Предвестница смерти

Борис нетерпеливо вглядывался в ноябрьскую тьму за окном. В трубе тревожно гудел ветер, по улицам Петербурга кружила метель, а Алеши все не было. Сегодня Борис сорвался со службы пораньше, соскучился, да и устал порядком, вот только того, к кому он так спешил, дома не оказалось. Борис догадывался, куда отправился любимый. Алеша уже давно был одержим желанием подарить Зое Корн пусть и посмертно заслуженную славу и довольно успешно через знакомых литераторов и поклонников «Замка» пытался добиться выпуска нового тиража ставшего безумно популярным романа, но уже с именем истинного автора на обложке. Боря успел выпить чаю с баранками, принять ванну, приготовленную услужливой Татьяной, прочесть свежий выпуск «Ведомостей», а Алеши все не было. Он начал уже было волноваться, когда в прихожей хлопнула дверь и послышались знакомые легкие шаги. — Боря, ты дома? Борис поспешил на голос, чтобы помочь разоблачиться и наконец заключить в объятия порядком продрогшего, уставшего, но по всему видно — довольного Алешу, на легких кудрях которого стремительно таяли снежинки. — Ну наконец, я уже заждался. — Извини, — виновато улыбнулся Алеша, позволяя себе расслабиться в родных руках. — Ты же простишь меня, если я скажу, что через месяц "Замок" будет переиздан? — Непременно. Я очень рад, — мягко проговорил Борис, увлекая любимого к столу, где ждал уже пару раз подогретый ужин. Татьяна захлопотала рядом, но Борис поблагодарил ее и отправил отдыхать:  — Я сам обо всем позабочусь. Девушка тяжело вздохнула, но ослушаться барина не посмела. — Доброй ночи, — попрощалась она и отправилась в свою комнатушку. Почувствовавший прилив сил с приходом Алеши, Борис быстро разложил ужин по тарелкам, а когда поднял голову — застыл. Алеша засыпал прямо над тарелкой, разомлев в тепле и уюте дома, потому Боря, наплевав на ужин, потянул любимого в спальню, помог раздеться и ополоснуться и, окутав своим теплом, уложил в постель. Алеша блажено потянулся, но заботы минувшего дня не дали ему сразу уснуть. Уж очень хотелось поделиться с Борей своим счастьем, они выиграли у консервативной общественности, которая не желала верить в то, что популярнейший роман написала женщина. — Ты знаешь, я уверен, что Зоя сейчас счастлива Там! Она оставила после себя такое удивительное литературное чудо… Еще полчаса минимум Борис, ласково поглаживая теплый поджарый живот, терпеливо слушал все Алешины измышления и похождения, пока тот не затих, но Боря чувствовал что тот не спит, неровно сопя в подушку. — Тебя что-то беспокоит? — спросил мягко. Алеша выдохнул, в который раз дивясь наблюдательности Бориса, все-таки верную службу он выбрал, и, повернувшись к любимому лицом, чуть промедлив, произнес: — Сегодня принесли письмо от Петра Гагарина. Он приглашает нас в поместье погостить на выходные. — Да когда они теперь будут, эти выходные, — тихо засмеялся Боря, расслабляясь. — Думаешь, Гриша с Порфирием Дмитриевичем задержаться на Лидо? — сквозь подступающий сон вздохнул Алеша. — Думаю, Гриша все сделает, чтобы задержаться… Пускай отдыхают. — Разумно заключил Борис. — Я бы на его месте поступил именно так. Но к Петру, если хочешь, поедем. На первые же выходные. — Хочу. — Вот и славно. Алеша мягко коснулся губами чуть приоткрытых обветренных губ и затих уткнувшись носом в пахнущее душистым мылом предплечье. Боря еще крепче обнял свое единственное сокровище, закрыл глаза и тут же скользнул в сон. Ветер продолжал завывать в трубах, но Алеша его не слышал, умиротворение сделало его черты совсем юными, а мысли о «Замке» уносили его в будущее, туда, где он пишет лучшую из возможных рецензий на книгу Зои и ее печатают авторитетные литературные журналы Петербурга, и чем черт не шутит — других европейских столиц, туда, где наконец признают и отдают должное таланту женщины-писателя. Окончательно проваливаясь в сон Алеша решил всенепременно подарить по новому экземпляру «Замка» Порфирию Дмитриевичу и Грише, и заснул с улыбкой.

