Предвестница смерти

Проснулся Алеша от дробного стука и легкого позвякивания. Это бился в окно мелкий холодный дождь, тщетно пытаясь проникнуть в щедрое тепло уютной спальни. Алеша пошарил рукой по остывшей половине постели, горестно вздохнул и поплотнее укрылся одеялом. Боря ушел еще до рассвета. Уже несколько дней они виделись только поздними вечерами. Заступив на новую должность, любимый принимал дела, знакомился с картотекой Канцелярии и так выматывался физически и морально, что, приходя домой находил в себе силы лишь для того, чтобы, перекусив наскоро разогретым ужином, упасть на постель и пригревшись под его боком уснуть беспробудным сном до самого утра. Дождь за окном не унимался, из мелкого перейдя в полноценный ливень. Часы над бюро темного дерева показывали девять, а значит, пора было вставать и приниматься за дела. Для начала хотя бы позавтракать, благо, завтраки здесь были хороши. Приготовленные приставленной к ним с Борей Порфирием Дмитриевичем кухаркой и горничной в одном лице Татьяной, они всегда были сытными и свежими. Татьяна, по рассказам Бориса, досталась им вместе с небольшой и уютной квартиркой, которую хозяйка, госпожа Троекурова, укатившая с чахоточной дочерью на воды на длительный срок, с удовольствием сдала такому важному, а главное, уважаемому господину с безупречной репутацией, как Миров-Лисовский. Татьяна, являющаяся зазнобой кучера Порфирия Дмитриевича Ефима, оказалась девушкой понятливой и не болтливой, а потому пришлась ко двору. Видимо, другие и не задерживались в ближнем окружении такой влиятельной персоны, как чиновник по особым поручениям секретного отдела особенной канцелярии Его императорского величества. В дверь коротко постучали, когда Алеша спустил ноги с кровати: — Ваша светлость, барин, завтрак на столе, поднимайтесь уж. Борис Степанович уже на службу отправились, а я до лавки за молоком сбегаю. — Спасибо, Татьяна. Алеша улыбнулся, вспоминая детство в поместье и вот такие же переговоры через дверь с сенными девками. Подобного тому смущения он уже давно не испытывал. Годы не те, да и сожительство с мужчиной наложило свой отпечаток. Он не стыдился своей любви, но и не выпячивал наружу, бережно храня то светлое и трепетное, что было только между ним и Борей. Неспешно умывшись и одевшись, Алексей прошел в столовую где был накрыт завтрак и одуряюще пахло блинами. Сглотнув слюну, Алеша налил себе чаю в белоснежную полупрозрачную чайную пару и принялся за вкуснейшие блины, благо, многообразие варений и конфитюров радовало глаз, как и накрахмаленные скатерти и салфетки. На душе было спокойно, умиротворение словно текло по венам. Не предполагал он, впервые переступив порог этой квартиры неделю тому назад, что переезд и смена места жительства дастся ему так легко. Ведь первые впечатления о Мирове-Лисовском и его любовнике были у Алеши довольно разрозненными и несколько тревожными. Тот год, когда они по велению Порфирия Дмитриевича уезжали в Москву, Алеша запомнил как особый для них с Борей. Воссоединившиеся и влюбленные, они были счастливы, хотя и понимали, что притираться друг другу им придется долго. Тогда юный и до конца не уверенный в своей неотразимости младший граф Самойлов все еще боялся, что его драгоценный и единственный Боря предпочтет ему кого-то другого. Более красивого, наглого и яркого — такого как Измайлов, или уверенного в себе, умного и властного, как Миров-Лисовский, а потому отчаянно ревновал и воспринимал этих двоих как потенциальную угрозу своей любви и счастью. Теперешний же Алеша, самодостаточный, повзрослевший и бесконечно любимый уже успел убедится, как ошибался в отношении этих двоих. Чего только стоила их первая встреча в Петербурге. Порфирий и Григорий были бесконечно доброжелательны. Оба пожали руку Алеше, показали прибранную, ухоженную квартиру в паре