Я не проиграю

      Его ладони, казалось, обжигали её тело, и она дрожала, сидя на нём. Вакатоши целовал её медленно, влажно — донельзя пошло — но Азуми было плевать на приличия. Её по-детски припухлые щёки раскраснелись, а очки, мешавшие поцелую, были судорожно положены на какую-то твёрдую поверхность, которую Мурата отыскала наощупь.       Это нельзя было назвать любовью. Сейчас, задыхаясь от волнения, она чувствовала, как он уже перестаёт себя контролировать от подрагивающих на его плечах пальцах, от её прерванного дыхания, опаляющего своим жаром шею, и Азуми терялась в этих ощущениях. Она растворялась в его объятиях, в его хаотичных поглаживаниях, в которых читалась неумелость — и это её радовало.       Ей было приятно, что он познаёт это с ней. Слова, казавшиеся раньше неприличными и недосягаемыми, были готовы сорваться с её губ. Она немного отодвинулась от него, не прерывая зрительного контакта: зрачки его глаз были расширены, а дыхание сбито, хоть он и отличался особой выносливостью. Вакатоши был сосредоточен и не отпускал её талии, подталкивая рукой Азуми к себе, чтобы вновь почувствовать её небольшое тело рядом с собой.       Азуми не была похожа на тех моделей, чьи фото обыкновенно помещают на обложки журналов, валяющихся у него под кроватью, и Вакатоши даже сейчас, глядя на неё затуманенными от возбуждения глазами, понимал это. Но ему было, пожалуй, всё равно. Она не смотрела на него томным, соблазняющим взглядом, не ёрзала у него на коленях и не предлагала себя откровенно. Доверчиво, как ребёнок, она прижималась к нему, словно не чувствуя никакой опасности, смотрела на него с обожанием, каким всегда его умиляла и улыбалась тепло и нежно, совсем как в школе.       Он дышал тяжело и рвано, прижимая её ближе к паху, словно инстинктивно давая почувствовать своё возбуждение. Азуми буквально упала грудью на его торс, и также опаляла его своим быстрым дыханием, почти всхлипывая. Концентрация похоти и мелких вспышек удовольствия была совсем на пределе, когда он вдруг немного отодвинул её. — Нам надо остановиться, — сказал Вакатоши спокойным и ровным тоном, будто это не он сейчас вжимался своим пахом в её промежность. — П-п-п-почему? — Азуми проблеяла свой вопрос почти обиженно. — Потому что потом я не остановлюсь.       И Азуми, в восторге от его слов, которые наверняка она ранее находила в тех смущающих книгах, от которых появлялся румянец на щеках, только прижалась к нему теснее. Те слова, которые казались пошлыми в бульварных романах, экзальтированно воспринимаются в действительности. — Не останавливайся, — Азуми легко поглаживала ладонью по его щеке, нежно чмокая в губы, — я люблю тебя, Вакатоши-кун.       Он не стал отвечать на её признание ответным, а только набросился на её губы с остервенелыми и неумелыми поцелуями, без толики нежности и ласки. Руками он перебирал полы её хлопковой кофточки, стараясь быстрее снять. Вакатоши смотрел на неё жадным взглядом, ощущая, как сильно учащено её сердцебиение.       Азуми только отрывисто всхлипывала от его действий, прижимаясь к нему ближе. Вакатоши встал вместе с ней, чувствуя, как дрожит её оголённый живот от перевозбуждения и холода. Он аккуратно положил её на кровать, покусывая шею и пытаясь расстегнуть застёжку бюстгалтера, которая никак не поддавалась его неумелым махинациям.       Мурата с улыбкой, чуть поднялась над нависающим над ней парнем, и, быстро поцеловав в нос, справилась с нехитрыми движениями с крючками, легла обратно на его кровать, утягивая его вниз и попутно пытаясь стянуть с него футболку.       Дальше для них будто не существовало ничего — ни ветер, завывающий с улицы, ни внезапно начавшийся дождь -никак не могли их прервать. Были только они — он и она.       Вакатоши осторожно коснулся рукой промежности Мураты и, пытаясь подарить наслаждение, круговыми движениями аккуратно двигал пальцами, чувствуя вязкость выделений на подушечках. Он знал о прелюдиях только в теории и не хотел, чтобы она заметила, что его сексуальный опыт ограничивался просмотром порно и мастурбацией. Вакатоши был лучшим даже в том, где теория гораздо превосходила практику, и Азуми сжалась под его пальцами, чувствуя, как близка к пику, лишь хныча томное «пожалуйста».       Ей было стыдно от осознания того, что она проделывает с парнем, с которым знакома меньше года, о котором почти ничего не знает из-за его немногословности, но вместе с тем она понимала, что только с ним она может быть такой — порочной, доступной, всхлипывая мольбы о большем.       Ушиджима не стал доводить её до оргазма, с хлюпанием вытаскивая пальцы в смазке, небрежно вытирая её о свои брюки, на которых уже была расстёгнута ширинка. Вакатоши влажно поцеловал её рот перед тем, как нащупать где-то в прикроватной тумбочке блестящий квадратик презерватива.       