***

Порфирий, отставив поднос с ужином на столик, скинул сюртук и опустился на краешек узкого диванчика, что был так разительно похож на тот, что стоял когда-то в съемных апартаментах одного скандального журналиста….что покорил его с первого взгляда и теперь уже навсегда. Гриша выглядел горячо, даже слишком. — Я думал, устрицы и марципаны привлекут твое внимание… Гришенька. Голос Порфирия предательски сорвался, когда на колени прокралась наглая стопа, той самой простреленной ноги. Изысканный шелк шлафрока провокационно разошелся, обнажая почти безволосую мерно вздымающуюся грудь — Подождут твои марципаны… Измайлов позволил поймать в сильные ладони свои холодные ступни и практически задохнулся, когда свода стопы коснулись жарким дыханием знакомые до последнего изгиба губы. Порфирий прикрыл глаза и, мягко массируя тонкую щиколотку, двинулся губами выше, не торопясь, смакуя, чуть поддразнивая легкими укусами и, добравшись до согнутого колена, с удовлетворением ощутил мелкую дрожь и тихий выдох, задержавшего дыхание Гришки. Его любимого Гришки, что начал плавиться в его руках уже от незамысловатых ласк. Что же будет дальше… Всего секунда промедления и Волнение снова накрыло Порфирия с головой. Потянувшись было к другой ноге, он отдернул руку. Там рана, пусть зажившая, но все же… Измайлов уловил перемену мгновенно… Словно воздух колыхнулся и застыл. Только что его нежили и ласкали так, что хотелось кусать губы от восторга и стонать, раскрываясь навстречу, и вдруг все закончилось, словно бы и не было. Гриша распахнул глаза. Так и есть. Снова этот взгляд озабоченного здоровьем своего любимого дитяти папаши. Как же Гриша любил и ненавидел своего заботливого любовника в этот момент! И что делать? Опять просить о большем? Истерить, как девка? Сбежать, и пусть остается один на один со своей заботой? Ну уж нет, сегодня он получит свое, не будь он Григорий Измайлов. Берегитесь Порфирий Дмитриевич, если гора не идет к Магомеду… — Может, переберемся в спальню? — Гриша очень старался, чтобы его голос звучал ровно и самую малость чувственно. Запрятав неудовольствие подальше, Измайлов соскользнул с диванчика одним плавным непринужденным движением, игнорируя вспыхнувшую боль в ноге и ухмыльнулся, заметив, как потемнели обрамленные лучиками морщинок глаза. Порфирий Дмитриевич определенно отметил полное отсутствие белья под ярким шелком. Воспользовавшись секундным замешательством, Гриша встал между ног Порфирия и, опустив руки ему на плечи, крепко прижался всем собой, давая понять, что не остановится, даже если на Лидо сейчас случится второе пришествие. Порфирий запрокинул голову и позабыл все слова, взглянув в лицо любимого. В глазах Гриши не было привычных бесенят, в них плескалась темно-синяя бездна и от нее не было спасения, она манила... Порфирий и сам не заметил, как его руки плавно переместили от колен выше, под приятную прохладу шелка, туда, где напряженные бедра переходили в идеальные ягодицы отличного наездника. А дальше ладони действовали уже без участия мозга, огладили, а потом сжали крепко, с наслаждением изголодавшегося по деликатесу гурмана, до синяков и удовлетворенного стона откуда-то сверху. А потом Порфирия поцеловали, жадно, иступлено, влажно и голодно, сразу пробираясь до самого нутра языком, зубами, хриплыми стонами… и он позволил, провалился в поцелуй, как в бездонный колодец, чтобы обнаружить себя сначала у двери в спальню с Гришей, обвивающим его торс ногами и пытающимся сорвать с него рубашку, а потом уже на постели в одних бриджах и босиком. — Гришенька… Гриша тише… Ему не ответили… Пахнуло терпким ароматом одеколона и пота и сверху накрыло тяжелым горячим телом без малейшего намека на одежду и… абсолютным восторгом. Руки сами сомкнулись на поясе любимого мальчишки и тот застонал, выгнулся, как огромный кот, прильнул грудью к груди и снова нашел его губы своими. Теперь