шагов от собственных апартаментов, с отлично обустроенной ванной комнатой, и легким ужином, и тактично удалились. Уставший от долгой дороги Алеша был впечатлен подобным приемом и сердечно благодарен. Ни одного любопытного или высокомерного взгляда ни малейшего недовольства. Алеша, знавший историю знакомства брата с Мировым-Лисовским успел составить о нем свое личное мнение. Кто-кто, а Александр Самойлов никогда бы не назвал другом, а тем более, не подпустил к любимому младшему брату бесчестного человека. А вот Измаилов та еще темная лошадка. Изначально эпатажный журналист, франтоватый и дерзкий, — он был не тем человеком, которого Алеша хотел бы видеть среди близких своих знакомцев, но после той нехорошей темной истории с актером Смоловым, о которой ему поведал Боря, вернувшись в Москву, мнение о Григории Алеша поменял. Легкомысленный прожигатель жизни, каковым Измаилов выглядел для непосвященных, не смог бы так самоотверженно бросится на помощь любимому и так глубоко переживать произошедшее. Потому Алеше очень бы хотелось поближе сойтись с господином журналистом, чье легкое язвительное перо никого не оставляло равнодушным. Была у него к Григорию Александровичу и личная просьба… Но это потом, а сейчас только удивительно вкусные блины… Крыжовниковое варенье было восхитительным! Снова вспомнилась хлебосольная, патриархальная и удивительно родная Москва и нахлынула невольная грусть, ведь там, на тихой улочке, он оставил кусочек своей души. Мальчиков из московского воспитательного дома Алеша покидал с болью в сердце, так же, как когда-то своих первых любимых учеников — братьев Вершининых. Утешало его лишь то, что окончание его учительства обрадовало родителей и брата, которые никогда не были в восторге от того, что он растрачивает свою жизнь и таланты на бедных сирот, тем самым бросая тень на благородную фамилию Самойловых. Александр ни единожды просил «прекратить это безобразие» потому что доходы поместий позволяли всей их фамилии безбедно жить, ни в чем себе не отказывая. Алексей выслушивал брата спокойно, но был непреклонен до того самого момента, как Борю повысили до первого заместителя Мирова-Лисовского. За любимым он был готов отправится куда угодно, даже в джунгли Амазонки, а потому пришлось уволиться с отличными рекомендациями и обещанием вернуться, если вдруг не приживется на новом месте. Нервировать матушку с батюшкой не хотелось, потому Алеша покончил с репетиторством раз и навсегда, найдя отдушину в сочинительстве. Писал он уже пару лет: задорные, иронические и поучительные рассказы для детей и юношества, которые довольно быстро нашли своих преданных читателей. В столице Алеша рассчитывал всего себя посвятить Боре и творчеству, и ничуть не удивился тому, что на новом месте вдохновение его не покинуло, наоборот, нахлынуло так, что кончики пальцев зудели от желания взяться за перо. Этому способствовал и уютный кабинет, и тиканье ходиков, и новые впечатления, и услужливая, но молчаливая Татьяна, восторженно смотревшая в рот «его превосходительству» и желающая угодить «его сиятельству» и даже грозный Ефим с его ежедневным: «ежели чаво зовите». Им с Борей здесь были действительно рады — и не только хозяева, но и простая, но удивительно предупредительная и доброжелательная прислуга. Перейдя после завтрака в кабинет, Алеша так углубился в писательство, что и не заметил как на Петербург опустился вечер, впрочем, столь же дождливый как и день. От очередной юмористической зарисовки о приключениях юных гимназистов его оторвал родной голос вернувшегося со службы Бориса: — Алеша, я вернулся, — послышалось из прихожей. — Ты помнишь, что сегодня мы приглашены на ужин к Порфирию Дмитриевичу? Алеша отчаянно заморгал наконец припоминая что с самого утра у него во рту не было маковой росинки, а про званый ужин он и вовсе забыл.

