Her for my soul

      Это ни в коем случае не должно было ее коснуться. Никогда. Такое случается, верно. Редко, но всё-таки случается. Но никогда не должно было затрагивать ее саму. Никогда. Она убеждала себя. Бесконечно, упрямо, но, как оказалось, абсолютно безнадежно.       Она была влюблена в неё. В Анну. В свою младшую сестренку.       Просто безумие. Так глупо было даже пытаться что-то сделать, потому что та застряла в ее сердце глубоко и надежно. Это было глупо даже при том, что кровными сёстрами они не были. Не были, но это ничего не меняло.       Можно ли было попробовать сбежать от этого?       Наверное, можно. В конце концов, она так и поступила. Не стала копаться в себе. Просто сбежала.       Она могла бы попытаться сбежать ещё дальше, далеко, насколько это вообще возможно, учитывая, что уехать на другой край Земли — максимум, что она может сделать, отключить все телефоны, чтобы никто не мог с ней связаться. Особенно она.       Разумеется, Эльза не могла так поступить. Не с родителями, теми людьми, которые в одночасье стали ей родными, полюбили ее, как свою собственную дочь. А она полюбила их. И ее. Ее особенно.       Это случилось совершенно внезапно, в один из тех обычных дней, ничем не отличающихся от череды других — полдня учебы в старшей школе, вечером — дом.       Ей было всего семнадцать лет. Ее будто оглушили. Обухом по голове, удар в живот. Сердце вырвали из груди, дыхание сбилось, а все тело в одно мгновение ослабло, и мозги смешались в кашицу.       Эти чувства накрыли ее с головой в первый раз в жизни.       И из-за кого? Из-за сестры! Из-за любимой, родной, такой нежной сестренки!       Эльза впервые разозлилась в тот вечер. Вырвала у расслабленно развалившейся на диване сестры свой модный журнал и гордо удалилась в свою комнату, провожаемая недоуменным взглядом. В тот вечер она впервые не пустила Анну к себе в кровать.       Она сходила с ума. Анна заполонила собой все ее существо; ей всюду мерещились ее рыжие девичьи косички, искрящиеся весельем яркие зеленые глаза, чуть загорелая тёплая кожа с бесчисленными веснушками…       Это было просто невыносимо — каждый мимолетный взгляд на неё, каждое слово, сказанное ей, приносило нестерпимую боль.       Черт возьми, сестренке было всего четырнадцать! Это же банально преступление!       А в груди пламя жгло так сильно, что казалось, расплавит ее изнутри.

***

      Это было впервые, когда Эльза не пустила ее к себе в комнату. И больше никогда не пускала.       Это было впервые, когда сестра перестала петь ей перед сном и нашептывать истории, нежно проводя тонкой рукой по ее распущенным волосам.       Закрыла дверь не только в комнату, но и в своё сердце.       Анна была растеряна и искренне недоумевала: она в чём-то провинилась? Она сделала что-то не так? Сестра за что-то обиделась, а она не поняла?       Но сколько бы Анна не размышляла, так и не смогла понять причину.       Эльза отказывалась с ней разговаривать.       Это было ужасно обидно. Вопросы угнетали и раздражали, беспокоили, не давая уснуть, но ответов так и на находилось. Эльза молчала.       Даже родители не могли ничего понять и объяснить — тайна оставалась покрытой мраком, а дверь сестриной спальни — закрытой.       Через пару лет все стало гораздо хуже, хотя казалось, хуже быть уже не может — с благословения родителей Эльза поступила в университет за границей в нескольких тысячах километров от родного дома и уехала. Уехала, тепло попрощавшись с родителями. Но не сказав Анне ни слова. Даже не оглянувшись.       Бессонные ночи, полные истошных рыданий в темноте, переходящих в тихие всхлипы, неизмеримая злость на молчание, отрешенность и холодность сестры к ней… это было так несправедливо и нечестно!       Было такое чувство, что жизнь, к которой она привыкла, разрушена, и ничего не станет, как прежде. Это разрушало ее саму. Сердце как будто было истыкано тысячами маленьких иголочек, что постоянно напоминали о своём существовании, стоило ей подумать об Эльзе. Бывало, в груди пронзало невыносимой болью, что Анна сгибалась пополам, хватаясь за сердце, и находилась в таком положении несколько минут. Она хотела, очень хотела, чтобы родители видели ее в этот момент. Чтобы Эльза узнала, как она страдает из-за неё. И может быть… может быть тогда бы она вернулась.       Но как бы ни было Анне одиноко и больно, повседневные дела, которые не терпели отлагательств, не давали ей окончательно впасть в уныние и предаваться разрушительным размышлениям.       Школа, членство в студенческом совете, волонтёрство — куда она изъявила желание вступить самостоятельно — отнимали почти все ее свободное время, так что в груди болело лишь в те мучительные минуты, перед сном, когда она оставалась совсем одна.       День за днём, месяц за месяцем боль заметно притупилась, но никуда не делась.       Печаль и злость, которой она была какое-то время одержима, — все это осталось лишь блеклым напоминанием о той, которая когда-то была ей ближе всех на свете.       О, разумеется, Эльза не исчезла из жизни своей семьи насовсем — хоть она и не навещала их, но охотно звонила родителям по видеосвязи, тепло им улыбалась, но Анне… Анне она никогда не звонила. Она даже не передавала ей привет через родителей. Как гнусно. Предательница. Изменница.       Конечно, желание хоть ненадолго увидеть Эльзу, хотя бы одним глазком, мельком взглянуть на неё — было гораздо сильней ненависти и обиды. Спустя пару мгновений после того, как хлопала дверь спальни, в которую Анна демонстративно уходила, стоило ей услышать тёплый голос сестры, доносящийся из гостиной, — спустя всего пару секунд она тихо прокрадывалась в комнату и пряталась за спинкой дивана. Всего в метре от ноутбука, экран которого любезно показывал лицо ее повзрослевшей, но недоступной сестры.       Она слушала, слушала, слушала… все тот же тёплый бархатный голос, приобретший более серьезные нотки, однако так легко узнаваемый, учитывая, что она уже давно не помнила, когда в последний раз с такой нежностью Эльза обращалась к ней самой… Родители смеялись, явно любовно глядя на улыбающуюся старшую дочь, поминутно задавали ей тысячи вопросов. Эльза отвечала односложно, но даже в этих немногословных ответах было столько любви… сколько холода было в ее отношениях с Анной.       Невыносимо. Анна сидела, прислонившись спиной с задней стороне дивана, молча глотала непрекращающиеся слёзы. Каждый раз, каждый чертов раз она думала, что запас их иссяк — за столько-то бессонных ночей — однако каждый раз она плакала так много, что её слезами можно было бы наполнить бассейн.       Невыносимо. Больно.