Шёпот прошедших лет

Полупустой судебный зал был совсем небольшим и содержал в себе представителей юридических лиц и некоторых физических, тех, кто близко относился к решаемому делу. Зал был ничем не примечателен и лишь тот большой человек, что сидел за столом с выделяемой табличкой «судья» вызывал одновременно и уважение и страх. Дело проводилось вследствие поданного Шеннон иска против Алана, который в свою очередь не скупился и нанял себе опытного и в свою очередь продажного адвоката, никто в этом не сомневался после. Вот только даже тот не смог пойти против профессиональной экспертизы, доказавшей, что именно Алана отпечатки оказались на выброшенном неподалёку от ангара контейнера с горючим. Когда спустя неделю женщина впервые увидела этого мерзавца, она собственноручно захотела совершить над ним расправу, но понимала, что это будет слишком быстро для того, чтобы тот испытал хоть какое-либо сожаление или ту боль, которая все равно была бы несравнима с той, которую он причинил. Всю неделю близкие Шеннон люди помогали ей собирать ее жизнь буквально по крупицам, старались восстановить то, что ещё можно было и навсегда прощались с тем, избавлялись от того, что уже нельзя было спасти. Неподалёку от домов они возвели небольшой стенд со всеми именами лошадей, которые стали жертвами сильного пожара. Эти одиннадцать имён, в числе которых было имя и ее любимого друга стали причиной великой скорби, вокруг них были разложены множественные красивые венки из цветов и коротенькие надписи, несущие в себе пожелания спокойного сна и существования где-то вне жизни. — Но хочу заметить, что очень глупо было бы выбрасывать канистру рядом с ангаром, не думаете ли вы, ваша честь, что проще было бы бросить ее в костёр, чтобы избавиться от улики? — предположил адвокат, а затем, промолчав некоторое время, продолжил: — Следовательно, мы не может до конца утверждать, что Алан Стоун является поджигателем, — все то время, что мужчина говорил, его руки жили будто бы своей жизнью, он жестикулировал ими быстро и слаженно, чем в какой-то степени прибавлял себе особой харизмы и доверия. Однако Шеннон все равно с неким презрением во взгляде смотрела на него, терпеливо выслушивая. Она не допускала ни единой мысли о невиновности Алана, для неё словно была очевидна его прямая причастность к происшествию. И ее раздражало то, что адвокаты, рвя глотки, могли защищать своего клиента, будучи зная о его виновности. — И что вы этим хотите сказать? Что его могли подставить? — усмехнулась миссис Салливан, адвокат со стороны Шеннон. — Именно. — Но в этом нет смысла. У кого были мотивы поджигать дом хозяйки ранчо? — Тогда какие мотивы были у подсудимого делать это? В какой-то момент мистер Браун просто устал выслушивать все предположения и общую дискуссию адвокатов двух сторон, он не желал искать догадки, он хотел найти виновного и закрыть это дело. — Мистер Стоун, — проговорил судья серьёзным и призывающим к подчинению голосу, говорил немного протяжно и будто бы смакуя каждое слово, обдумывая его, пробуя на вкус, — скажите мне, каким было основание для вашего подозрения? Почему вы сидите здесь, сейчас, в качестве подозреваемого лица? — А разве это не ясно, сэр? Меня обвиняют в поджоге. Почему так? Потому что мои отпечатки пальцев нашли на каком-то чертовом контейнере с следами горючего. Были у меня мотивы? Думаю, нет, но после расследование вы мне вряд ли поверите, ваша честь, — усмехнулся мужчина так, будто он был на каком-то дурацком и смешном шоу. Мистер Браун был конструктивен и сдержан, хотя ему не сильно приходилось по вкусу нервное поведение мужчины, который из-за своей неусидчивости, словно уже был готов подорваться с места в любой момент. — Мистер Алан, я не верю здесь никому, кроме судебного эксперта. И не имею на это право, пока дело окончательно не завершится. Учтите, я здесь пока что нейтральная сторона и никого в приоритет не выставляю, поэтому всем будет легче, если каждый будет говорить ровно то, что он знает. Так что говорите, что знаете, и не беспокойтесь, если вам нечего скрывать. И так вернёмся к тому, почему же ваши отпечатки пальцев были найдены на баке с бензином? Алан мимолетно глянул на своего адвоката, который смотрела на него в ожидании, однако взглядом тот словно давал своё согласие на то, чтобы мужчина начал говорить. — Потому что я нашёл его возле конюшни, когда здание уже горело, а когда увидел как подъезжает машина, выбросил канистру подальше от себя, потому что тогда меня бы точно посадили. — Мари, — обратился судья к девушке-эксперту, — были ли там ещё чьи-то отпечатки? — Нет, Сэр. — Ваша честь, можно? — мужчина кивнул, после чего адвокат Алана начал говорить: — А что если виновный работал в перчатках? Тогда можно было бы не беспокоиться по поводу улик и сжигать канистру было бы не обязательно. Тем более, у моего клиента не было никакого определенного резона поджигать здание, он со своей женой решил отдохнуть за городом и, на сколько мне известно, только миссис Стоун была там раньше. При упоминании жены Алана, Шеннон невольно затаила дыхание. Она не видела Хейден неделю, та стала для неё навязчивой мыслью в голове, очень частой за последнее время. — Ну насчёт резона мы ещё посмотрим. Пригласите, пожалуйста, мисс Джудит. Спустя недолгое время в зале появилась