***

Совместный вечер получился удивительно теплым, несмотря на по-зимнему завывающий в трубах ветер и непрекращающийся потоп за окном. Восхитительный ужин, явно заказанный у одного из лучших рестораторов столицы, просто таял во рту. Вскоре прислуга была отпущена отдыхать, и без посторонних, даже преданных глаз, атмосфера в столовой стала еще более непринужденной и откровенно дружеской. Выйдя из-за стола в прекрасном расположении духа, мужчины расположились в хорошо освещенной множеством свечей гостиной, где своего часа дожидались пара бутылок хорошего коньяка и мадейры, конфеты и фрукты. Порфирий Дмитриевич под предлогом обсуждения рабочих вопросов увлек за собой Бориса, и они опустились на один из диванчиков в эркере у окна. Григорий же предложил Алеше бокал нежно любимой им мадейры, а после этого присел в кресло у шахматного столика, кивнув на такое же с левой его стороны. — Присаживайтесь, Алексей Андреевич, — мягко предложил он, — Позвольте мне завладеть вашим вниманием, потому как Порфирий в ближайшее время не отпустит Бориса, не выдав ему множество скучных секретных поручений. — Алексей, пожалуйста, — улыбнулся ему Алеша, оглядывая со вкусом обставленную гостиную. — Тогда и я для вас Григорий, — отзеркалил улыбку Измаилов, поднося бокал к губам. — Ведь мы с вами заочно знакомы. И не могу сказать, что я этому не рад. Еще в свой предыдущий приезд Борис говорил о вас удивительно мало, но с таким чувством в глазах, что я невольно вам позавидовал. И нет… даже не думайте его ревновать… Алеша не смутился, понятливо кивнув. — Благодарю. И я о вас наслышан… как о талантливом журналисте. — Так уж и талантливом? — хмыкнул Гришка, краем глаза наблюдая за Порфирием и его собеседником. — Ведь я не ошибусь, если скажу, что вы тоже пишете и настолько хорошо, что ваши рассказы для детей уже не единожды переиздавались? — Вы… Вы и правда читали? — от неожиданного признания Алексей зарделся, что было заметно даже в полумраке гостиной. — А почему вы так удивились? Я еще не разучился отличать талант от бездарности. А когда второго вокруг значительно больше первого, это начинает утомлять, — с явным удовольствием пояснил Григорий. — Ваши рассказы такие удивительно искренние, что я не единожды их перечитав, пожалел лишь о том, что в моем детстве не было подобных авторов. — Услышать подобное от вас… — Алексей пригубил вина, чувствуя как напряжение от нового знакомства покидает его окончательно. — Я действительно не ожидал… И так вам благодарен за эти слова. Григорий лишь кивнул, раздумывая о том, что истинный талант всегда скромен в отличии от… Да хотя бы от выскочки Ясеневского, который по сути своей самовлюбленный болван. Наслаждаясь терпким вкусом мадейры, Алеша вдруг припомнил их с Борей путешествие на черноморское побережье. Тогда они точно так же сидели в метре друг от друга с бокалами в руках, наслаждаясь шумом прибоя и мерцанием далеких звезд. И пусть в столице вместо прибоя мерно шуршал дождь, а звезд из-за низко висящих туч было не видно вовсе, в этой гостиной было так же тепло и уютно. И даже их новые знакомцы казались сейчас близкими друзьями. Не успел Алексей додумать эту во всех смыслах замечательную мысль, как Измаилов не преминул ее подтвердить: — Вы, наверное, знаете, что в столице есть несколько литературных салонов, — проговорил он. — Буду рад сопровождать вас туда и на правах завсегдатая представить известным петербургским литераторам и издателям. Кстати, завтра — в среду, — как раз один такой салон баронессы Мейгрев распахнет свои двери. Алеша не сразу нашелся с ответом. Человек, который так просто и безыскусно предлагает свою протекцию, просто не мог быть нахалом и снобом. А значит, он не ошибся в своих выводах, и Григорий Измаилов просто привык прятаться под этой неприглядной маской, не позволяя посторонним увидеть себя настоящего: живого, искреннего, самоотверженного. — Я согласен, — благодарная улыбка заиграла на губах Алексея. — С удовольствием. Вот только… По взгляду, брошенному в сторону Бориса, Измаилов мгновенно понял, что именно ему хотят сказать. — И конечно, Борис может поехать с нами, — поспешил пояснить Григорий. — Если, конечно, у него не будет неотложных дел по службе. Последняя язвительная фраза, предназначенная явно для Порфирия Дмитриевича, была последним услышана и, естественно, верно истолкована. Отвлекшись от беседы с Борисом, он, лаская своего ершистого любовника насмешливым взглядом, уверенно произнес: — Я, как непосредственное начальство, против не буду. — И, обратившись к Борису пояснил: — Обязательно сходите, Боря. Это неплохая возможность начать знакомство со столицей. И запомните, в молодости не следует всего себя посвящать работе. — Полностью согласен, — ухмыльнулся Измаилов. — К тому же, думается мне, Борис, — продолжил Миров-Лисовский — что бриллиант, подобный Алексею Андреевичу, будет нуждаться в личной охране даже в самых известных и популярных салонах столицы. Особенно в них. Веселый смех окончательно смутил стушевавшегося Алексея, не привыкшего к тому, что о нем говорят в превосходной степени, да еще и намекают на их с Борей чувства, но обижаться на этих двоих не было ни малейшего желания. А вот Измаилов в свою очередь, притворно оскорбившись, выдал свой всегдашний сарказм:  — Ну конечно… Куда нам за бриллиантами. Рылом не вышли! На что Порфирий, посмеиваясь, пообещал завтра присоединится ко всей честной компании: — Должен же и я сопроводить свой голубоглазый сапфир. А главное — потом в целости и сохранности доставить его домой. В то время как Борис восхищался изысканной вязью завуалированного откровенного признания, Алеша с интересом наблюдал за расслабленным Измаиловым, пожирающим своего любовника горящим взглядом.