Духом уст Своих

Генри рано утром ушёл в колледж, бесшумно, без лишней суеты. Когда Эндрю проснулся, дом уже опустел. Его поражала порой уверенность и даже доверчивость этого человека, но совсем не наивность — он что-то знал о нём, и даже больше, чем другие. Вторая мысль, безобразная и смутная, которая пришла ему на ум, была искажёна его фантазией. Он вспомнил башню во второй часовне, её осыпающиеся и дрожащие стены, порывы ветра, пробирающиеся под одежду, словно пальцы мертвеца. А ещё — застывшую белую маску на лице Генри, когда он зажёг свет. Эндрю уже не сомневался: это его он оттолкнул, испугавшись чего-то… Пугаться было нечего. Сделав кофе, — последний в этом доме, как пообещал себе Эндрю, — он опять потянулся к картине, принесённой из часовни. Но прежде он обязательно обернул её и осторожно поднял, рассматривая на свет. Неровная поверхность от самых густых мазков отливала золотом. Эндрю перевернул полотно. Что-то вдруг зацепило его взгляд. Само вставленное в рамку полотно шевелилось и словно бы сдвигалось при резких движениях. Можно снять рамку и достать картину, понял он. Эндрю положил миниатюру на стол, склонился над ней и ногтями подцепил кончик. Тот начал постепенно отходить. Эндрю оказался прав: задняя сторона картины была частью рамки, между полотном и ней оставалось немного места. Прямо ему на руки, когда он закончил, вывалился сложенный квадратик бумаги. - Так и знал! Эндрю сам вздрогнул от того, что у него вырвалось. Он чуть не уронил на себя кружку с кофе. Теперь эта картина его мало интересовала. Он развернул бумагу и сглотнул слюну, пробежавшись глазами по первым нескольким строкам. Его подозрения были всё это время неспроста. На листке кто-то распечатал скан, хранившийся только у Эндрю. И это был уже другой его рассказ. Эндрю читает первый абзац. Второй. Последнее предложение он дочитывает уже с широко раскрытыми глазами и ужасом, пробуждающимся где-то внутри. В последнее время Эндрю и так переживает слишком много, и этот листок окончательно доводит его. Этот рассказ не предназначался ни для одного читателя. Никто не должен был о нём знать. Даже Эндрю — ему иногда было за него стыдно. Теперь же подражатель добрался и до этого… до того, что он всегда так тщательно скрывал. Ну конечно. А что он ещё думал? Что подражатель оставит его в покое? Когда первое впечатление прошло, Эндрю пообещал себе с яростью, которую трудно было скрыть: «Я найду то дорогое, что у тебя есть, и навсегда заберу у тебя это». Даже Иисус, который теперь смеялся над ним из-под опущенных век с миниатюрного полотна, казался теперь к месту. Эндрю не хотел говорить об этом Генри. По крайней мере, пока. Оправившись от шока, он завернул картину в бумажный пакет и поехал в участок — на экспертизу. Результаты его не обрадовали. Эндрю хорошо помнил, в каком месте картины касался Генри. Такие отпечатки, двух его пальцев, и правда нашли. На это внимание никто не обратил. Помимо них, на задней поверхности картины в обилии обнаружили и другие пальцы. Они в точности совпали с отпечатками Эндрю, который полотно голыми руками не трогал — только в перчатках или обернув их сперва тканью. Эти следы были самыми свежими. Другие, старые, были доступны фрагментарно. Вряд ли они остались от подражателя. Скорее, от владельца картины или других людей. Эндрю-то надеялся, что он наконец решит дать ему хотя бы один знак… На деле были лишь одни загадки. Эндрю также принёс и вытащенный из-за рамки листок. «Тут две ваших пальца на заднем обороте, - сказали ему. - Тут и тут. И больше ничего. Обращайтесь с уликами поосторожнее, пожалуйста, в следующий раз». Эндрю показали два его чётких отпечатка, которых он никогда не оставлял. Вечером о своих мыслях он рассказал Генри. Тот только мог пожимать плечами. Нет, Эндрю не сумасшедший, у него нет расстройства личности или амнезии. «Может, это значит, что у подражателя есть ваши отпечатки?» Эндрю с ужасом вперился в него: «Да вы шутите. Лучше назовите то, чего у него нет». Позже выяснилось, что возле последнего места преступления поймали ещё одного подозреваемого. Мужчина средних лет, подходивший внешне под описание Лоры Хорн, подозрительно долго болтался возле той самой мусорки, в то время как наряд вместе с экспертами изучали округу на предмет наличия следов. Его арестовали, потому что подозреваемый и двух слов вместе связать не мог. Как оказалось, он плохо слышал: его аппарат остался дома, поэтому допрашивать его пришлось наклонившись прямо к уху. Были взяты отпечатки, проведены несколько тестов на всякий случай. Эндрю и Генри вызвали участок, чтобы изучить показания. Эндрю Лэшеру уже было всё равно: он знал, что этот несчастный — обычный любопытный, по глупому