та, кого Шеннон не ожидала увидеть. Вошла Чарли и направилась к стойке очевидцев. Она стала причиной неприятного волнения в сердце женщины, та не знала как Чарли могла относиться к этому делу, однако подозревала, что та так просто, без видимых оснований не могла явиться. — Мисс Джудит, вы сами вызвались дать показания нашему следователю и, скажу честно, они были довольно смелыми, — мистер Браун почувствуй потребность поправить у себя что-то на столе, будто от этого время пойдёт быстрее. Женщина постаралась прочистить горло. Она просидела в зале ожидания около часа, поэтому сейчас для неё было немного волнительно и страшно начинать говорить. — Да. Дело в том, что… — женщина даже опустила голову. Очевидно, что ей было неприятно даже думать о том, о чем ей сейчас надо было рассказать не только судье, но и всем в зале присутствующим, даже тем не многим, —…я, возможно, стала…тоже причастна к тому поджогу, — в зале орудовала полная тишина, никто не говорил, не потому что ее слова были неожиданностью, по крайней мере не для всех, нет, здесь раскрывались дела большего характера, просто судья давал возможность женщине подумать и решиться рассказать все то, о чем она знала. Однако та будто бы ждала какого-то сигнала для того, чтобы продолжить. — И что же вас подтолкнуло к подобному решению? — Этим же днём я сказала Алану про то, что его жена изменяет ему, — Шеннон шокировано и с широко раскрытыми глазами, хмуря брови, посмотрела на Чарли, которая определённо почувствовала этот взгляд, но не подала виду, не посмотрела в ответ. — И каким же образом конюшня и дом мисс Дэвис связаны со всем этим? Чарли отчаянно усмехнулась. — А то, что изменяла она ему с мисс Дэвис. Вот теперь даже судья, кажется, слегка опешил, хотя по нему это едва ли было заметно. А Шеннон только сейчас узнала о том, что Алан знал обо всем. И ее пугала мысль о том, что после всего этого Хейден, возможно, ещё жила с ним, хотя она не могла быть в этом полностью уверенной, — это все, что я знаю. Просто я подумала, что это могло послужить причиной некого, не знаю, возможно, возмездия. Понимаете, Алан он…такой человек, что нельзя предугадать его следующие действия. Но возможно я и ошибаюсь… Теперь Чарли чувствовал огромную вину за то, что рассказала тогда все Алану. Женщина надеялась на то, что не он устроил пожар, иначе она до конца своей жизни будет винить себя в многочисленных жертвах. Она хотела мести, да, хотела того, чтобы Шеннон испытала на себе ее боль, но не такой ценой. Впрочем это было все, что она хотела сказать, поэтому Чарли удалилась из зала, конечно, предварительно спросив разрешения у судьи. — Хорошо. Итак, что вы скажите на это, мисс Дэвис? Мужчина смотрел исподлобья, он был похож на загнанного и пытаемого зверя, у которого просто не было выхода. — Это так, Чарли говорит правду. Но я не знала о том, что Алану обо всем было известно. Мы были на гонках, когда… — женщине было неудобно говорить об этом, просто потому что это что-то личное и распространяться о том, с кем она спала было в ее представление немного аморально, —…Чарли узнала, что я сплю с Хейден. Видимо, сразу после этого она сказала обо всем Алану. — Хорошо. Будте добры, — он обратился к сотруднику, приглашающему очевидцев в зал, — пригласите сюда, пожалуйста, миссис Стоун. Шеннон замерла. Для неё все происходящее далее стало будто бы в медленной вариации. Все звуки, даже самые тихие шорохи, стали словно бить по ее ушным перепонкам. Лавандовых запах безнадёжно окутал легкие женщины, пробрался так глубоко, что дышать, казалось, стало невозможно. Сердце Шеннон бешено забилось в груди, но и в то же время, будто бы замерло, она боялась поднять голову и увидеть того человека, которого любила и любит больше своей жизни, но собственноручно прогнала от себя. Однако Хейден восприняла ее отказ даже поднимать глаза как знак презрения и ненависти, и поэтому не смотрела тоже, было тяжело и больно видеть Шеннон впервые. Вроде бы, прошла всего лишь одна неделя, но она была хуже тех многих лет, когда они не видели друг друга. У Хейден появилось дикое и настойчивое желание побыстрее закончить с этим и просто скрыться от всех глаз, даже от тех, которые и не желали смотреть на неё больше. — Скажите, миссис Стоун, что вы думаете, мог бы ваш муж быть инициатором произошедшего? Было заметно тушевание и полное замешательство женщины, и она действительно не знала, что должна была говорить, но, вероятно, то, что думает. — Я…я не знаю. Я действительно не знаю. Мужчина понял, что таким образом он ничего не сможет добиться. Судья тяжело вздохнул и слегка вытянул руки вперёд, скрепляя пальцы между собой. — Хорошо. Расскажите то, что вы знаете. — Мы просто были на скачках, стояли на трибунах, когда стал заметен дым. Потом мы с ЭмДжеем, мои другом, сразу приехали на ранчо, вслед за Шеннон и Сэмом. — Где все это время был ваш муж? — Изначально со мной, но…я не помню, куда он пропал потом. Мы болели за Чарли и я…не обратила внимание на то, когда и куда он ушёл. Я вспомнила об Алане только, когда увидела его с Сэмом. Тот обвинял Алана. — То есть он покинул гонки раньше? — Возможно. Я не обратила внимание. — Я не могу понять одного, когда он был с вами на гонках, мистер Стоун уже знал о ваших с мисс Дэвис связи? Хейден застыла. Для неё было ужасающей