Предвестница смерти

За спиной с глухим щелчком захлопнулась дверь. Он замер, а потом прошел вглубь квартиры, в которой было тихо и холодно, слишком тихо и слишком холодно, чтобы не насторожиться. Носки сапог утонули в густом ворсе ковра, по которому в беспорядке разлетелись многочисленные листы, исписанные мелким почерком. Следующая комната была также пуста и холодна, а вот из следующей, самой дальней, в темный коридор лился приглушенный, тусклый свет… Сердце пропустило удар и пустилось вскачь, когда он коснулся ледяного дерева ладонью и ступил в комнату… У туалетного столика, на котором поблескивала фитилем оплывающая свеча, ничком в луже черной крови лежал…человек с…проломленной головой. Он абсолютно точно был мертв. Крик застрял в горле, ноги стали ватными, в глазах мучительно потемнело, когда сквозь кровавую пелену проступили любимые заостренные смертью черты и светлые вихры…такие мягкие на ощупь… — Нет! Гриша! Гришенька… Как же так?.. Из кошмара его вырвали теплые знакомые руки. — Тише-тише, Пош… Проснись, все хорошо…я рядом. Измайлов мягко прижал к себе напряженное тело любимого, ласково поглаживая встрепанный влажный ежик волос… — Шшшш… Шею обожгло влагой и Гриша задохнулся… Его непробиваемый Поша плакал, едва выбравшись из жестких объятий кошмара — Я здесь… я с тобой. В следующее мгновение его сгребли в объятия, целуя заполошно, почти остервенело: светлую встрепанную макушку, щеки с утренней щетиной, шею с нервно бьющейся голубой жилкой, чуть приоткрытые потрескавшиеся губы. — … И все-таки стоило бы тебя связать, сучонок! — хрипло проговорил Порфирий, откидываясь на сбитые подушки. — Это за что? — непонимающе спросил Гриша, терпеливо позволяя ощупывать и целовать себя. — За шило в твоей беспокойной… — не договорив, Порфирий хлопнул заерзавшего Гришку по тому самому месту, которое у Гришки было самым беспокойным, а мгновением спустя легко и нежно, без намека на продолжение, поцеловал обиженно сжавшиеся губы и поднялся с кровати… Разомлевший от поцелуя Гришка разочарованно застонал, чувствуя красноречивое напряжение в тончайших кальсонах, но тут же улыбнулся дерзко и солнечно. Ему снова признались в любви, словами — грубовато и чуточку обидно, телом — бесконечно ласково и страстно. Гриша так и не привык к подобному обожанию… каждое такое признание омывало теплой волной, било в солнечное сплетение, заставляло чувствовать себя бесконечно счастливым. Единственным, что омрачало это выстраданное счастье… было отсутствие близости, той самой чувственной желанной близости, что делала их единым целым, квинтэссенцией страсти и нежности… Её между ними не было слишком давно… с момента ареста Порфирия. Гриша тяжело вздохнул и зарылся с головой под тонкое покрывало… Нет, он не будет заниматься самоудовлетворением, как прыщавый юнец, когда рядом с ним желанный до звезд перед глазами мужчина. Тот самый мужчина, который едва освободившись из-под стражи, после снятия всех выдвинутых против него абсурдных обвинений, наплевав на начальство и государя, сидел у его кровати несколько дней, собственноручно меняя повязки на воспалившейся ране, обтирал горящее в огне лихорадки тело, кормил бульонами и овощами, ночуя в кресле у изголовья. Жалил словами о «глупом мальчишке», «идиотском самоуправстве» и «эгоистичном поведении», но при этом смотрел так, что Гришка млел и плавился, безропотно и молча поедая отвратительное овощное пюре и постный бульон. Вот только появились раздельные спальни. «Тебе нужен полный покой», а из разрешенных доктором ласк оставались лишь легкие поцелуи, да и те в лоб. Гриша подозревал, что любимый сам боялся сорваться, хоть и держал в узде свои желания, что плескались в темных глазах горячей вулканической лавой. Смиряла Измайлова с ситуацией безусловная поддержка друзей. Боря и Алеша постоянно были рядом, отвлекали от тяжких дум и помогали, пусть и в мелочах. Борис взял на себя всю начальственную работу, предварительно красноречиво поведав Порфирию о Гришкиной храбрости и остром глазе Алеши, а после и вовсе предложил Порфирию взять отпуск и отвезти Григория туда, где ничто не будет напоминать о некрасивом скандале и тяжелых временах вдали друг от друга. Порфирий раздумывал недолго. Уехали они, конечно, не сразу. Завершилась, наконец, затянувшаяся осень, и вот, когда на землю полетели первые снежинки, Поша посадил в экипаж осунувшегося и притихшего Гришку и увез его туда, где всегда хотел побывать — на Венецианский остров Лидо, в красочную эстетику, в покой и умиротворение теплой европейской