поцелуй был неторопливым, вдумчивым и сладким, но таким горячим, что захотелось немедленно освободиться от бриджей и белья, но ему не дали, легко перехватили руки, уверенно и мягко огладив от плеча до кисти. — Шшшшшш… Порфирий лишь на мгновение напрягся, а потом расслабился, отдаваясь этим ласковым надежным рукам, губам, что снова взяли в плен его губы, оглаживая горячим языком, сводя с ума прерывистым дыханием и тихим нуждающимся стоном. А потом эти губы спустились вниз, заскользили по линии челюсти, к плечу, острые зубы мягко прикусили грудь, живот. Порфирий потерялся в ощущениях, чувствуя восторг и желание любимого, его самоотдачу и тщательно замаскированную обиду за долгое воздержание, а потому не сразу заметил, как между его заведенных наверх рук что-то скользит, что-то легкое, как дуновение летнего ветерка и неуловимое, как птица-феникс. Только тогда, когда Гриша возвратился поцелуями к его лицу и тихо прошептал: «Попался», Порфирий понял, что его ловко привязали к спинке кровати тонким, но крепким поясом того самого шелкового безобразия, что по недоразумению Измайлов именовал шлафроком. — Что это вы задумали, Григорий Александрович? — пытаясь хоть как-то взять под контроль ситуацию, спросил Порфирий. — Немного обездвижил вас, Порфирий Дмитриевич, — со своей фирменной нахальной, но такой теплой улыбкой ответил ему Измайлов. И добавил, чтобы успокоить выгнувшего бровь любимого: — Не мешай мне… кое-что сделать. Для тебя… Порфирий кивнул и хитро прищурился. Что ж, в эту игру можно играть вдвоем. Вот только кто выиграет? Нет, он мог бы легко освободиться от пут, покрыть собой невыносимого мальчишку и долго и сладко сводить его с ума, но сейчас ему безумно интересно узнать, что же тот задумал. Измайлов благодарно коснулся поцелуями высоких скул и прошептал: — Закрой глаза. Гриша залюбовался Им. Боже, как же он скучал по этому мужчине, который при всей своей мужественности был удивительно чувственным и чувствительным. Да, он открылся ему не сразу, но сейчас… сейчас бы Измайлов не пожелал никого другого, да он и не видел никого, кроме своего Поши и сейчас… хотел любить его до самого донышка, до потери знаменитого самоконтроля, до полного слияния с ним, с Гришей. Порфирий задохнулся от первого прикосновения. Он и не сомневался, его мстительный любовник выместит на нем все месяцы воздержания, но то, что это будет именно так… Бриджи и белье отправились в изножье кровати и Гриша почти захлебнулся восторгом, окинув взглядом открывшуюся ему картину. Руки сами потянулись к идеальной напряженной плоти в обрамлении аккуратных кудряшек, а рот наполнился слюной. Сам мучался и его мучал. Но теперь все, хватит. Каждую ночь они будут любить друг друга, уж он постарается. Порфирий плавился как лед на солнце. С трудом сдерживая себя от резких движений навстречу восхитительным рукам и губам, он выстанывал единственное имя, покрываясь испариной, и мечтал о том, чтобы это никогда не кончалось… Эти смелые уверенные ласки, эти непристойные звуки, эти глаза, что внимательно следили за его реакцией из-под влажных ресниц выворачивали его душу, порабощали тело, которое уже плохо его слушалось, а тянулось к такому же задыхающемуся, но сосредоточенному на его удовольствии любовнику. Еще пара искусных движений, жадный поцелуй на внутренней стороне бедра и Порфирия выгнуло в восторге яркого опустошения до хруста в суставах спутанных шелком рук. Гриша уронил голову на подрагивающий живот любимого, жадно втягивая терпкий аромат, наполнивший спальню. — Я люблю тебя… — прошептал он. — И всегда буду… — Иди ко мне… — ответил Порфирий, и Гриша уловил улыбку в его голосе. — И развяжи уже меня наконец! — Ну уж нет! Я еще не насладился тобой! Порфирий не сдержал стона, когда негодник Гришка, вылизав его с тихим урчанием, снова накрыл собой. Возбужденный до предела, с алыми щеками, воспаленными губами и