92 дня, проведенные вместе

Проснувшись от звона будильника, Эш пробралась в ванную. Горячие, обжигающие струи соприкасались с нежной и белоснежной кожей, делая ее оттенок красным. Не сразу можно было понять, что струи воды смешивались со слезами девушки, ее руки были сжаты в кулак до белых костяшек, Эш старалась не закричать, вспоминая прошлый год, оставивший у нее весьма неприятные чувства. Было тяжело, жутко тяжело ворошить прошлое, но это число клеймом осталось в ее памяти. Она закрыла глаза, прокручивая в голове тот день… *** На протяжении недели она то и дело, что ссорилась со своим парнем. Рембрандт Харрисон. Соломенного цвета волосы, лазурные с медистой каймой глаза, белоснежная улыбка — все такое ненастоящее, казалось, что Реми — так его звала Эш — явился принцем из какой-то сказки. Реми требовал от Эш большого внимания и заботы, ибо без них чахнул и зачастую баловался селфхармом — из-за этого у парня не только на запястьях, но и на всем теле виднелись едва заметные шрамы. Последняя неделя их отношений, как уже говорилось, давалась обоим с трудом, ибо Эш практически не могла давать ему требуемого внимания в связи со своей занятостью в модельном агенстве. Поэтому Эш приняла попытку расстаться, написав парню средней длины сообщение, где подробно описывала причины своего желания так сделать. В следующий час в кровь Реми подмешались наркотики и алкоголь, под действием своих мыслей и веществ он написал прощальное письмо о том, что он сильно любит Эш и больше не видит смысла существовать в этом мире без нее. Письмо он бросил в почтовый ящик, вернулся домой, залез в ванную и, проведя очень глубокий порез, вскоре уснул вечным сном. Эш не сразу узнала о смерти своего бывшего парня. Лишь спустя две недели, вернувшись из очередной командировки, она смогла прочесть находящийся в конверте листок. Почерк был неаккуратным, где-то были видны разводы от слез: «Дорогая Эш, Я безумно люблю тебя, любил и буду любить, но уже на том свете. Единственным человеком, ради которого я жил, была ты, чему я несказанно рад. Ты подарила мне самые замечательные моменты в этой пустой и никчемной жизни. Я чувствовал себя поистине живым, но сейчас, потеряв тебя, я больше не могу существовать в этом мире, ибо все вокруг напоминает тебя и делает больно моему сердцу. Ты обязательно полюбишь кого-нибудь другого, кто сможет завладеть твоим сердцем, как ты завладела моим. Не думай, что я в чем-то виню тебя, вовсе нет, я наоборот счастлив, что судьба подарила мне тебя пусть на такое короткое время. Прощай, навеки твой, Реми» Руки очень сильно начали дрожать, в итоге выпустив злосчастный листок, сама девушка опустилась на пол, продолжая истерически всхлипывать, потому что считала себя убийцей Рембрандта. Долгое время ее посещали панические атаки, с которыми она старалась бороться при помощи посещения психолога. Приступы долгое время беспокоили ее, что в конце концов пришлось выписать девушке мощные седативные: лишь с ними она могла спокойно спать. Постепенно девушка вылечилась, однако этот день, казалось, никогда не выйдет из ее памяти, и она продолжит винить себя в смерти Реми. *** Она сидела в душевой кабине, наблюдая за поднимающимся от горячей воды паром, вскоре даже стало тяжело дышать от перенасыщенного влагой воздуха. Эш успокоилась и, надев на себя теплые вещи, вышла из ванной. «Что это? Откуда этот звук? Скрипка.?», — она очень сильно удивилась, услышав звук определенно отличающийся от тишины, ведь она, тишина, была постояльцем в этом доме. Девушка следовала за звуком, пытаясь найти его эпицентр, она спустилась бесшумными шагами по лестнице в зал и замерла на пятой ступеньке снизу, почти не дыша, что бы не спугнуть музыканта. Эмбер, вооружившись скрипкой, играла очень спокойную и умиротворенную мелодию, лаская смычком чувствительные струны. Пальцы ловко переходили то на одну, то на другую струну. Девушка играла, улыбаясь чему-то с закрытыми глазами и наслаждалась льющийся из ее инструмента музыке. В комнате царил полумрак, окно было вновь открыто, разрешая ветру блуждать по комнате и играть с теми же светло-серыми занавесками. Недалеко от Эмбер лежал массивный черный чехол, некогда защищающий скрипку от проникновения пыли и механических повреждений. На улице в очередной раз моросил дождь, наверное, каждая частичка земли уже устала от него, без конца принимая и принимая влагу, где-то вдалеке, если присмотреться, были видны хмурые как небо и недовольные лица прохожих, забывших дома зонт. Эш вслушивалась в льющуюся музыку из инструмента, чувствуя как ее душа наполняется чем-то неизвестным и неиспытанным ранее, это можно было сравнить с невообразимо прекрасным цветком, распускающимся в жаркой пустыне, где каждый день солнце не давало отдохнуть местности. Последнее уверенное, медленное и ласковое движение смычком — и мелодия подошла к концу, но чувствовалось, что она до сих пор играет в голове, продолжая терзать душу своей эмоциональной насыщенностью. Эмбер убрала скрипку с плеча, открывая глаза и гулко выдыхая воздух, следом повернулась и увидела стоящую на лестнице Эш, молчаливо наблюдающую за ней. — Это очень красиво, — произнесла Эш после недолгого молчания. — Сколько талантов еще смогло уместиться в тебе? Эмбер грустно улыбнулась и начала говорить, будто высвобождая давно накопившееся в ее груди: — Это скрипка отца… Он умер в аварии десять лет назад вместе с мамой. Это единственное напоминание о нем, а эту мелодию он всегда играл мне, когда шел дождь… Она еще раз выдохнула, поникла взглядом и начала очень аккуратно убирать скрипку в чехол. — Я сочувствую. — пепельноволосая начала приближаться к Эмбер. — Все хорошо. Следом прозвучал щелчок чехла, заставивший замереть Эш на месте. *** Следующие часа два, а может быть и три девушки провели в молчании, каждая думала о своем: Эш, перебирая прошедший год, смотрела в пустоту, а Эмбер, куря сигарету, наблюдала за каплями дождя. Что есть примечательно — город был жутко дождливым, буквально каждый день над небом сгущались серые, а порою и черные тучи, постепенно сбрасывая с себя тяжелую влагу. Такое часто случалось именно летом, в его самом начале, и каждый житель этого города ненавидел это время. А Эмбер всей душой любила эту погоду, эту частую гостью, называемой сыростью, этот практически бесконечный запах озона и легкий шелест листьев, начинающийся во время непогоды. Дождь зачастую стал символом в ее книгах, буквально в каждой присутствовало такое явление природы. Многие писатели сравнивают плохую погоду с ненастьем, происходящим в душе человека, а кареглазая наоборот отождествляла ледяные капли — что казалось странным — с душевным спокойствием. Эмбер повернулась в сторону Эш, сидящей на диване в позе лотоса и наблюдающей за, проще говоря, ничем. Темноволосая хотела было что-то сказать, но вдруг поменяла это решение и просто, молча сделав последнюю затяжку и затушив окурок в пепельнице, незаметно для Эш пробралась в погреб, чтобы найти подходящее для настроения вино. Признаться честно, девушка в течение пяти лет собирала вина разного производства, разных лет и разного вкуса. Здесь было и белое, и красное, и сухое, и сладкое — в общем на любой вкус и цвет. В погребе сыростью не пахло и пыли в общем-то не было — каждую среду девушка ухаживала за бутылками, чтобы те не теряли своего товарного вида. Сам же погреб состоял из кирпичных стен, на которых были укреплены ромбовидные ячейки для вина: слева для белого, справа для красного. Пол был устелен темно-серым кафелем. Внимание девушки привлекла почти салатового цвета бутылка с весьма примечательным названием, Эмбер вспомнила, как покупала его у очередного винного эксперта, чей погреб был намного больше погреба кареглазой. Это был мужчина в годах, с хрупкими и костлявыми руками, с обвисшей кожей и лучистыми добрыми глазами. Старичок отличался радушием и с радостью продал Эмбер бутылочку вина Шато Лавиль О-Брион. Эмбер взяла бутылку и вышла из погреба. Войдя в зал, темноволосая заметила, что Эш продолжала сидеть в той же позе и разглядывать стену, а может она и вовсе не глядела, потому что взгляд не был сфокусированным. Кареглазая села достаточно близко с Эш, заставляя ту вынырнуть из мыслей: — Попробуем вино? — А… Что.? — девушка немного растерялась и посмотрела своими ледянисто-голубыми и серыми глазами на Эмбер. Эмбер начала разливать вино по бокалам: — Познакомься, это Шато Лавиль О-Брион и сейчас ты его попробуешь, — она протянула бокал девушке. Эш легко улыбнулась и взяла в руки протянутый бокал, стараясь почувствовать его запах. Отдавало каким-то лекарством, но чуть позже запах сменился на какое-то растение. — Запах странный… — Это дуб. А теперь пробуй, — Эмбер с интересом наблюдала за пепельноволосой. Эш сделала глоток, тщательно смакуя жидкость и пытаясь определить букет вина. — Груша? — Эш подняла брови, опять переведя взгляд на девушку, сидящую рядом с ней. — Верно, ты угадала. Обе девушки улыбнулись друг другу. Что это за химия, которая постепенно вспыхивает между девушками? Что же такое заставляет их постоянно улыбаться друг другу? Эш неумолимо тянет быть рядом с Эмбер, чувствовать ее взгляд на себе, радоваться ее присутствию в жизни Эш, наблюдать за ее легкими волосами, падающими на лоб, за ее спокойными и умиротворенными движениями. Пепельноволосой жутко нравится лицезреть, как Эмбер втягивает сигаретный дым, внимательно следя за тем, что происходит за окном, потом как на миг теряется в этой серой пелене. Ей нравится смотреть, как кареглазая пьет вино и о чем-то думает, иногда поглядывая на Эш и улыбаясь ей. Эш набралась смелости и, поставив свой бокал и бокал Эмбер на кофейный столик, крепко и нежно обняла девушку, чувствуя, как у обеих сердца начинают громко бить по грудной клетке. Эш зажмурила глаза, чувствуя тепло, исходящее от тела темноволосой, и вскоре так уснула, продолжая обвивать руками ее тело. Эмбер, не произведя за это время ни одного движения, позже встала, подняла на руки хрупкое тело девушки и устремилась отнести ее в спальню, чтобы та смогла выспаться. Стоит заметить, Эш спала как сурок, ее сон было очень трудно потревожить. Эмбер уложила девушку на прохладную кровать, укрыла ее теплым одеялом и, убрав надоедливую прядь с лица Эш, легко коснулась губами румяной щеки девушки, а потом улыбнулась, покидая комнату. «Мне было интересно наблюдать, Как она впадала в безмятежность. И мило сердцу было обнимать Ее. Казалось, время — вечность…»