осени. И вот теперь в светлом уютном номере на тонком батисте гостиничных простыней Гришка лениво потягивался, терпеливо уговаривая свое раззадоренное тело успокоиться. — Кстати, насчет связать… — стрельнул глазами в сторону умывающегося Порфирия Гриша — Не сказать, чтобы я был не согласен… — Вставайте, Григорий Александрович, — проговорил Порфирий, уже начавший одеваться, словно не услышав его реплики. — А то полдень почти, а вы тут залежались. А мы с вами сегодня прогуляться хотели. На море сходить… Точно! Хотели! Вчера перед сном условились весь день посвятить прогулке. Гриша решительно поднялся, под внимательным беспокойным взглядом темных глаз, что напряженно наблюдали за тем, как он ставит простреленную ногу, когда проходит в туалетную комнату… Гриша все это замечал, но не комментировал, если любимому так будет спокойнее, он даже согласен на подаренную им же дорогую изысканную трость, не как на бесполезный аксессуар денди, а как необходимый элемент для восстановления движений тяжело раненого. Но когда, облачившись в светлые сюртуки и позавтракав, они вышли в залитый солнцем день, Измайлов не выдержал нарочито медленного темпа и чтобы вновь не начать возмущаться излишней опекой, заговорил о том, что его давно волновало. О Ясеневском… Накануне от Бориса пришло письмо, в котором тот отчитался перед начальством о проделанной им работе, и поведал о том, что какой бы невинной овечкой не выставляли Ясеневского на суде его влиятельные родственники, каким бы соловьем не заливался защищавший его столичный адвокат, как бы на последнем заседании не изображал искреннее раскаяние со слезами милейший Сереженька, единственное, чего адвокат добился — щадящего приговора — пожизненная каторга вместо заслуженной виселицы. — Мне его не жаль ни капли — проговорил Измайлов, провожая взглядом парочку разжиревших чаек. — Потому что… Зоя, ты, я сам… Он все это заслужил… А если брать во внимание его ранние темные делишки, то и подавно… — Склонен с тобой согласиться. — Миров-Лисовский всей грудью вдыхал свежий морской дух, говорить о Ясеневском не хотелось… но он понимал что Грише нужно выговориться. — Только я вот не пойму, почему Аглая тогда утверждала, что в вечер убийства Зои Ясеневский был у нее… — Измайлов остановился, тяжело опираясь на трость, что не укрылось от внимательно взгляда Порфирия. — Ничего удивительного нет, — как бы невзначай он подставил любимому плечо. — Аглая — влюбленная женщина. И как всякая безумно влюбленная женщина готова прикрывать любовника даже дав ложные показания, о которых, кстати, как раз попросил ее все тот же Ясеневский… — Вот мразь! Измайлов замолк, рассматривая очаровательные маленькие домики, словно сошедшие с полотен лучших флорентийских мастеров. — Не то слово… Ясеневский даже пытался оговорить баронессу, перевалив всю вину на нее. Мол, это она все время неистово его ревновала и упрашивала бросить Зою ради нее. И его адвокат пел в унисон. Но не помогло. Суд Аглаю пожалел, она отделалась общественным порицанием, а вот для Ясеневского добытых вами черновиков хватило с лихвой… Он теперь навсегда опозорен, — подытожил Порфирий, замечая что они уже подошли к морю. — А Зоя? — глухо, точно переживая все заново, спросил Гриша. — Она же автор «Замка»! Неужели никто этого не узнает, и справедливость не будет восстановлена? — Алексей Андреич обещал этим заняться, Гриша, — успокоил его Порфирий. — Будем надеяться… Мне же еще писать статью. Жаль, что не смог этого сделать до суда… — Успокойся, все ты еще успеешь, мой хороший… Сейчас главное — восстановить твое здоровье, а после… — А что в корзине? — Григорий невежливо прервал заведшего свою многомесячную шарманку любимого, кивая на корзину в его руке. — А в корзине, дорогой мой Григорий Александрович, все для пикника на берегу. Или вы против? — выгнув бровь, улыбнулся одними глазами Порфирий. — Я только за, Порфирий Дмитриевич! — подхватил корзинку Измайлов и тут же засунул в нее свой любопытный нос — Мммм… мне наконец разрешено вино? Да неужели? Порфирий сделал вид, что не уловил открытого сарказма в любимом голосе. Да и зачем переругиваться, лучше порадовать своего ненаглядного. Именно ради него Порфирий заранее попросил Ефима собрать корзину для пикника — бутылочку золотисто-медового, легкого Кьятти, терпкий сыр, свежий хлеб. Они спустились к кромке прибоя и пока Измайлов совсем по-мальчишески, с восторгом окунал ладони в остывшее уже море, Порфирий, любуясь им, расстилал цветастое покрывало, раскладывал припасы, приборы и