни была еще никогда. Но вот этот самовлюбленный мальчишка — он вряд ли. Извинившись, Зоя ушла в ложу, опираясь на предложенную Ясеневским руку, а Порфирий все стоял задумавшись, глядя прямо перед собой, пока ему на плечо не легла любимая теплая ладонь. — Поша, все хорошо? Порфирий лишь кивнул. Что-то не давало ему покоя… Что-то ускользающее. Наверное, несоответствие. Он не мог понять, что делает молодой успешный писатель, знаменитость, да еще и с графским титулом, рядом с женщиной вдвое старше себя… Хотя мог бы найти себе молодую… Да, Зоя не утратила гибкости стана и внешней привлекательности, но все же… все же… — Нам тоже пора, — еще раз попытался обратить на себя внимание встревоженный его долгим молчанием Измаилов. — Если ты не против, я бы лучше пошел домой, — чувствуя, как какая-то безотчетная тревога поселилась в его груди, проговорил Миров- Лисовский, зная, что его поймут. — Если ты считаешь, что так будет лучше… — Спасибо, мой хороший. Пойдем… — Это из-за этой женщины, Пош? — Да, но дело не в ней, не совсем в ней… Но Моцарт подождет, — проговорил, устремившийся к выходу из театра Порфирий, и тут же добавил: — К тому же, надо отдать последние распоряжения к приезду Бориса и Алексея. — Точно! — улыбнулся Григорий, идя следом. — Они же завтра приезжают! Уже выйдя на вечернюю улицу Измайлов взял задумчивого Порфирия за руку. Его ладонь тут же крепко сжали и затянули в карман пальто, чтобы согреть:  — Я рад, что они будут жить в нашем доме. — прошептал доверительно Григорий, тут же выбросив из головы и печальную Зою Корн, и популярного писателя Ясеневского. Рядом с ним был его Поша, а остальное было не столь важно.

не бечено