новостью то, что Алан все знал о них с Шеннон. И, кажется, судья уловил ее оторопь и непонимание, которые просто застыли на ее лице, словно оцепеневшее вовсе. — Вы были не в курсе того, что он знал? — Хейден опустила голову, отрицательно помотав головой, — то есть…он вёл себя как обычно? — они говорили об Алане так, будто его не было в зале вовсе, будто он ничего не слышал. — Да…как обычно…— едва слышимо произнесла Хейден последую фразу, — я шла от машины, когда встретила Алана и мы сразу направились на трибуны. — Мистер Стоун, почему вы промолчали? — Я не хотел поднимать скандал там. Мужчина был раздражён, его трясло, желваки ходили ходуном, а на шее билась нервная, сильно заметная жилка. В правдивости его слов судья сомневался все больше и больше. — Через сколько минут от начала скачек начался пожар? — Экспертиза подтвердила, что от пяти до десяти минут, — ответила Мари. — Мистер Алан, мне интересна та причина, по которой вы вдруг оказались на ранчо Дэвис, когда должны были быть на мероприятии. И по словам очевидцев вы были. Вот только, что вас заставило вернуться? Дом хозяйки был подожжен, при том что вы знали о ее связи с вашей же женой, а после и ваши отпечатки оказались на баке с горючим, — судья испытывающе смотрел на Алана, так, что даже у Хейден и Шеннон, и остальных прошёлся холод по всему телу. Мужчину всего трясло, он был весь красный, едва сдерживался и постоянно нервно тряс левой ногой, будто ему не было спокойствия. — Да. Это я поджег, — внезапного процедил он, зло, с сильнейшей ненавистью в глазах, — Этот чертов дом и конюшню поджог я. Потому что я ненавижу это место. Ненавижу эту сучку, которая спала с моей женой за моей спиной. А ты, Хейден, — он посмотрела на женщину, смотревшую на него с непониманием и жалостью, — ты просто не справишься без меня, ты ничтожество, просто пыль, которую сдует любой сквозняк. — Довольно, — поднял руку мистер Браун, — уведите мистера Алана. Суд удаляется для рассмотрения дела. Шеннон вышла в зал ожидания с задумчивым видом. Ну вот, сейчас решится дальнейшая судьба Алана, и женщина надеялась, что ближайший десяток своих дней рождения он будет отмечать за решёткой. Она и не ожидала, что все пройдёт именно так, мужчина признался сам, так грубо оскорбив и ее и Хейден, за которую Шеннон хотелось разорвать ему глотку, однако даже не смотря на все глубокие чувства по отношению к брюнетке, болезненные воспоминания связанные с ее мужем все равно одолевали женщину. Боль, которую, казалось, она не готова да и не способна была переносить. Шеннон поняла, что ей даже не особо понадобился адвокат, все играло против Алана, дело было только во времени. Когда Шеннон вошла обратно в судебный зал, только тогда она впервые окинула Хейден таким долгим взглядом. Та выглядела так прекрасно и утонченно: эта белая белоснежная, идеально накрахмаленная блузка с двумя расстегнутыми, дразнящими пуговицами у самой горловины и чёрная, строгая юбка, которая плотно обтягивала стройные бёдра, она подчёркивала хрупкий и изящный стан женщины. Хейден казалась ей ангелом, таким родным и желанным, но приносящим огромную боль. Ее отвлёк только низких голом мистера Брауна: — Итак… — мистер Браун внимательно глянул на присутствующих сквозь низ своих очков, а потом по обычаю скрестил между собой пальцы на руках, — мистер Стоун, за умышленное уничтожение чужого имущества, а также частичное сокрытие правды от судебного пристава на вас накладывается принудительные работы сроком в четыре года. Шеннон возмущённо и в знак протеста подорвалась с места, не собираясь соглашаться с решением судьи. Она не понимала, почему так, почему решение мистера Брауна было таким неоправданным и несправедливым. Алан заслужил большего, но никак не четыре года исправительных работ. — Мистер Браун, как же так? — отчаянно воскликнула женщина, когда все взгляды, до этого остававшиеся на подсудимом, резко переметнулись не светловолосую, — погибло одиннадцать лошадей, три сгоревших здания и один пострадавший человек, а вы назначаете ему всего лишь исправительные работы? — она засмеялась, вскинув руками, — что прикажите? Работы по благоустройству города? Собирание мусора в окрестностях? За поджог с большим числом жертв. — Мисс Дэвис. Это уже мне решать, какие исправительные работы будет посещать мистер Стоун. Я понимаю ваше огорчение, — ни черта вы не понимаете, — мне очень жаль, что вы потеряли так много, но местью нельзя отвечать на месть, а лошади в нашей ситуации играют роль имущества, поэтому я и начисляю срок исходя из того, какая часть имущества была уничтожена. К тому же, мистер Стоун будет обязан вернуть вам всю сумму за нанесённый ущерб. Судья был непоколебим, его голос был строг и говорил о всей нетерпимости мистера Брауна к каким-то претензиям, когда его решение окончательно уже было принято. Заседание закончилось. И Шеннон чувствуя не то проигрыш, не то жалкую победу медленно направилась к выходу из здания. Да, Алана осудили, как она того и хотела, но исправительные работы, по ее мнению, были ничем, они едва ли могли называться наказанием. И этот факт огорчал ее. Ее даже не радовала та мысль, что Алан должен будет вернуть ей всю сумму за принесённый ущерб. Задумчиво шагая по коридорам здания, прямо к выходу, женщина не замечала прочих работников, которые