Духом уст Своих

«Привет. Свои ключи от дома я спрятала в цветочном горшке во дворе. Надеюсь, у тебя всё будет хорошо». Это сообщение пришло Эндрю Лэшером вечером, пока он всё ещё находился в Лондоне. Это была Шэрон. Он не слышал от неё ни весточки вот уже которую неделю и, странно, боялся позвонить или написать. Она была сильно зла на него в последний раз. Шэрон до сих пор держала на него обиду. Видимо, сегодня её терпению пришёл конец. Эндрю сразу понял, что произошло. За окном было темно, в доме вместе с ним — ни единой души. Эндрю стало неспокойно. Не задумываясь, он набрал номер Шэрон. Какое облегчение — она ответила. Не всё ещё было потеряно. — Алло, — ответила Шэрон. — Что-то случилось? — Почему ты съезжаешь от меня? — Почему? — Она хрипло и глухо рассмеялась. Можно было расслышать, что там, на той стороне земного шара, очень шумно. Трасса? Мероприятие? — Ты серьёзно у меня это спрашиваешь? — В чём дело? — Это я должна тебе такие вопросы задавать! — Шэрон, прости меня… — Мне не за что тебя прощать. Эндрю отвлёкся на миг: внизу, на первом этаже, кажется, как раз пришёл Генри. Следом послышался и его голос. Генри зовёт его? Надо сбросить вызов, спуститься и спросить, всё ли в порядке… Нет, это невозможно! Шэрон после этого точно его возненавидит. Эндрю мучительно разрывался между двумя желаниями — быть рядом с любимой женщиной, прямо здесь и сейчас, успокоить её, если потребуется, и при этом узнать, как сегодня Генри… Внизу что-то громко рухнуло и покатилось по полу. — Шэрон, ты же знаешь, сейчас у меня очень трудное время. В Лондоне происходит целая серия убийств, вот-вот должно произойти ещё одно… Я виновен в них! Я должен постоянно быть рядом. Эндрю поспешно сбежал по лестнице. Теперь он был уверен, что Генри нужна помощь. Соображать и беспокоиться о двух вещах одновременно — очень трудно, но пока он справлялся. — Так почему из-за того, что ты там себе придумал, должны страдать окружающие? Почему я должна это всё молча сносить? Твоё пренебрежение ко мне? Ты совсем забыл о том, что у тебя есть и другая жизнь! То, что сейчас происходит, это не… Эндрю показался в коридоре. Возле входной двери он увидел спину Генри, держащегося одной рукой за косяк. — … жизнь! Это не жизнь, ты понимаешь? — Шэрон, я скоро приеду. Я обещаю. Я завтра же поеду в аэропорт и… — Мне не нужны твои обещания. Генри посмотрел на него удивлённо, прищурив глаза. Он медленно развернулся к нему, и в глаза Эндрю тут же бросилось пятно прямо посреди его рубашки. Что случилось? Он должен был узнать прямо в эту минуту всё. — Шэрон, это не просто обещания. Я понял тебя. Я скоро приеду. Просто дай мне немного… — Времени?! А ты знаешь, сколько уже я тебе его дала? Я не сестра милосердия, Эндрю! И тебе не она нужна! — Что случилось? — спросил Эндрю, прижав динамик телефона, чтобы Шэрон, не дай бог, не услышала их. — Откуда это… — Случился конфуз. — Губы Генри разошлись в вкрадчивой мягкой улыбке. — Всего-то… пролил. Розовое, почти малиновое пятно, ещё свежее, угрожающе расплывалось прямо на его груди. Эндрю подумал бы, что это кровь, но не было ни малейшего сходства между засохшей коричневой коркой и розовым, бледным подтёком. — Простите, — шепнул он поспешно и прижал телефон к уху. — Шэрон, дай мне второй шанс! Это же безумие, ты понимаешь. Мне даже смешно о таком просить. — Безумие — это быть с тобой. Всё остальное я могу пережить. Эндрю аж скривился от этих избитых, больно ударивших его слов. Он видел краем глаза, как Генри наблюдал за ним и, наверняка, подслушивал. Неудивительно, если он слышал и Шэрон. Один раз он