Сага о Саде: Блудливая империя

Славные дни до нашей эры

      С первыми рассветными лучами опустился зной на провинцию Жардино-Реале, озарились солнечным светом поля ячменя, пшеницы и проса, засверкали изумрудной россыпью виноградники. Легкий ветерок, что гулял по холмистым полянам, колыхал едва заметно статные кипарисы и обремененные незрелыми плодами оливы. Тучи рассеялись, словно в знак благословения в торжественный день, когда предстало триумфатору въехать в покрытые позолотой ворота.       В городах уже к началу лета всегда становилось душно, но холмистая местность Жардино-Реале продувалась с севера, и на раскинувшихся на предгорье роскошных виллах можно было глотнуть свежего воздуха. С большой радостью пользовалась положенными привилегиями римская знать, и многие из уважаемых патрициев держали в этом прекрасном крае дома по нескольку югеров** площадью, с обширными садовыми угодьями, бассейнами и террасами.       На одной из самых изящно отделанных здешних построек, вилле Фонтес, ожидал приезда особого гостя прокуратор Марк Маттиус. Слуги суетились с рассвета, тащили к праздничному обеду вина, дичь и рыбу, фрукты и целые подносы оливок и сыра. Вся местная знать встречала триумфатора центуриона Дионисиана Маттиуса, за особые заслуги получившего право надеть лавровый венок и пройти в императорском пурпуре по главной улице Вечного Города. Уже отдали распоряжение прямиком от прокуратора: примипила*** и лучшие легионы армии развлекать по-императорски, роскошными обедами, празднествами и гладиаторскими играми с бестиарием.       — Близятся Весталии, доминус, — заискивающе напоминал Марку слуга-раб, держащий край его тоги, покуда другой раб молча перевязывал тесьму на кожаной сандалии хозяина. — На улицах будет много народу… А ну как прибудет император?       — Не твое это дело, — отмахнулся Марк. — Император сам решает, прибывать ему или нет. Твоя забота — чтобы все было готово к приезду моего сына, вот он уж точно будет здесь до начала Весталий****.       — Все необходимое уже готово, доминус, — поклонился раб.       Отпустив обоих, Марк подошел к колоннам, отделяющим комнаты от террасы. Солнце заливало предместья, поля, политые накануне легким дождем, парили под зноем, Марк вдохнул влажный воздух и улыбнулся сам себе. Приятные хлопоты нынче его ожидали.       Не прошло и пары часов, как зашумели на близлежащих улицах, складываясь в какофонию, голоса, лязг повозок, ржание коней, скрип колес и стук подошв по каменной брусчатке. Несмотря на ранний час собрались у ворот зеваки, что хотели взглянуть на процессию, на площади царил веселый возбужденный гвалт.       Сквозь толпу вряд ли удалось бы протиснуться, но уважаемые патриции и не пожелали бы марать руки, толкая простой люд. В отдалении подле своей повозки остановились две подруги, которых замедлить ход заставил простой праздный интерес. Роскошно украшенная повозка перегородила дорогу, но никто и не думал проезжать — вплывающая в золоченые ворота процессия завлекла абсолютно всех, кто высыпал этим утром на улицы.       — Значит, правда, что ты встречала Маттиуса в Риме, — заметила Хаста, хозяйка повозки.       