попадались на ее пути, она не замечала ничего. В как-то момент голос, заставивший ее сердце дрогнуть, окликнул ее: — Шеннон, постой, — та не поворачивалась. Остановившись и стоя спиной, боясь повернуться и встретиться с зелёными глазами, она ожидала дальнейших действий брюнетки, — я… — Хейден ругала себя за то, что сейчас не могла выговорит то, что ранее хотела. Она долго решалась, чтобы окликнуть светловолосую, и поняла, что если не сделает этого, та просто уйдёт, а Хейден боялась, что Шеннон может уйти навсегда. И сейчас своя же нерешительность ещё больше путала женщину и заставляла ее тушеваться и ещё больше мешкаться. — Хейден, прошу… — начала за неё Шеннон, —…не надо. Просто не говори ничего. Невероятно…— она улыбнулась, огорчённо, вынужденно, чувствуя как плотный ком в горле мешает ей говорить, — они даже не считают лошадей живыми существами. Как он сказал? Всего лишь имущество. Но они не имущество, Хейден. Они были моей семьей, моими друзьями, пусть и с копытами и не умеющие говорить, но они были частью меня, и они все мертвы, — Шеннон отказывалась смотреть на девушку, она хотела высказать все то, что думала и ей неважно было кому, — пожалуйста, забудь дорогу в мой дом, не напоминай больше о себе, я этого не вынесу. — Мисс Дэвис, — Шеннон откликнулась на неожиданно прозвучавший голос своего адвоката, которая целенаправленно шла к ней, — можно вас? — женщина кивнула, даже не удосужившись в последний раз посмотреть на Хейден, было больно и Шеннон считала, что совсем ни к чему, она направилась навстречу к миссис Салливан. — Помните вы говорили по поводу сгоревших счетов? — кровь Шеннон вдруг волнительно забурлила, она и не думала, что сможет спасти сгоревшие бумаги — ту единственную подсказку, которая смогла бы помочь ей отыскать ее с братом маму, — я отыскала некоторую информацию, — Шеннон чуть хмуря брови смотрела на женщину, тон которой как будто бы не предвещал ничего хорошего, он будто бы был сожалеющим и извиняющимся, но никак не обещающим хорошую новость, — мне очень жаль…но женщина под этим именем, девять лет назад проживавшая в Нью-Джерси скончалась, — адвокат смотрела на молчавшую женщину, которая была похоже на застывшую, восковую фигуру. Шеннон не знала, что почувствовала, но ей показалось, что даже некоторое облегчение, ведь теперь она знала, что с ее мамой, которой и так никогда не было в ее жизни и сейчас не обещало быть, — а та сумма, что периодически поступала на ее счёт высылалась ее сестрой. — Но зачем? Женщина слабо улыбнулась и протянула Шеннон небольшую бумажку с неизвестным ей номером. — А вот об этом, я думаю, вам самой стоит узнать. Хейден размеренно ходила по их с Аланом квартире, которой она по обычаю называла своим домом, однако он никогда не был таковым. Это место, в котором она жила продолжительное время было тем, куда она возвращалась каждый день после работы, откуда, не ощущая чувство привязанности, уходила. Странно, но только сейчас она на самом деле задумалась о всех тех вещах, которые обставляли эту квартиру, половину из них брюнетка даже не могла вспомнить, будто бы их и не было, будто кто-то решил подшутить над ней и просто оставил в ее отсутствие. Эта квартира не была тем местом, куда ей хотелось бы возвращаться каждый раз, здесь не витала атмосфера тепла и уюта, любви и надеги, здесь даже полы с подогревом не избавляли Хейден от того холода, от которого ее периодически пробирала дрожь, к которому она так привыкла. Здесь не было семейных фото, потому что едва ли их брак с Аланом можно было назвать семьей, здесь жили два абсолютно разных человека, связанных только работой и браком. Хейден достала коробку с фотографиями, которая лежала в ее шкафу, куда Алан никогда, к счастью, не заглядывал. В этой коробке была вся жизнь Хейден, на этих фотографиях было больше жизни, чем сейчас присутствовало в ее собственной. Здесь был Рэй, который словно стал ей вторым отцом, на них ещё жила ее бабушка Джина, которая пекла ее любимый вишневый штрудель, от этого снимка будто бы ещё веяло его ароматом. Смотря на них, женщина могла окунаться в счастливое прошлое, в которое она безнадёжно мечтала вернуться, эти фотографии, на которых были застывшие моменты ее жизни, были пропитаны светом — ярким и возрождающем в ее сердце желание жить. Она боялась своей будущей жизни, жизни с Аланом, человеком, который стал виновником многих жертв, она не хотела жизни с ним, никогда до этого и никогда больше. Это имя ей было противно и страшно даже произносить. Хейден знала, что ей не будет спокойной жизни, ее жизнь и так сейчас напоминала ей одно только лишь наказание, клетку, в дверцу которой она невозможно и безнадёжно билась. А известность Алана о ее с Шеннон связи ещё больше пугала женщину. Чего стоила жизнь, когда в ней не было Шеннон? Без теплоты улыбки, которую она так хотела ощутить, но сейчас эту улыбку она могла видеть только на старых снимках. Она не знала, что будет делать дальше, казалось, ее уже совсем не привлекала дальнейшая жизнь, ей не хотелось думать о жизни, в которой не было бы Шеннон. Те слова женщины на ранчо были правдивыми, Хейден приняла их близко к сердцу, она всегда верила в то, что человек в порыве злости и отчаяния может сказать самую страшную, однако истинную правду. Сейчас ее злило воспоминание об этих словах. Шеннон была права, достаточно было Хейден выслушивать то, чего хотят другие, возможно, настало время прислушаться и к себе, а ее сердце сейчас так настойчиво призывало отыскать Шеннон, найти какую-либо возможность поговорить с ней, и не только возможность, которая, она была уверена, существовала точно, но и смелость, которой Хейден частенько не хватало. И брюнетка твёрдо решила для себя, что Шеннон выслушает ее, а после, либо брюнетка отпустит любимую, покорившись ее желанию, либо у них будет шанс начать все с чистого листа. И вот не помня как, будто пребывая ранее в состояние какого-то аффекта, Хейден оказалась у двери неизвестного ей отеля. Она стояла у неё уже около пятнадцати минут и никак не могла решиться постучать, и, черт бы побрал, снова вся ее уверенность и решительность куда-то пропали, а все казалось таким легким и простым час назад. Однако женщина вдруг осознала, что было бы мучительно тягостно неожиданно осознать, что было столько всего того, что она побоялась сделать из-за своих сомнений и страхов, ненужных размышлений и никчемных терзаний, что упустила своё счастье, побоявшись постучать в эту дверь. Быть может, это был ее последний шанс и если не сейчас, то Хейден больше никогда не сможет увидеть женщину, сказать ей все, что думает, всю правду. Хейден закрыл глаза, тяжело сглатывая и делая этим три ударивших по ее ушам стука. Ждать долго не пришлось и вот Хейден встретилась со знакомыми карими глазами, в которых на несколько секунд застыл безмолвный страх. Однако быстро очнувшись, женщина поспешила закрыть дверь, но Хейден остановила ее: — Шеннон, пожалуйста, не отталкивай меня, — она не позволила той закрыть дверь, встав прямо на пороге номера, — этим ты только убиваешь меня… — Хейден… — категорично проговорила Шеннон, однако Хейден все же смогла уловить ту дрожь в ее голосе, которая дала брюнетке такую нужную решительность. — Все эти дни, пока тебя не было рядом, были самыми худшими в моей жизни. Я много думала и поняла, что мне не нужна моя жизнь, если в ней нет тебя. Каждый раз, когда я приезжала к тебе я чувствовала себя живой, с тобой я всегда чувствовала себя счастливой. Ты всегда дарила мне ту теплоту и нежность, любовь, которые всю мою жизнь мне были так нужны. Мне очень жаль, что я поняла это только недавно, ведь тогда бы я, возможно, не заставила тебя страдать, тогда, возможно, не было бы ничего этого. Я просыпаюсь и засыпаю с мыслью о тебе, но осознание того, что ты ненавидишь меня приносит мне огромную боль, я просто начинаю умирать изнутри. Мне не хватает твоих губ, твоих ласковых слов, заразительного смеха и прикосновений, от которых по моей коже бегут мурашки. Только с тобой я знаю, какого это, быть любимой, любить до трепещущего сердца в груди, — голос Хейден стал ещё тише, она приблизилась к светловолосой настолько, что, казалось, ее лоб от губ Шеннон находился в никчемном миллиметре, брюнетка чувствовала кожей тёплое дыхание, быстрое и поверхностное, но не смела даже и на полсекунды взглянуть в глаза той, кому сейчас так откровенно объяснялась, — скажи, что не любишь меня, и я уйду. Я понимаю, тебе больно из-за того, что произошло. Но раздели эту боль со мной. Тебе станет легче, вдвоём переживать будет намного проще, даже, если кажется, что это невозможно. Хейден долго смотрела, ждала слов, какого-то ответа, но ничего не было, Шеннон просто безмолвно смотрела на неё сверху вниз. Нет, ей вовсе не было все равно, в этом взгляде не было ни одного и намёка на холодность. Возможно, только внутренняя кусающая сердце и раздражающая душу борьба с самой с собой, со своими внутренними демонами, страхами, злостью и обидами. И в тоже время желаниями, одно из которых было тесно связано с глубокой любовью к Хейден, с преданностью к ней, которая даже с прошествием стольких лет все ещё не исчерпала себя, она словно дремала все то долгое время, которое их разделяло порознь, а сейчас, будто наполнившись, набравшись сил, снова трепещуще пульсировала в грудной клетке, крепко и устойчиво теплилась в сознании Шеннон. И Хейден заметила нерешительность женщины, которая словно жгучее, горящее клеймо сейчас красовалось на ее лице, какие-то потайные сомнения, но вместе с этим и нежелание отпускать все, что было много лет назад и всего лишь несколькими днями ранее, что ещё могло быть в будущем, нежелание говорить грубое и холодное «нет» или, что ещё хуже «прощай» всему тому, что могло бы быть. Страх брюнетки вдруг дать Шеннон ещё больше времени подкрепить свою неуверенность заставило Хейден безотлагательно действовать и чуть податься вперёд, чтобы медленно, будто бы нерешительно поцеловать Шеннон в уголок губ в попытке уничтожить все тени сомнений. Все эти дни Шеннон не могла найти места и своего блаженного успокоения. Женщину одолевало настойчивое и щемящее беспокойство, которое словно кричало ей о том, что она приняла неверное решение. Полное отсутствие Хейден в ее жизни не облегчало ее, наоборот, только омрачало, делало серой и безрадостной, однообразной и наполненной тоской и печалью и словно каждый день был для Шеннон ещё одним напоминанием о страшном и неизбежном происшествие, о жертвах, которые в ходе него стали причиной скорби. — Все ещё больно, — прошептала Шеннон, молчавшая до этого столь долгое, казалось бы, бесконечное