покачнулся, нетвёрдо стоя на ногах, снимая обувь. Потом опять, уже берясь за левую. Эндрю смотрел на него почти что с паническим ужасом. Всё не могло вот так вот закончиться. Нет, нет. Да она шутит. — Это на минуту, — честно признался Эндрю, опять отняв телефон. — Ничего страшного, — бодро помотал головой Генри. — Я подожду. — Шэрон, — начал он опять. — Ты тратишь наше время. — Ты не можешь… уйти. — Почему нет? У меня есть хоть одна причина остаться? Назови её. — Да, есть. — И какая же это? Эндрю взглянул на Генри, моля его мысленно о помощи, об избавлении от этой муки. — Я… — Я давно потеряла тебя, Эндрю. Всего хорошего. Если я что-то оставила — потом позвонишь мне, я заеду и заберу. — Нет, Шэрон… — Он добавил в последней надежде: — Ты нужна мне. — Всего хорошего. Теперь Эндрю оставалось вслушиваться только в опустошающую тишину. Он растерянно выключил телефон, с недоверием всё ещё глядя на собственные руки. — Плохой день? — подал голос Генри. — Да, точно… Плохой день. — У вас что-то случилось? Эндрю неопределённо помотал головой, обвёл глазами коридор, будто искал изменений, произошедших в интерьере, за это время. — Тут что-то… упало, да? — Упало? — переспросил Генри. — Да, я слышал звук. Какой-то… — А-а-а, — протянул он. — Я задел стойку с верхней одеждой. — Его палец ткнулся в эту самую стойку, которая из без того качалась, но ещё ни разу не опрокидывалась. — Неловко вышло. Не обращайте внимания, я сегодня немного… Генри сделала шаг у нему навстречу и наклонился. Эндрю прикрыл глаза и вдруг ощутил с поразившей его ясностью странный запах. Он не подходил Генри и не был для него хоть сколько-нибудь характерен. Да и вёл он себя… странно. Это был острый мужской запах. Удивление сверкнуло прямо под веками, быстро и точно, как лёгкий выпад шпагой. Слышать этот запах было подобно тому, как если подглядывать за кем-то в окна, видеть то, что никому не предназначается. И, самое главное, Эндрю не был уверен в том, что этот запах вообще принадлежал Генри. Он вздохнул и поднял глаза: — Всё в порядке? — У меня? — Генри осклабился. — Да вы шутите. Конечно в порядке. Какая-то женщина с ребёнком просто пролила на меня… Я не знаю даже, что это. Ужасно глупо вышло. Генри начал говорить часто и отрывисто. Эндрю ничего не сказал о своих наблюдениях и только пропустил друга в комнату. — Я поднимусь и поменяю одежду, — предупредил Генри. — Да? Хорошо. Я тоже, пожалуй… Он не закончил фразы. Неожиданно появилось сильное и стойкое чувство: нужно подняться наверх, проверить свои вещи, что-то точно взять… Всё после Шэрон стало походить на настоящую катастрофу. Что она ещё не разрушила к чертям, то уже начинало рушиться. Уже позже, к столу Генри вернулся более опрятный — он пришёл в себя. — Хотите что-нибудь? — Из еды? Нет уж, увольте. Я уже… съел кое-что на ходу. Эндрю поднялся, сел на место, заключив нервно подрагивающие пальцы в замок. — Послушайте, — Генри устремил на него взгляд, — это у вас что-то случилось. Вы можете рассказать мне. В чём дело? — Вам действительно интересно? Это просто в который раз доказывает, что я… я не могу жить как любой другой нормальный человек. Его брови медленно поползли вверх. — О чём вы? Вы нормальный человек, в меру одарённый и талантливый. Страшные слова рвались изо рта Эндрю. Но он понимал, что их лучше не произносить: они звучат как чепуха, как… как монолог одного из его несчастных и покинутых героев, растоптанных жизнью. Но он ведь не в книге. Он совершенно реален, и у него есть проблемы. — Вас бросила женщина? — Да, похоже на то. — Эндрю стало легче от того, что это