Одетая в голубую, расшитую золотом тунику, подпоясанную шелком, она облокотилась на повозку и хитро взглянула на свою подругу. Манилиана отвела взгляд, словно не слышала, что ей сказали, и спокойно пожала плечами.       — А ты мне не верила? — спросила она после паузы. — Что ж теперь изменилось?       — Раз уж после триумфа Маттиус не остался в Вечном Городе, а потащился в нашу глушь, стало быть, есть ему, какой трофей еще завоевать.       Манилиана рассмеялась, тряхнув длинными вороными локонами, сцепленными золотистым ободком. Хаста проводила взглядом процессию из статных, крепких воинов в начищенных доспехах и красных коротких плащах и уныло вздохнула.       Ее, дочь уважаемого патриция Луция Ферлиция, отец признал, несмотря на то, что родилась она у рабыни, воспитал и возвысил — но и отдать замуж из отчего дома не замедлил. Так что в пятнадцать лет Хаста уже переехала в дом мужа, философа из благородного греческого рода, что обосновался в Жардино-Реале после длительных путешествий. За пять лет замужество опостылело, и теперь она с тоской наблюдала за Манилианой, которой это счастье только предстояло.       — Эту помолвку твой отец наконец одобрит, полагаю, — повела бровью Хаста.       — Если уж и ее не одобрит, то мне точно впору идти за самого Юпитера, — усмехнулась Манилиана.       Как раз в этот момент мимо девушек проехала кавалерия преторианских* воинов, одетых в императорский пурпур и сверкающие на солнце золотые лорики, повторяющие рельеф мускулистого тела.       — Гляди! — окликнула Манилиана свою подругу. — Неужели и император прибудет?       — Может, и прибудет, — протянула Хаста. — А может, преторианцы здесь ради твоего благоверного, сопровождают, так сказать, в знак большого почета.       В центре процессии на белоснежном коне и вправду проехал сам Дионисиан. Манилиана без труда его узнала, они уже виделись в Риме, даже говорили несколько раз, и, как ей показалось, Маттиус оказался к юной благородной девушке весьма благосклонен. Тогда-то и пополз слушок среди приближенной знати, что триумфатору теперь, после успешных походов и побед, пора жениться, и кандидаткой шепотом называли ее.       Отец был так горд Манилианой, образованной, миловидной столь же, сколь и скромной, так много дифирамбов пел ее красоте, что отказывал всем женихам, что пытались просить руки его дочери. К девятнадцати ей стало ясно, что мужа выбирают особенного, из императорской свиты, а то и выше.       Глядя на высокого, красивого черноволосого воина в одеяниях центуриона, в блестящем шлеме, оперенным алым гребнем, в длинном плаще, с широкими плечами и резким горбатым профилем, Манилиана не думала о его регалиях, только о силе и смелости, что наверняка понадобилась в боях. В ее тайных мечтаниях к ней сватался мужчина, за спиной которого можно было не бояться ни вражеских копий, ни гнева богов. И именно таким описывали в хвалебных одах триумфатора Маттиуса.       Такому жениху она не отказала бы.       — Поедем, Мани, — окликнула Хаста. — Ты же хочешь быть на высоте к празднеству у прокуратора?       Бросив последний взгляд на проезжающую процессию, Манилиана шагнула в повозку, подхватив подол тоги.       — Едем, Хаста, — кивнула она, усевшись. — На этот раз я просто обязана быть на высоте!