стечению обстоятельств попавший не в то место и не в то время. Им пришлось подождать результатов тестов. В это время Эндрю просматривал запись допроса, скучал. Генри нашёл себе другое занятие. Доктор Лю, специалист в области психодиагностики, заметил, что мужчина, который почти всегда сопровождает Лэшера, заинтересовался теми видами анализа и составления психологического портрета преступников, которыми они здесь пользовались. Доктору Лю тоже было скучно. Он не мог отказать себе в удовольствие продемонстрировать свои навыки и новейшие наработки в этой области. «Хотите пройти какой-нибудь из наших тестов?» Эндрю внимательно наблюдал за ними, отрываясь от записи допроса. Как ни странно, Генри согласился: на его губах играла полуулыбка, глаза блестели, возле них — довольная складочка морщин, которая появлялась только тогда, когда он смотрел так. «Выбирайте. Может, хотите узнать ваш уровень интеллекта? Он не займёт больше получаса, вы как раз дождётесь заключения. Программа сразу всё подсчитает и покажет ваш результат. Он не конечный, конечно, возможно колебание в несколько баллов в обе стороны…» Генри углубился в изучение логических задачек. Какие-то вычисления, подставление похожих фигур — Эндрю всё это видел краем глаза. Их оставили наедине. Запись уже давно закончилась, Эндрю встал рядом со столом Генри: ему тоже было интересно, что покажет тест. Хотя ещё интереснее было оценить не его уровень интеллектуального развития, то есть вещь достаточно размытую, не значащую ровным счётом ничего, но все его умственные способности, объём той информации, что существовал у Генри в голове. Эндрю слишком часто казалось, что он знает слишком много. Если не всё. Физик, математик… Даже химия и биология были ему доступны. Каким-то образом у него были глубокие познания в мировой литературе, более обширные — в истории. Генри немного знал латынь, заявлял, что раньше отлично справлялся с англосаксонским. С человеком такого ума, Эндрю мог поклясться, он ещё не встречался. Компьютер задумался, когда Генри покончил с последним заданием. Дальше нужно было ввести свои данные, дату рождения, фамилию и имя, пол. Это было странно, но Генри вместо информации о себе вписал что-то другое: скорее всего, просто выдумал. - Сто пятьдесят три? - Это вы меня спрашиваете? У Эндрю дар речи пропал: - Я не думал, что такое вообще… возможно. Я поздравляю вас. - Думаете, есть с чем? - Генри развернул к нему своё лицо. Вошёл доктор Лю с бумажным пакетом. - Вы уже закончили? Ого! Я поздравляю вас! Довольно… гм… высокий результат. Из ста шестидесяти возможных. - Ваш тест составлен на основе классического сборного теста Айзенка. - Точно так. Это не был вопрос — утверждение. - Хотите я добью результат до ста шестидесяти баллов? - Генри повернулся не к доктору Лю, но к Эндрю: мнение первого его не волновало. - Это легко. - Что вы подразумеваете под словом «легко»? Мне, например, кажется, что задания с… Но доктора Лю никто не слушал. - Могу научить вас, - обратился Генри к Эндрю снова. - Это правда несложно. Кое-какие задания я, видимо, упустил, но это легко можно поправить. Они все похожи. Когда много решаешь их, легко заметить общее и прийти к единственно верному ответу… Любой тест можно подделать. Даже этот. Эти слова ещё долго звучали у Эндрю эхом. Сто пятьдесят три. Хотите, я научу вас? Он снова разворачивает листок, найденный в картине. Все переворачивается внутри у Эндрю :он не хочет читать, он сопротивляется всеми силами. Но он заставляет себя сделать это. «Не смотри на меня своими святыми глазами. Твой светлый лик выжигает мою роговицу. Не рань меня ещё больше, чем ты это уже сделал. Ты ведь умеешь не только причинять боль, я знаю: Бог слеп, а ты наказан за мои грехи, грехи перед тобой, но ты всё ещё милостив, ты готов страдать. Я вижу лицо Иисуса Христа, когда смотрю на тебя. Я разгадал твою тайну. Твои святые глаза, твоя острота, твоя непокорённая угловатость в каждом суставе, — всё это выдаёт твою божественную природу за свою. Я видел тебя каждую ночь, прежде чем заснуть, а повторял образ твой, словно молитву, спускаясь от копны твоих волос, рассыпанных по плечам, словно звёзды, в избытке, вот только ты об этом уже не узнаешь. И тогда я уверовал в тебя, я уверовал в рождение настоящего Бога, имя которому — твоё. Ты уже влил в меня кровь свою, раздвинул губы и дал попробовать твой кислый вкус, так дай же теперь отведать плоть твою: губы твои, руки и то, что ты только захочешь делать со мной… Я готов поклясться, что буду верен тебе, приложив руку к твоей груди, и моё слово станет истиной, а твоё — превратится в стон. Так возьми же меня, забери то, что по праву принадлежит тебе и в твоей власти отныне…»