время, после чего Хейден оставила более долгий поцелуй, но уже в другой уголок ее губ, которые стали для неё причиной одержимости, эдакой паранойей, которая не давала Хейден здраво мыслить. — А теперь, легче? — шепнула брюнетка, чьё дыхание довольно сильно ускорило свой ритм, она уже не могла препятствовать тому порыву страсти, так резко накатившему на неё, а теперь, когда она разглядела его и в янтарных, глубоких и чувственных глазах напротив, все прочие мысли затерялись в неутомимом пожаре, для которого их, будто бы невинные поддразнивания, стали причиной яркой вспышки и сильнейшего возгорания. — Попробуй ещё раз. Брюнетка опустила свой взгляд на плотно сомкнутые губы женщины, которые безумно манили ее сейчас, она жадно и опьяняюще, но медленно примкнула к ним, не ощущая никакого ответа, но чувствуя, как ускоряется дыхание Шеннон. Хейден больно прикусила ее губу, призывая ту поддаться ей и ответить на пламенный и такой горячий поцелуй. Брюнетка коснулась пальцами нижней губы Шеннон и слегка надавила на нее, наконец, заставляя ту приоткрыть рот и впустить ее. Светловолосая ответила с не меньшим напором, как будто все это время едва терпела и изнывала от желание просто начать терзать и кусать губы Хейден в сладострастном поцелуе. Руки брюнетки начали грубо опускаться вниз, пока не достигали пальцев Шеннон и Хейден безнадёжно не переплела их со своими. Затащив брюнетку в номер и толкнув дверь, светловолосая нещадно толкнула ту к стене, придавив ее своим телом и одной рукой сумев скрепить руки Хейден над ее же головой. В тишине комнаты отчётливо слышалось затруднённое дыхание обеих с периодическими вырываемыми вздохами наслаждения. Шеннон хотела взять Хейден так, чтобы других мыслей ни о чем не осталось, чтобы вся боль ушла, чтобы стерлось то время, когда они обе страдали и оставить только те моменты, когда они были вместе и счастливы, когда они были счастливы быть вместе. Сорвав с Хейден ненужную белую блузку, чьи пуговицы со стуком повались на пол, Шеннон грубо развернула ее лицом к стене, отпустив руки, которые та прислонила к прохладной поверхности с двух сторон от головы. Брюнетка ощущала, как горячее дыхание спускается по ее шее, как не менее распаляющие губы касаются ее спины. Она была невероятно возбуждена. Во всех проявлениях грубости Шеннон она все равно чувствовала чуткость и ее заботу, непоколебимую любовь. Она упивалась той невероятной обжигающей страстью, которая сейчас была накалена между ними до самого предела, так, что могла просто превратить их обеих в один только жалкий пепел, сжечь дотла. Хейден протяжно застонала, когда Шеннон сжала ее грудь, плотно прилегая к ней сзади, она чувствовала то, как плотно прижимаются ее бёдра. Шеннон провела рукой по дрожащему животу Хейден, а затем ниже, под плотную ткань чёрных брюк, к тому месту, где все так трепетало и жаждало внимания. Брюнетка запрокинула свою голову Шеннон на плечо, когда та так просто вошла в неё, начиная сразу же усиленно и быстро толкаться в неё, подводя Хейден к грани безумия. Левая рука брюнетки была крепко прикована к стене ладонью Шеннон, их пальца почти переплетались между собой. Тем временем, Хейден не желая отставать, резко развернулась, неожиданно и одним рывком задирая юбку Шеннон, после чего пробралась под тонкую ткань, чувствуя всю влагу женщины, которая начала покрывать ее ладонь. — Войди в меня, — попросила Шеннон, и Хейден с удовольствием выполнила ее просьбу, погрузив в женщину два пальца и вырвав у той блаженный стон удовольствия. Они ласкали друг друга, позабыв обо всем на свете, стараясь лишь утонуть в этом горячем водопаде блаженства, который отрывал их от всего нечестивого и несправедливого мира, порой приносящего такую боль, что, казалось, возможности продохнуть больше не будет из-за силы сжатости легких. Глухие стоны раздавались в тишине темного номера, удушливый, но возбуждающий и распаляющий желание запах горячих тел и жаркого секса теперь словно въелся во всю атмосферу потемок отельной комнаты. Ненасытные пальцы, губы, языки бесстыдно изучали и так уже достаточно обследованные, покрытые испариной тела, оставляя на них характерные следы, которые утром только напомнят женщинам о прожитых ночью страстях и той любви, в которой они добровольно и безнадёжно утонули, без возможности выбраться. Скользящие, плотно сплетенные тела между собой доводили их обладательниц до сокрушающего экстаза уже не в первый раз, так, словно эта ночь была для них последней, однако никто в этот вечер и не размышлял о том, не станет ли. На это, казалось, просто не было времени да и особого желания. Старая, скрипящая кровать и характерные, непрекращающиеся стоны, казалось, стали для остальных сожителей, что находились за стеной, некой сопровождающий их сон мелодией. Ещё несколько минут и комнату оглушили кульминационные, говорящие о пике желания усиленные и громкие, едва сдерживаемые судорожные вскрики, после которых последовали долгие и обещающие бесконечную преданность и любовь крепкие объятия сопутствуемые умиротворённостью синхронных дыханий и бьющихся в одном ритме сердец. Хейден проспала совсем недолго, хотя сон однако не был для неё чем-то, что давалось с трудом, просто сейчас ее наполняли те чувства, которые она хотела бы выразить, но не могла, только потому что