***

      Солнце поднялось высоко, но там, где для патрициев наступало утро, для подневольных воинов уже давно длился изнуряющий день. Обычно они встречали его на посыпанной песком душной палестре, за тяжелыми тренировками, час за часом длящимися почти целый день, исключением не стало и сегодня.       Впрочем, все же стало, однако не на счастье гладиаторов — их подняли раньше обычного. Следующие два дня в Жардино-Реале пройдут особенные игры, и воинам важность события объяснили доступнее некуда.       Покуда двое крепких коренастых гладиаторов пытались сразиться на деревянных мечах под выкрики ланисты**, сидящие поодаль отдыхающие после боя воины смотрели в оба, стараясь не пропустить ни одного движения. Слабость противника, вовремя выявленная и использованная в схватке, могла спасти жизнь на арене.       — Смотрите-ка, этого хиляка еще не пришибли, — пророкотал раскатистый хлюпающий голос над головой. — Решил помереть в праздник? Или вы, варвары, богов не чтите?       На грузного гладиатора, уже облаченного в доспех, словно на потеху публике, поднял голову тот, кто уже успел привыкнуть к насмешкам и снисходительным взглядам.       Кэмерину было восемнадцать, когда он попал в плен и оказался проданным в рабство. То, что ланиста купил его, можно было считать благословением — вот только Кэмерин не верил в богов. У себя на родине в Паннонии он был знатным, уважаемым человеком, несмотря на свой юный возраст, а в землях империи, едва переступив границу, стал никем — вещью, разменным товаром.       — Жду, пока твоя жирная туша подгниет на солнце, — отозвался лениво он. — Тогда, глядишь, и сам дух испустишь, не придется на тебя сил тратить.       Гракс, гладиатор, что взялся задирать его, расхохотался.       — Что б ты понимал, дурья башка, — отмахнулся почти добродушно он, хлопнув себя по животу. — У меня два щита — один деревянный, другой вот этот. А тебя, каланчу, в первом поединке на играх продырявят.       — Передам от тебя привет Прозерпине, — усмехнулся криво Кэмерин. — Нам все одна дорога к ней, так я хоть первым опробую.       Сидящие вокруг гладиаторы разразились раскатом смеха, послышался окрик надсмотрщика, Кэмерин поднялся. Он подхватил тупой деревянный меч, стиснул в руке покрепче и вышел на середину палестры.       — Помахайся с новичком, — снисходительно сказал надсмотрщик. — Самое то для него, а то с настоящими-то воинами точно не устоит… Давай.       Пропустив замечание мимо ушей, Кэмерин поднял меч и змеиным взглядом вперился в противника. На нем был надет шлем, но в глазах отчетливо прослеживалось волнение. Воин оказался рослый, крепкий, но молодой и явно неопытный. А сколько б ни судачили о мастерстве Кэмерина, на арене амфитеатра он прожил восемь лет не оттого, что был плох в бою.       Перемещая вес с одной ноги на другую, он обходил новичка по кругу, не отводя взгляда. Тот порывисто атаковал, но промазал, Кэмерин увернулся, лишь слегка пригнув плечо. Его противник оказался силен, вес меча его совсем не тяготил, но с первого взгляда стало заметно, что боевых навыков нет. Рабочий, возможно, строитель или тянульщик.       Сделав резкий выпад, Кэмерин мгновенно обезоружил его. Тот только успел схватить ртом воздух, отступить на пару шагов, он кивнул, указывая поднять меч. Новичок отдышался, стащил с головы шлем — видно, в нем на солнцепеке стало совсем душно — и, бросив его на песок, схватил меч снова.       — У тебя много сил, — подал голос Кэмерин. — Но на арене надо быть еще и быстрым. Покажи, что умеешь.       — А не боишься, что убью? — с вызовом спросил высоко новичок, вскинув нос.       — Мы тренируемся. Убивать меня будешь на играх, где народ за это заплатит, понял?       — Понял, — бросил тот, вытянув меч. — Я умею быть быстрым!       Он кинулся на Кэмерина, но поскользнулся на песке и растянулся во весь рост. Со стороны барака послышался хохот других бойцов. Кэмерин только вздохнул и, сделав шаг, протянул новичку руку.       — Ты еще не привык к арене, — пояснил он. — Поднимайся, не смеши людей. Тебя всему научат, а пока почаще налегай на ячменные лепешки. Как тебя зовут?       Новичок потер колено, на котором при падении содрал кожу, и поднял глаза.       — Друзья зовут меня Хонорус, — ответил он.       — Непохоже, чтобы у тебя остались друзья, — заметил Кэмерин, отряхивая меч от песка. — Как ты здесь оказался?       — Пришлось пойти, чтобы оплатить долг.       — Так ты свободный? — присвистнул Кэмерин. — Что ж, Хонорус, теперь тебя зовут «Идущий на смерть».       Он пошел к баракам, и новичок, не зная, куда деться, увязался за ним.       — На играх мы все умрем? — спросил он.       — Нет, конечно, не все, — усмехнулся Кэмерин. — Только самые слабые. А может, и им даруют жизнь наши добрые благодетели — император и его свита. Но тебя на игры не пустят. Ты не готов.       Хонорус остановился, снова потер свои саднящие колени и поглядел куда-то вверх, в небеса. Кэмерин подумал, что новичок, должно быть, молится.       — Ты совсем не боишься? — спросил наконец Хонорус. — Не боишься умереть?       — Кто сказал, что не боюсь? — передернул плечом Кэмерин. — Может, и боюсь, да только у меня не слишком большой выбор. Я тут навечно, так что смерть — не самый плохой исход, как подумаю, что больше не придется давиться капустой.       Новичок усмехнулся, он будто расслабился от столь веселого тона Кэмерина. Бедняге, видать, невдомек было, как выглядит отчаяние. Перед тем как уйти, остановившись у барака, Кэмерин вытянул из кармана камень в виде капли росы, причудливой формы брусок для заточки. У всех гладиаторов они были общими, а Кэмерин как-то отыскал в песке палестры этот крошечный камень и всегда носил с собой, на случай если не хватит очереди перед боем. Хонорус поглядел, как Кэмерин счистил бруском занозу на рукоятке меча, и кивнул вопросительно:       — Он приносит удачу?       Обернувшись, Кэмерин только усмехнулся, хлопнув беднягу по плечу.       — Если ты на арене — удача отвернулась от тебя.

***

      Посреди площади, на возвышении из полсотни белоснежных ступеней возвышался, бросая обширную тень на терракотовые крыши домов, храм богини Весты. