между надписями на стенах

Убежище В06-32 встречает полнейшим вакуумом и мятыми всхлипами. . . . У Юго разъебанная в хлам функция автосинхронизации со здравым разумом, оголенный моток кабелей под ногтями и стенающая по ночам тишина. Она капельками смолы разбивается о плитку, рекою впадает в хаотичные черные надписи на стенах и приторно-сладким печеньем оседает на языке. Сначала — Юго боится, зажимается в углы, наматывает на шею молитвы и пытается реабилитировать давно отказавший, огражденный жёлтой лентой «сломано, починке или возврату не подлежит», разум. Сначала — Юго прячется за светом ламп накаливания, вкладывает в штрихи, выходящие из-под гелиевой ручки, надежду и постоянно оглядывается на главный вход в бункер. Сейчас оцарапает уши заветный лязг металлической крышки, зазвучит смех, раскраивая скомканный лист тишины, и Юго поверит в мнимость голосов, которые, звоном упавшей чайной ложки, обеденным звоночком прямо из воспоминаний о приюте, скребутся в плотности беззвучья. Сначала — Юго пишет имена друзей на стенах и спиной ощущает фантомное тепло их улыбок, но, оборачиваясь, снова слышит, как рвутся узелки сосудов где-то в левой нижней части живота, прямо под меткой. Юго хранит их угловато-дерганные, написанные в припадке портреты под кроватью, и когда смотрит на них, слышит смех. Поднимает глаза. Без анестезии ему вскрывают грудную клетку острые края блевотных металлических пластин бункера. Юго кажется, что он сходит с ума, ведь его друзья уже недели две как мертвы. И это м-е-р-т-в-ы их костями хрустит на языке. . . . После — Юго уже который день кричит в пустоту, зовет, в приступах затягивает петли сигаретного дыма. Сам себя изматывает, истощает, а после в беспамятстве валяется в кровати неделями с головными болями, разорванными связками и без какого-либо желания пить лекарства. После — на сетчатке двадцать четыре на семь показывают абсурдные три дэ фильмы с полным погружением в жанре ужасы, с расчлененкой, смертями и звуковым сопровождением из криков, булькающий хрипов и лязга металла, зато с очень реалистичной игрой актеров. И Юго уже давно потерял от этого кабельного пульт, но и переключать не хочет. Безумие становится совершенно материальным, Юго его трогает, чествует, Юго пишет его имя на стенах, рядом с именами друзей. Юго рисует его на обратных сторонах листочков поверх портретов мертвецов, в кабельном теперь крутят только один канал с черной рябью и смехом демонов меж двадцать пятых кадров, что отсчитывают секунды для побега. Начиная с десяти. И каждый раз Юго надеется, что на единице его блядское сердце наконец-то уже остановится. После — крики дробят зубы, Юго не уверен, что его тело предназначено для такой концентрации вины и страха, не уверен, что спрессованным воздухом бункера можно дышать, не уверен, что вообще имеет право дышать после того, как бросил своих друзей. Юго вообще уже не уверен ни в чем. У Юго уже какой день воспалившаяся и загноившаяся брешь в сознании и взгляд преданной собаки, что до сих пор смотрит на крышку бункера. Юго уже какой день ждет обнуления таймера, конца света, да чего блять угодно, лишь бы снова не рыться в тишине, не искать там знакомые голоса, и снова не находить там лишь тени собственных галлюцинаций и таблетки, которые он так и не выпил.

— Иди нахуй, Лукас! Ебал я твои таблетки

Но Лукаса здесь нет, Юго. Здесь нет никого. Ты один.

— Джон, завались!

Но и Джона здесь тоже нет, Юго. Джон остался там в охотничьих угодьях, с пробитой головой и без ноги, там в призрачных наваждениях и мечтах, там в истоках кровавых рек, там в ненавистном тобою вечном Неверленде. Юго хочет вскрыть себе голову и достать оттуда все воспоминания, достать все кровавые картины друзей, достать их голоса и смех, достать все, что снова возвращает в прошлое и синтезирует вокруг пустоту.

— Дина?

После — Юго хочет просто дышать. Просто дышать, потому что Юго живет, а не отсчитывает секунды до конца припадков и истерик. Просто дышать. Не кашлять, не задыхаться, не блевать, просто вдох и просто выдох, разве он так многого просит? После — Юго возненавидел предателя Минерву с его ебучей ручкой, надежду, детские книги со счастливыми финалами и этот гребанный мир. Вера повесилась вчера, Юго попытался сегодня. И пулю пустить в висок пытался потом, только Лукас всегда останавливал. Миражем приходил, смотрел так жалобно, как на побитую собаку, что так и не дождалась заветного скрежета крышки бункера, протягивал руку (странно, что не с мясом, как все такой же собаке), а после растворялся в стенах бункера. Сначала — Юго плачет, снова кричит и на коленях просит не оставлять его, просит помочь, просит обнять, забрать, спасти или хотя бы убить. Пытается зацепиться за мозолистые пальцы, спрятать слезы в обожженных рубцах на предплечьях, просит окончательно пропихнуть ему в глотку ложные, картонные мечты, чтобы Юго снова поверил в них, поперхнулся ими и сдох, но Лукас не принимает никаких подношений, не слышит молитв, Лукас просто уходит. Юго пускает по позвоночнику пули, сгибается, падает на пол и лежит. После - Юго просто сходит с ума от собственной ненависти, вины и жалости в глазах иллюзорных призраках прошлого. Юго просто едет крышей — тихо, в одиночестве, смиренно позволяя кассете дальше вертеться в черепном проигрывателе. И лишь блядская тишина игриво ухмыляется, напевая мотивы похоронного марша перед сном. . . . Возможно, этот личный девятый круг ада Юго заслужил, когда бросил своих друзей умирать, когда втаптывал мораль в грязь, пока закрывал уши, чтобы не слышать их боли, когда струсил, когда сдался, когда стал таким жалким. Юго рвет рисунки, стирает надписи, чаще спит, ест, но не чувствует себя живым. Словно он уже съеден, словно его уже растерзали там в лесу вместе с друзьями, словно если сейчас пустить себе пулю в висок или напороться на нож ничего не произойдёт, все пройдет насквозь — Юго даже боли не почувствует. Юго уже сам сотворён из боли, она аккуратно вшита в него, стежок за стежком, с самого его рождения, до попытки сбежать из приюта. Она оседлой пылью прячется в перечитанных сотни раз мемуарах в библиотеке, она разбивается о пол бункера с шаркающими шагами, она вписана в стены черной ручкой, она болит в районе шеи и не даёт вскинуть голову вверх. Только вниз, только под ноги, если пропустить корягу или корень, запнешься, упадешь и тебя съедят. Юго, не смей поднимать голову, ты не имеешь права забывать это. Но лица друзей спустя тринадцать лет такие расплывчатые, контуры смазаны, сбиты солеными дождями, голоса их приглушены, даже крики уже не стреляют, они колючим пледом укрывают по вечерам Юго, который уже привык к боли. Каждый день, триста шестьдесят пять дней в году плюс високосные, тринадцать лет. Если сложить в уме такие числа, в черепной коробке больше не останется свободных жестких дисков, куда можно было бы записать весь эмоциональный диапазон, да даже если бы и было — перегревание от количества информации и короткое замыкание. Поэтому Юго просто берет одну пластинку и до дыр крутит ее на репите, все равно ничего не меняется. Все равно он уже ничего не изменит. Юго дробится, теряется в коридорах и комнатах, пылью забивается под кровати, распарывает стежки на корешках детских книг, сжигает наивность и счастливые финалы и травится сажей. И все еще думает, что было бы лучше если бы он сдох там на Золотистых Прудах или в Славном Колоколе ( или вообще бы не рождался), а не блевал от головных болей по вечерам, которые не глушатся таблетками. И так каждый день. Днем — охота, вечером — таз и цикличная колыбельная из детских криков. Ничего не меняется. Юго уже похуй. Отчаяние завывает в пустых дулах винтовок в оружейной, проскакивает между рябью на мониторах, поднимается вместе с паром из чашки кофе (хотя, сколько сахара Юго не клал туда, привкус крови намертво осел на языке), одиноко стоящей рядом с заряженным пистолетом, а в ночи укрывается простынями в пустующих комнатах. Юго кладет палец на курок вместе с ещё один залпом из воспоминаний, подносит к виску и надеется, что пуля наконец-то разорвет это вечное колесо Сансары, пробьет путь на свободу, прочь отсюда. Прочь от залитого детскими слезами Неверленда. Юго иронично тянет уголки губ, когда в углу комнаты безумие материализуется, наполняется болью, страхом, слезами. Черты немного туманны, блеклы, плохо реконструированы, но Юго все же узнает его. Когда безумие снова принимает форму Лукаса, Юго истерически смеётся, рвет волосы на голове и бьёт кружку. «Пришел», думает Юго. «Хочу обнять его», желает Юго «Хочу обнять их всех», отчаянно желает Юго и плотнее прижимает дуло к виску. Но миражи и наваждения снова растворяются в стенах с высокими голосами в коридорах и рикошетом шаркающих шагов. . . . Это дети?