салфетки… День сегодня был все же особый — не по-зимнему солнечный, радостный, как будто сама природа празднует вместе с ними, опуская былые беды… И повод выпить самый что ни наесть привлекательный — Гришино выздоровление. — Я голодный, как зверь! — сообщил Порфирию вернувшийся Гриша, отвлекая от легких и радостных теплых мыслей… Измайлов и правда не лукавил. Он действительно был голоден. Но голод этот был иного сорта, тот самый, что вкусной едой и увлекательной беседой не утолишь. Тем более, его Поша был рядом, на расстоянии вытянутой руки, такой красивый… расслабленный. Точно помолодевший, слегка загоревший здесь, на Лидо. И на берегу они почти одни. Руки Гриши сами потянулись обнять… точнее — попытались. Он бы и поцеловал своего Пошу прямо сейчас, немедленно, глубоко, сладко, жадно… если бы не редкие парочки других отдыхающих, которым этот берег тоже приглянулся как место для пикника… Оставалось только вздыхать, облизывать пересохшие губы, глотать показавшееся безвкусным Кьянти и мучиться, глядя на четко очерченные губы любимого, что двигались рассказывая об истории Лидо, пока тот вдруг не отвлекся, щурясь в лучах заходящего солнца и не спросил: — Ты почему не ешь? Не вкусно? — Ем я, ем. — нахмурился Измайлов, засовывая очередной кусочек в рот. Как бы ему сейчас хотелось остаться с Пошей наконец наедине! Зацеловать…залюбить до хриплых криков и сладких стонов. Утонуть в его глазах и прошептать жарко, что ничего у него больше не болит и осторожничать им незачем… Он не хрустальный и сейчас все что угодно готов вынести от его, Поши, любимых рук. Но увы. Пока не судьба. Придется ждать до вечера… Порфирий, конечно, отлично чувствовал его состояние, видел этот слепой голод в его глазах, улыбался тепло и безмятежно, той самой уникальной улыбкой, от которой сердце у Гриши пело и он даже немного жалел что они выбрались из гостиницы, потому что отдыхающие действительно мешали их уединению. Нет, Порфирий был совсем не против красноречивых Гришкиных взглядов. Они горячили кровь, заставляли чувствовать себя молодым и желанным, а не беспомощной старой развалиной, которой он ощутил себя в тюрьме. И раз с едой было покончено, Порфирий Дмитриевич разрешил себе опустить тяжелую голову на колени любимому. На Лидо можно. Нравы здесь легкие, как золотисто-медовое Кьятти. Здесь — не осудят… Продолжая рассказывать восторженно замолкшему Грише о Лидо и Венеции, Порфирий устроился поудобнее, и пару минут спустя, сам того не замечая, провалился в спокойный умиротворенный сон без кошмаров, и проснулся только тогда, когда его стали очень нежно поглаживать по волосам. Над берегом уже нависал неслышно подкравшийся на мягких лапах теплый вечер, розовая полоса заката тонула в недвижимом, словно черное зеркало, море. — И долго я спал? — Порфирий поднялся с теплых колен, зябко поводя плечами — к вечеру холодало весьма ощутимо. Все-таки зима, хоть и по-европейски мягкая. — Долго, Порфирий Дмитриевич, — рассмеялся Гриша. — Море — это конечно прекрасно. Но лучше бы вернуться в гостиницу… Порфирий с готовностью кивнул. Он с этим был вполне согласен. Сон укрепил его силы, и, к тому же, Гришкины страстные взгляды никуда не делись, и это было волнующе-прекрасно. — Что ж вы так смотрите на меня, Григорий Александрович? — лукаво спросил Порфирий, когда они почти дошли до гостиницы. — Словно вместо ужина отведать желаете. — А вы не догадываетесь? — Гриша улыбнулся, не зло, но напряженно. Неужели сегодня его не проигнорируют наконец. — Или перепутали меня с мальчиком из церковного хора, с которого только пылинки сдувать и стихи читать на закате? — А почему бы нет, Григорий Александрович? — откровенно рассмеялся Порфирий, следуя рука об руку с любимым по гостиничному коридору. — Иди! — подтолкнул он Измайлова в раскрытую дверь номера, всучив ему пустую корзину. — Я скоро вернусь… закажу нам ужин и вернусь, — и, заметив, выскочившего к своих господам сонного Ефима в одних подштаниках, быстро поцеловал Григория в губы, и оставил в одиночестве унимать отчаянно заколотившееся в предвкушении сердце… Вернулся Порфирий через четверть часа с подносом, заставленным вкуснейшими средиземноморскими изысками, которые, впрочем, были тут же забыты. Потому что на обтянутой золотистым шелком оттоманке, вытянув бесконечно длинные ноги и томно прикрыв наглые голубые глаза, его ожидало личное божество, в одном из своих роскошных шлафроков, распахнутом на мускулистой безволосой груди. Дежа-вю как оно есть! — Куда же вы пропали, Порфирий Дмитриевич… Я уж заждался!