Шеннон сейчас спала, а брюнетке не хотелось будить и подрывать это тихое, приятное сопение, которое рождало в ней шквал непрошеной нежности и умиления. Да и если бы та не спала, вряд-ли Хейден смогла бы что-то сказать женщине, но не только из-за того, что не сумела бы оторваться от губ Дэвис, а потому что смелости не хватило бы. Для Хейден все это было так ново, все эти чувства, бурлящие поныне в ней, она боялась стать слишком навязчивой и, возможно, напугать этим Шеннон. Сидя сейчас на красном, казалось, что изведавшем жизнь и запомнившим все изгибы прежде сидящих на нем людей, но довольно мягком кресле, всего в паре шагов от кровати, на которой мирно сопела Шеннон, чья грудная клетка умиротворенно и спокойно вздымалась и вновь опускалась. Хейден наблюдала за ней, не как одержимая, но просто как тот, кто всем сердцем желает оберегать и любить. Она думала о том, сколько всего на самом деле упустила, и не понимала, почему раньше не полюбила Шеннон должным образом, хотя Хейден не могла лгать, она любила ее всегда, словно всю свою жизнь, но раньше женщина иначе относилась ко всему, раньше и ее чувства были иными, не такими как сейчас, не такими страстными и пылкими, не наполненные желанием, потребностью и некой устрашающей одержимостью. Раньше ее чувства не несли никакого сексуального подтекста, они были невинны и содержали в себе исключительное желание быть как можно чаще с этим человеком, но сейчас все перевернулось, неожиданно и скоропостижно. Спустя несколько часов или впрочем минут, Хейден не считала сколько так просидела, в оковах своих рассуждений и витавших вокруг неё мыслей, ее отвлёк неожиданный вскрик Шеннон, подорвавшуюся со своего прежнего, нынче спокойного положения и начавшую дышать так, как дышали бы марафонцы после утомительного и такого длительного забега. Хейден в волнение вся напряглась, не понимая, что именно привело светловолосую к такому возбужденному и взбудораженному состоянию. — Что с тобой? — взволнованно спросила Хейден, выпрямившись на кресле и готовясь тут же подбежать к тяжело дышащей женщине. Ее собственное сердце сдалось тревожной вибрации. Однако та лишь успокаивающе улыбнулась. — С недавнего времени меня редко посещает крепкий сон, — устало произнесла Шеннон, будто насмехаясь над своей же беспомощностью и подорванным за последние дни здоровьем. Хейден почувствовала свою вину, и она не знала, оправдано ли? Однако мучающее чувство никак не покидало теперь ее нутро. И как будто бы почувствовав это, Шеннон ободряюще улыбнулась, — хей? Почему ты сидишь там? Так смотришь на меня… — Просто любовалась тобой, — а любоваться Шеннон Хейден могла бы хоть целую вечность, только и благодаря господа за такое выпавшее ей счастье. И этот ее, вроде бы, с одной стороны, наполненный взгляд всем и ничем в то же время, даже светловолосой не удавалось прочесть. Она видела, что Хейден смотрела на неё и, скорее всего, ее мысли тоже были заполнены ей, как бы это самонадеянно и самодовольно не звучало, но с другой стороны, Хейден словно думала обо всем и всех, но только не о Шеннон. В какой-то момент женщина почувствовала безысходную потребность ощутить брюнетку возле себя, согреть свои безнадежно холодные руки в ее тепле. — Иди ко мне, — Шеннон похлопала по пустому прохладному месту возле себя, после чего брюнетка, ни секунды не думая, лишь желая уюта и любви, родного тепла, забралась к женщине и прилегла рядом с ней, чувствуя как проворные руки тут же притягивают ее и крепко, обезоруживающе обнимают. Шеннон вздыхала сладких запах волос брюнетки и словно чувствовала себя там, где должна была быть. Она понимала, что даже, будь она в ста миллиардах километрах от своего дома, только один этот запах смог бы дать ей ощущение родного дома, нужного тепла и блаженного уюта, чувства безопасности, а не сковывающей потерянности. Она чувствовала на своей руке дыхание женщины, а затем, через недолгое время, ощутила и легкий поцелуй. — Шеннон…что будет дальше? Я не хочу, чтобы эта ночь была последней, — она боялась, что утром, как это часто бывает, Шеннон поймёт, что это не то, чего она хочет, и брюнетка проснётся одна, однако светловолосая только сильнее сжала брюнетку. Сегодня слова Хейден глубоко затронули ее. Шеннон думала, что она сможет справиться, не поддаться всем своим чувствам, избежать их, перетерпеть, как было это много лет назад, но сейчас ее потребность в Хейден стала только сильнее. — Она не будет. Я…поняла, что ты была права, без тебя мне будет тяжелее справляться со всем. Я хочу, чтобы ты всегда была со мной, но…готова ли ты к этому? Хейден знала, что первое время им придётся сложно, потому что просто так сбежать не получится, придётся подавать на развод, встречаться лишний раз с Аланом, разговаривать с мамой, стараться убедить ту в том, что Хейден и сама знает, что действительно ей нужно, однако она также подозревала, что даже так Кэтрин вряд ли поймёт ее, потому как никогда в жизни не понимала. Однако все это было ничем, если в конечном итоге ей будет обещана спокойная жизнь. — Мне очень жаль Шеннон, — тихо прошептала Хейден, извиняясь буквально за все страдания, которые, она считала, что причинила светловолосой, — прости, что так поздно влюбилась в тебя, быть может, если бы я все поняла куда раньше, ничего всего этого не было бы. — Ты