озвучил кто-то за него. — Не могу поверить… Это всё из-за того, что я в Лондоне столько времени. Она меня не видела… боже, я даже не знаю, сколько недель. Сколько, Генри? — Я не смогу так сразу подсчитать. На самом деле, я уже настолько привык к вам. — Да, я тоже… — Мне будет трудно, когда вы уедете. — Я не думаю, что есть теперь смысл куда-либо уезжать. В Нью-Джерси у меня больше никого не осталось. Да и работать я могу прямо здесь, из Лондона… Это уже не имеет значения. Работа всегда найдётся. — Так в чём дело? Оставайтесь. Эндрю только тяжело и грустно покачал головой в ответ. Как бы он хотел уметь меняться, быть более гибким, чем он есть на самом деле, то есть научиться наконец подстраиваться под обстоятельства, потому что их не изменить никак… — У вас есть кто-нибудь, Генри? — задал он вопрос неожиданно. — Если бы и был, вы бы уже об этом узнали. — Я и так много о вас не знаю. Вы можете хранить от меня… какие угодно секреты. Я могу прожить под одной крышей с вами ещё хоть двадцать лет, но так ни о чём и не догадаюсь. Эндрю захотелось посмотреть на него. То, что он только что сказал, не было ни слишком вежливым, ни действительно тем, что стоило бы озвучивать. Он бы не удивился, если бы серьёзно задел Генри сейчас. Но когда он увидел его лицо, то заметил только одну перемену на ней — улыбку. — Хотите узнать обо мне всё? — Да, — растерянно пробормотал Эндрю. — А кто бы не хотел? — Он немного помедлил и продолжил: — Знаете… Любить кого-то и быть любимым — это всегда хорошо и приятно. Но есть ещё кое-что, что постоянно смущает меня, не даёт покоя… — И что же это? — Так тяжело удерживать эти отношения, потому что постоянно кажется, будто всё… держится на волоске. И вот-вот разрушится. И это так трудно — пытаться сохранить то, что неизбежно подойдёт к концу. — И неужели никогда не бывало… по-другому? — Нет, — честно признался Эндрю. — Но я бы хотел… что-то другое. — Что-то другое — это.? — Это… Генри встал. Он подошёл к раковине, будто задумал что-то. Эндрю не смотрел за ним, но только чувствовал его присутствие где-то рядом, за спиной. Ему так сильно хотелось закончить эту фразу. Хотелось понять, чего он сам хочет. Чего он ищет? Зачем он приехал сюда? Разве не для той же цели? — Это… стать свободным? От всей этой ужасно пошлой рутины? От притворства? Да, наверное. Я хотел бы стать свободным. — И вы обязательно будете, — вдруг услышал он над самым ухом и вздрогнул. — Если это то, чего вы правда хотите… Эндрю вдохнул воздух. Не было больше этого запаха, и он почти забыл о том, что он когда-то существовал. Рядом с ним опять был тот самый уверенный и холодной Генри, всегда рядом, всегда где-то здесь… И пускай он сохраняет расстояние между ними — разве они уже не доверили столько всего друг другу? Это был уже успокаивающий, знакомый запах. И у Эндрю наконец-то отлегло от сердца. Зато появилось что-то ещё. Какое-то… — Я сделаю вас свободным. … волнение. Готов ли он к этому? Это был не тот вопрос, который Эндрю должен был себе задавать. Этому голосу, имеющему над ним больше власти, чем кто-либо, он хотел доверить всё. Он не просто мог — ему нужно было говорить об этом. И слушать, что Генри станет отвечать ему: секундное колебание, складка на лбу, задумчиво опущенный взгляд, но он всё равно смотрит вверх и видит то, что другим недоступно. — Вставай, — коротко обратился он к Эндрю. — Мне нужно кое-что тебе показать. Возможно ли такое доверие к человеку, которого ты не знаешь, но который, кажется, был рядом всю твою жизнь? Генри приводит Эндрю наверх и останавливает перед дверью, за которой он прятал множество своих тайн. Это была его собственная комната, куда Генри никого ещё не приглашал. Но теперь он сам позвал Эндрю сюда. Было бы ложью сказать, что его нога прежде ни разу не ступала здесь. Эндрю никто сюда не приглашал, но и не запрещал заходить тоже. В конце концов, любопытство сильнее любых моральных устоев и обычной вежливости. Генри сказал ему чувствовать себя как дома? Что же, дома для него не существовало запертых дверей. Да и кто узнает, если он хоть раз зайдёт сюда: Эндрю ведь не собирался искать скелета в шкафу или рыться в грязном белье, в буквальном или в переносном смысле… Кого он обманывал? Он делал и это. У Генри оказалось много интересных книг. Самых разных: из медицины, кулинарии (будто кто-то ещё хранил такие книги, доставшиеся по наследству), по праву, юриспруденции, психологии; томики классической литературы, истории, претенциозные заголовки, что-то из лингвистики, что-то — связано непосредственно с искусством. Целое издание потрясающих, качественных снимков картин, настоящая выставка под обложкой. Библия. Несколько книг на незнакомом языке. В одном сборнике стихов Эндрю отыскал стопку чёрно-белых любительских снимков и очень удивился. Была ли это его семья? Его предки? Просто знакомые? Фотографии будущих знаменитостей? Там же Эндрю нашёл и несколько своих книг. Не все, конечно, хотя Генри каким-то образом был осведомлён и о том, что не присутствовало у него на полках. Перелистывать собственные книги, которые читал ещё совсем недавно мистер Сомерсет, было особым удовольствием. Как Эндрю и догадывался, на страницах он нашёл множество пометок грифельным карандашом: где-то вполсилы, чтобы не испортить бумагу, где-то — жирно и с нажимом, будто Генри торопился записать неожиданную блестящую мысль, и всё — знакомым, красивым, почти каллиграфическим почерком. Было приятно видеть и читать мысли Генри. Впечатления от посещения его комнаты напоминали что-то одно: либо поход в музей, либо погружение на дно Марианской впадины. Конечно, ни скелетов, ни даже осколков костей Эндрю там не нашёл. Комната даже мало напоминала жилую: если бы тут находился на каждой поверхности слой пыли и паутины, а кровать была бы застелена (кажется, чтобы не опоздать, из-за него, Эндрю, Генри тогда пришлось пропустить некоторые детали утреннего туалета), легко можно было подумать, что тут никто по ночам даже не спал. Лезть дальше, глубже, в ящики комода и внутрь содержимого письменного стола Эндрю уже не стал — это стало бы ужасной и постыднейшей ошибкой. Мало ли что он там мог найти… Ключ от ячейки в одном из хранилищ Лондона? Опасную бритву со следами засохшей крови? Словом, Генри имел странное свойство — не заполнять собой пространство. В его доме, в котором он жил наверняка уже много лет, не было ни единого предмета, говорившего об его индивидуальности, увлечениях и образе жизни. В самом доме просто не было Генри. Должно быть, — так решил себе это объяснить Эндрю, — дело в его голове… Она умещала в себе то, что другие люди вынуждены оставлять вокруг себя и неизменно терять это. Мозг Генри был фантастическим и самодостаточным — он ни в чём не нуждался. — Проходи. Мне нужно кое-что тебе показать, — повторил Генри. Да, ему было волнительно. Волнительно до того, что Эндрю начинал испытывать страх. О чём он вспомнил таком срочном, что не могло подождать день или два? Подойдя к столу, Генри на миг обернулся, наградив его короткой улыбкой. «Как бы я хотел, чтобы ты смог поделиться со мной хоть частью того спокойствия, каким ты обладаешь». Генри выдвинул ящик и наклонился над ним. Эндрю с тоской наблюдал за тем, что он делает, за натяжением его рубашки на спине, за складками на строгих чёрных брюках в самом их низу. «Я знаю, что если бы ты мог, ты бы сделал это для меня. Люди боятся тех, кто уверен в себе… Они не могут этого понять, каково это — не сомневаться в себе. Ведь и ты такой». Генри подходит к нему. На его руках — знакомая обложка, первое издание его последнего романа, ещё до того, как он стал популярным. Эндрю не удивлён: он почему-то догадывался, что всё так и будет. «Я бы хотел стать таким же, как ты», — успел он подумать, прежде чем Генри заговорил. — Я знаю, что ты скоро уедешь. Тебе сейчас кажется, что смысла нет возвращаться, но скоро так и случится. И я не могу обещать, встретимся ли мы вновь и встретимся ли вообще. Но я бы хотел, чтобы от меня тебе осталось хоть что-то. — Воспоминания? — Нет. — Он покачал головой. — Этого недостаточно. Возьми это. Там много моих комментариев от руки. Они предназначаются для тебя. Я всегда неосознанно всё посвящал тебе. Там есть кое-что… — Хорошо. Конечно. Эндрю хотел принять этот подарок. Но его рука легла на тяжёлую ладонь Генри. Тот не убрал её. Только обронил раз взгляд. От этого Эндрю стало не по себе: он шумно задышал и только сильнее, боясь себя, сжал эту ладонь. — А что тебе останется от меня? — спросил он. — Всё, что нужно, у меня уже есть. — О чём ты? Генри слабо улыбнулся. Он взял Эндрю за руку и прижал к виску: — Вот здесь… Потом он коснулся груди. — И здесь. Ладонь Эндрю лежала прямо у сердца. Генри и правда живой — как обычный человек, которого тоже можно задеть, которого можно ранить, если очень постараться. Который даже мог любить… Его сердце билось, и странное чувство поднималось из Эндрю. Это оказалась щемящая, острая боль. Её невозможно было ни с чем спутать. Это собственное одиночество. Какое счастье, что он не оставлен сейчас один на один со страхами и переживаниями. Как хорошо, что рядом кто-то есть… Эндрю замыкает свои объятия за спиной Генри и предательски долго тянется к нему, чтобы зарыться в чьё-то тепло с головой и утонуть в нём или сгореть — заживо. Эндрю хочет, чтобы он был рядом с ним. Эндрю не хочет его отпускать. Он пугается собственных желаний, потому что они вот-вот погубят его. Их обоих. Это не то, о чём Эндрю готов говорить. Это всегда было чем-то большим, чем просто желанием. Чем угодно, но только не им. Просьбой о помощи, криком ужаса, откровенным и обнажённым, потребностью в том, что слиться с кем-то, поглотить всю его жизнь, примерить на себя, а потом забрать — запечатлеть на бумаге… Это всё было нужно Эндрю. Просто он ещё не мог найти верных слов, чтобы озвучить их и увековечить в памяти. Не сейчас… Ведь он только что принял, быть может, одно из самых важных решений в жизни и сделал то, что давно хотел сделать. Над их головами не было крыши часовни. Ступени не рассыпались прямо под их ногами. Ветер не завывал снаружи и не просачивался сюда, в их собственные липкие внутренности, изнемогающие от тревоги. Рядом с Генри не было страшно. Особенно когда он держал его, вжимаясь своим телом в его, жадно и так… не похоже на него. Эндрю и не догадывался, что он действительно может быть таким. Генри насилу вытащил из его пальцев книгу. Они запутались. Эндрю тщетно хватался за обложку и не хотел её отпускать. Генри тянул на себя, и пальцы его путались в пальцах Эндрю. А Эндрю только и хотелось сказать: пожалуйста, не обращай внимания, только не останавливайся… Книга упала на стол — и там и осталась. Генри уронил Эндрю на кровать. Его губы скользко и быстро прошлись от правого уголка рта до выемки на ключицах. — Сними… — произнёс, тяжело дыша, Эндрю: он не сумел договорить. — Что? — Сними с меня очки. Дрожащими пальцами — те просто не попадали по дужке — Генри осторожно стянул его очки. Мир стал менее чётким, потеряв прежний контур, но всё таким же ясным оставалось главное лицо. Оно будто было вычерчено остро заточенным грифельным карандашом по пожелтевшей бумаге… Где-то пролегли тени — под его глазами, под изящно изогнутой линией губ, словно у какого-то смычкового музыкального инструмента, где-то — совсем бледный штрих: его волосы и ресницы, гладящие Эндрю по щеке. Эндрю почувствовал, когда их бёдра соприкоснулись. Будто острая судорога прошла по всему его телу, сдавив горло. И вдруг что-то другое, реальное и осязаемо, грубо схватило Эндрю и опрокинуло на спину. — Замри, — услышал он. Эндрю испугался этого приказа, но он не стал ничего делать. Он не видел, что делал Генри всё это время: его губы распухли, кажется, до кровоточащих трещин, которые он принёс с собой с холода, боль скрутила его в животе, и Эндрю рад был хотя бы небольшому отдыху. Только вот легче не становилось. Матрас тихо скрипнул позади него. Это был Генри. Эндрю инстинктивно потянулся к нему, пока не встретился взглядом с его глазами: жёсткими и предостерегающими. Он чуть не забыл, что лучше не двигаться сейчас, и уже начал корить себя за это. Эндрю одновременно и пугал, и нравился этот взгляд, тон его резко изменившегося голоса. И вот уже не страх, но смутное возбуждение и интерес овладевают последними крупицами разума Эндрю. Ему так хочется узнать, что будет дальше, как далеко они оба могут зайти в этот раз… Он даже не подозревал, что Генри умеет быть таким. Может, ему только казалось это… А, может, Генри просто умело скрывал и эту часть себя от него. Только для чего? Чтобы ещё больше удивить его? Чтобы узнать, можно ли ему доверять? — Раздевайся, — велел Генри. Тяжело сглотнув, Эндрю снял через голову джемпер. Так странно: его пальцы теперь стали похожи на пальцы Генри, такие же дрожащие, но не такие ловкие. — Ты волнуешься? Эндрю поднял голову. Он бы никогда в жизни не признался, но он отвечает ему: — Да… Генри снисходительно улыбается. Он берёт его за ремень брюк. Застёжка щёлкает, молния расходится в стороны; Генри резким рывком стягивает с него всё, что ещё осталось. — Ты хочешь, чтобы я это сделал? — Хочу, — хриплым шёпотом произнёс Эндрю. — Тогда в чём же дело? Эндрю и сам не знал, что с ним было не так. — Перевернись. Опять эти беглые, скользкие и неустойчивые поцелуи на спине, на плечах, на его щеке. Генри задумывается о чём-то и медлит. Эндрю ловит один его палец губами. Когда он видит глаза Генри, они уже пугающе далеко отсюда, и это только ещё больше распаляет его. — Скажи это, — говорит Генри. Его зубы вдруг сомкнулись на шее Эндрю. Тот только и смог удивлённо вздохнуть. — Скажи, — потребовал он. Как и всегда в такие минуты, Эндрю казалось, что он сходит с ума. Это невозможно было терпеть. Невозможно вынести близость сильного тела, невозможно быть и не быть в его объятиях, существовать рядом и не существовать. Эндрю нужно всё это. Подчиняться и не подчиняться в одно и то же время… — Пожалуйста, — просит Эндрю, — продолжай. Рука Генри добирается до его паха. Эндрю прячет горящее лицо в подушку и мучительно кусает её белый идеальный уголок, давя внутри себя всё и задыхаясь от слепой досады и духоты. Слёзы брызжут из глаз, когда Эндрю чувствует, как член Генри входит в него, жёстко припечатывая в матрас. Кровь на языке и привкус соли во рту — последнее, что он ещё может с трудом различить.

* * *

— Сколько времени? Я не вижу. Шорох слева от него. Простыня сползает на пол, когда Генри тянется, чтобы достать часы. — Полпервого. — Эндрю тихо вздыхает. — Дать тебе очки? Он на это только отмахнулся: — Нет, не надо... Я с ними всё равно ничего в темноте не вижу. Просто проследи за тем, чтобы их не раздавили. Генри вернулся на место и опустил голову на подушку: — Не спится? — Да, немного… — Может, тебе что-то ещё нужно? Конечности прилипли к матрасу. Эндрю не уверен был, что сейчас ему что-нибудь может понадобиться. Ни одна поза тела не казалась достаточно удобной или приемлемой. С открытыми глазами он лежал так же, как и с закрытыми, на спине. Стрелка часов за всё это время прошла свой круг уже как несколько раз; Эндрю не видел её, но чувствовал её движение. — Поговори со мной, — произнёс он наконец, немного помолчав. Это не было ни его честной просьбой, ни откровением. — Что ты хочешь узнать? Генри повернул к нему своё лицо. Эндрю подложил под голову руку и лёг на другой бок, подтянув к себе одеяло: становилось всё прохладнее. — Тебя. Он закрыл глаза. Кадык двинулся один раз под кожей, губы сжались и тут же стали такими же, как прежде. — Ты сперва должен пообещать мне кое-что. — Хорошо. Что же это? — С момента первого убийства… ты не писал ничего, ведь так? Эндрю отвёл от него взгляд: виновато, забывшись. — Да, не писал. Сначала у меня не было времени, а потом пропало и желание. Сейчас мне кажется, что я и вовсе никогда больше не смогу сложить хоть несколько строчек вместе… Без боязни, что всё это потом обратится катастрофой. — И ты никогда не узнаешь, сможешь или нет ты писать вновь без этой самой боязни. Тебе только кажется, что ты испытываешь страх. Дело в том, что… ты обязательно сделаешь это когда-то. Но, быть может, будет уже слишком поздно и ты упустишь столько возможностей и столько времени. — К чему ты клонишь? — Эндрю ещё не понимал. — Я хочу уговор. На каждое слово, что я скажу сейчас и потом, ты найдёшь два своих. Внутри у него всё оборвалось, что только смогло срастись — опять. Всё, что было так бережно собрано, разрушено вновь. Эндрю поверить не мог, что именно этот человек просит его об этом. Он не хочет, чтобы тот делал для него одолжение. Генри просто… хочет этого. Это что-то нужное ему, сродни крепкого кофе по утрам, вечернего приёма пищи, старательно застеленной и чистой постели — они только что с Генри всё испортили — или хорошей беседы в поздний час. Может, даже что-то более нужное, чем его рутина. — Ты согласен? Генри не торопил его — выждал долгую паузу. — Ладно, — согласился Эндрю. — Я постараюсь. Сделаю всё, что в моих силах… А сейчас расскажи мне что-нибудь. — С чего мне начать? — С самого начала. Тогда-то Эндрю и потерял счёт времени. Стрелка на его часах больше не двигалась. Голос Генри был ровным и спокойным: он не сбился со своего рассказа ни разу. Только Эндрю иногда перебивал его встречными вопросами, желая выпытать как можно больше деталей. Как хорошо, что детали всё ещё живы были в обширной и всеобъемлющей памяти Генри. Они оба будто стали сторонними наблюдателями чей-то сторонней жизни. И говорили — не о себе, о других. Ещё голос Генри укачивал, но Эндрю не мог позволить себе уснуть. Он хотел слушать. Их разговор закончился только в три часа ночи. Генри уже не мог не говорить: казалось, что не о чем. Хотя они оба догадывались — это было только началом. Тогда Эндрю — его левая щека на мятой белой наволочке, рука — под ней, — отважился сказать кое-что. Теперь он чувствовал: стоит только закрыть глаза, как он провалится в сон… — Кажется, я знаю, о чём я хочу писать, — вот то, что сказал Эндрю. Вот что он всё это время искал в нём.