Блестящие глаза девушки, находящейся под ним, заставили его судорожно быстро снять штаны и одним движением разорвать упаковку контрацептива, шелест которой смущал не только её, но и его самого.       Оба они не говорили ни слова.       Вакатоши медленно стал погружаться в неё, аккуратно, почти невесомо поглаживая одной рукой по руке, а другой упираясь в мягкость прогнувшегося под их весом матраца. Азуми нервничала не меньше его. Она, закрыв глаза, предавалась странному ощущению заполненности и духовного единения с тем, кто был ей по-настоящему дорог. Она действительно любила его и то ощущение слияния с его телом, дарящим ей новизну чувств, в её глазах делали его абсолютно совершенным. Азуми восторгалась им и упивалась тем, что он — её Вакатоши, пусть только сейчас, когда они занимаются сексом, и он кажется беззащитным, откровенно трогательным, что у неё на глазах начали проступать слёзы счастья. — Больно? — Вакатоши остановился, удерживая своё крепкое тело на ней, — мне прекратить?       И эта его тревога за её состояние заставили Мурату улыбнуться. — Нет, просто я счастлива, Вакатоши, — он продолжил двигаться в ней, вызывая неожиданный вздох, — не останавливайся!       Она ласково притянула его к себе так, что его торс касался её обнажённой груди, и бережно стряхнула пот с его лба. Ушиджима, погрузившись в неё полностью, тоже судорожно вздохнул, вызывая из её груди протяжный стон.       Вакатоши, немного привыкнув к ощущениям, сделал пробный толчок, чувствуя, как Азуми сжимает его внутри. Обволакивающая душу пустота вместе с сексуальным удовлетворением давали ему почувствовать себя неодиноким, когда тот, кто любит тебя, отдаётся, не требуя ничего взамен. И это одухотворяло, придавало уверенности и сил, когда он смотрел на её покрасневшие щёки и подрагивающие ресницы, слушая грудные стоны и ловя губами восторженные всхлипы.       Он полюбил эти моменты, по-настоящему полюбил. Командный дух волейбола, его отточенные навыки и колоссальные способности не давали ему столько удовлетворения, сколько это небольшое тело под ним, которое находилось полностью в его власти. Вакатоши любил контролировать — себя, игру, поведение других, но контроль над тем, кто отдаётся тебе по своему согласию, а не из-за твоего авторитета или ощущаемой властности, и это превозносило отношения с ней в его глазах выше волейбола, выше любых других удовольствий, которые он получал ранее.       С этими мыслями он рвано двигался в ней, не сохраняя ни амплитуды, ни ритма, чем заставлял её забыться, сконцентрироваться на ощущениях.       Оргазм накрыл её внезапно, когда Вакатоши совершил наиболее плавный и глубокий толчок, заставляя вскрикнуть и в забытье повторять его имя распухшими от поцелуев и укусов губами. Ушиджима кончил вслед за ней, наваливаясь и не выходя из её тела. Пошлые звуки хлюпания разносились по комнате в те моменты, когда их синхронно учащённое дыхание не раздавалось в тишине. — Люблю, люблю тебя, Вакатоши-кун, — Азуми покрывала его лицо быстрыми поцелуями, слизывая губами пот и чувствуя жар щёк.       Он только чмокнул её в лоб и, вставая с неё, перевернулся на бок и стянул презерватив, бросив его куда-то на пол. Рассматривая черты её лица, никогда не казавшиеся ему такими красивыми, он понял, что значит «люблю». Не то «люблю», что выдыхала она под ним, не то, что она говорила ему ранее и, конечно, не то, что он видел в кино или прочитывал в книгах школьной программы — нет. Это было другое, одновременно сильное и хрупкое чувство, только зреющее в нём и его сердце, где ранее не было места ни ей, ни её любви.       Вакатоши немного нахмурил брови, понимая масштаб своей ответственности — за неё, за свои чувства и за свою карьеру, которой, вероятно, пришлось бы жертвовать ради любви, которой обыкновенно посвящают баллады и песни. Он был излишне продуманным и серьёзным, чтобы не думать о таких вещах. И только она любила, нежно, чисто, искренне, нисколько не задумываясь о том, что будет с его карьерой, с ними обоими, будто прикидывая, насколько это неточно и нецелесообразно. — Вакатоши, что такое? — вглядываясь в его лицо серьёзным взглядом, она взволнованно поджала губы, — я тебя чем-то расстроила?       Не услышав ответа, она неловко развернулась, чувствуя, как по щеке стекает слеза, и начала одеваться, пытаясь обеими руками прикрыть наготу. — Не уходи, Азуми-чан, — он схватил её за руку, приподнявшись на локте, — пожалуйста.       Ей не оставалось ничего другого, как откликнуться на его просьбу согласием, дрожа в приглашённых им объятиях.       Он нежно другой рукой перебирал её волосы, целуя в лоб и шепча на ухо тихое «люблю», чем заставил её сильнее прижаться к своему телу и принимать поглаживая холодных подушечек пальцев.       Они любили и были любимы, а остальное — планы, будущее и цели, что были на повестке дня — было сейчас неважно.