не знаешь этого точно, возможно, случилось бы что-то другое, кто знает, — Шеннон тяжело вздохнула и крепче обняла ту в своих объятиях, — давай не будет говорить о плохом, я не хочу ворошить то, что заставляет сердце болеть. Да и…тебе не стоит извиняться за свои чувства, — раньше подобное для Шеннон было лишь мечтой. Она помнила как в детстве, в каждый свой долгожданный день рождение она с трепетом и искренней надеждой, с одним лишь только желанием — быть именно тем человеком, который даст брюнетке чувство единственности, стать той, кто сделает Хейден самой счастливой, задувала маленькую, волнующуюся свечку на торте. Шеннон усмехнулась, вдруг осознав, сколько ей пришлось задуть таких свечек, чтобы ее единственная, самая заветная мечта наконец-то исполнилась, и что, так неужели она сама хотела избавиться от него, когда так желанно просила. — И ты извини меня за то, что так долго скрывала свои чувства от тебя. Ведь и тогда, возможно, было бы все по другому. С того дня прошло много времени, и за это время жизнь Хейден изменилась на столько, на сколько женщина даже и не ожидала ее изменить. Она покинула ту клинику, в которой работала раньше и теперь занималась своим любимым делом, которые приносило ей радость. Однако, конечно, без порицания и осуждения ее матери ничего не обошлось. Та приехала за ней всего раз, с твёрдым намерением забрать дочь оттуда, где, по ее мнению, у нее не было будущего, не было ничего. Однако Хейден, почувствовав этот вкус свободы и независимости, наполнившись им, поддерживаемая любовью и защитой Шеннон, смогла сказать Кэтрин то, о чем всегда знала и мечтала сказать, но не решалась, просто потому что боялась. А та, в свою очередь, понимая, что дочь непреклонна и, удивившись ее такому уверенному напору, высоко подняв голову, отступила и покинула территорию. Все было так, как предугадывала Хейден — ее мама не поняла ее, на это и не стоило расчитывать, однако в брюнетке все же теплилась та малая надежда на то, что Кэтрин просто поверит в неё, увидит, что Хейден счастлива быть здесь и, быть может, скажет, что любит, что ценит и верит, что всегда верила. Это ожидание принесло Хейден глубокое разочарование, однако ее отец сгладил это разочарование, он, наоборот, поддержал дочь, никогда не оставлял ее одну в присутствие Алана, потому что та боялась его, боялась, что мужчина сможет что-нибудь сделать. И Гордон четко дал тому понять, что ему лучше даже не приближаться к его дочери. После нескольких встреч желанная печать о расторжение брака заметно украсила пустующую страницу в ее паспорте. Теперь ничто не могло заставить Хейден ещё раз пересечь свою жизнь с жизнью Алана, о котором она не слышала уже около полугода да и и не хотела слышать больше никогда. Пару месяцев назад она ездила с Шеннон и Сэмом в Нью-Джерси к их тете. Это была встреча наполненная смыслом, радостью и счастьем, она была момент воссоединения семьи. Шеннон и Сэм будто бы наконец ощутили частичку существования их мамы. После неё осталось много вещей, фотографий, веселых и не очень историй, которые поведала им Грейс, их родная тетка. Оказалось, что у Моники было больное сердце и она не хотела, чтобы Рэй видел ее страдания, а в последующим и мирился с ее смертью, ей казалось ее решение — остаться в Нью-Джерси, отпустить, было самым лучшим из тех, что она могла предложить. Однако будучи так далеко от любимого человека и детей, она все равно старалась существовать в их жизни, постоянно пересылала деньги, а после ее смерти это продолжала делать Грейс. И эти самые деньги пошли на восстановление зданий, пострадавших от пожара. Даже Мак, на удивление почти всех, помог Шеннон и Сэму в восстановление их убытков. И даже та боль от большой утери, хотя и не покинула сердца, все равно смогла найти своё затишье, дала место другим чувствам. Некоторые люди невероятно долго идут к своему счастью, они думают, что должны за него бороться, и они борются, с болезненно сомкнутыми зубами и сжатыми кулаками до следов полумесяцев на ладони от впившихся ногтей. И вопреки всему этому, нет гарантии того, что оно придёт к ним. Возможно, эти люди с устрашением когда-нибудь поймут, что несмотря на все их поиски счастья, попытки получить это, будто бы несуществующее чувство, за всю свою жизнь они смогли ощутить лишь разочарования и боль, когда, вроде бы, все, что нужно было сделать — стать слепым и глухим по отношению к чужому презрению, к глупым словам людей, которые видят в тебе не того, кого, вероятно, хотели бы видеть, и лишь поэтому порицают, перестать подчиняться этому прорицанию и начать делать то, что велит сердце. Но есть и те, кто понимают, что счастье — это и есть путь. Что нужно находить его в самых незначительных вещах, что за него не нужно бороться, потому что его надо осознавать, а не гнаться за ним, стараться зацепиться за тот самый недостижимый конец, которого просто не существует, его нельзя поймать. Истинное счастье всегда существует в голове, его просто нужно увидеть. И сейчас, сидя за одним столом со своей настоящей семьей, заливисто смеясь до боли в животе и радуясь каждому новому дню, приносившему только безграничную радость, Хейден поняла, что осознала его. Женщина нашла то место, где она всегда будет счастлива. И это место она смело могла называть теперь своим домом.