расфокусированным взглядом он представлял собой ужасающе непристойное, порочное, но такое сладостное зрелище. Порфирий крепко зажмурился, ощущая, как тело вновь откликается на каждое движение любовника, как плоть ласкает плоть, а зубы мягко прикусывают воспаленные соски. — Гриша… Порфирию уже очень давно не было так потрясающе хорошо, кожа практически пылала, в висках стучало, а внизу живота вновь все вкручивало до сладкой боли. Он был готов принять от любимого все, бесстыдно разведя ноги, но своевольный Гриша опять все сделал по своему. — Сейчас, родной… Измайлов был близок к обмороку, все тело пульсировало болезненным возбуждение, но хотелось еще немножко оттянуть пик, еще мгновение полюбоваться на мечущегося по сбитым простыням любимого, дышать им, пить его яркое возбуждение жадными глотками, как студеную воду в зной, и растворятся в нем без остатка. Хотелось войти в него с громким несдержанным стоном и каждым движением доставать до самого сердца, но не сегодня. Гриша знал, как Порфирий любил им любоваться… Порфирий распахнул глаза, не узнав собственный стон, громкий, удивленно-восторженный. Гриша опустился на его пульсирующее естество, резко, но осторожно. Сладкая боль пронзила обоих, заставляя на мгновение застыть, почти задохнуться и тут же утонуть в глазах друг друга. Медленно приподнявшись, Гриша почти заскулил от облегчения и заполненности, а потом наклонился вперед и поцеловал. Нежно-нежно, почти трепетно и… дернул шелковый шнурок. — Какой же ты паршивец, — практически прорычал Порфирий, освобождаясь от пут. — Зато твой, — ответил Измайлов, подаваясь назад, и оба снова застонали в унисон. — Мой! Порфирий наконец с наслаждением опустил руки на талию любовника, который накрыл их своими ладонями, переплетая пальцы и начал двигаться. Неспешно, тягуче, томно, так как всегда нравилось обоим. Порфирий боялся моргнуть, чтобы упустить из виду этот бешеный румянец, эту поволоку в глазах, эти приоткрытые в экстазе влажные губы. А Гриша смотрел в ответ, видел обожание в темных глазах и понимал, что долго не продержится, вспыхнет как спичка от одной этой улыбки, от этих ответных и таких сладких движений навстречу, таких удивительно правильных и единственно верных. Измайлов прикрыл глаза, чтобы не видеть, запрокинул голову… и сам не понял, как оказался перехваченным сильными руками и прижат спиной к влажным простыням. — Нога, Гриша! Измайлов застонал, нога и правда чуть ныла от нагрузки, но это было такой мелочью по сравнению с волной чистейшего восторга, что поднималась внутри и грозила вот вот выплеснуться меж их горячими телами. — Давай же! И кто такой Порфирий, чтобы отказать самому дорогому человеку? Чуть сместившись, чтобы случайно не задеть травмированную ногу, он закинул вторую, здоровую, себе на поясницу, тут же находя идеальный угол и ритм. Снова кожа к коже, глаза в глаза, губы к губам и внутри все взрывается восторгом, пронзает до самого нутра страстью, щедро разбавленной нежностью и теплом. К краю обрыва они подходят одновременно и обрушиваются с него тоже вместе, практически утратив связь с реальностью. Едва восстановив дыхание Гриша слепо потянулся к любимым губам, чтобы услышать тихий смех: — Ну как, Григорий Александрович, удались наши итальянские каникулы? — Вот теперь определенно, Порфирий Дмитриевич! Они снова целуются, медленно и глубоко, перемешивая вкусы и запахи друг друга, а затем, ополоснувшись, с аппетитом поглощают итальянские деликатесы, скармливая их друг другу с рук. Много позже, когда на Лидо опускается ночь удовлетворенный и нереально счастливый Измайлов, крепко прижимаясь к дремлющему любовнику, спросил, особо не рассчитывая на ответ: — Пош, может все-таки уйдешь на преподавательскую работу? И обмер, когда услышал практически немыслимое, то о чем еще год назад мог только мечтать:  — Я подумаю над твоим предложением, а теперь спи, неугомонный… мой.

Конец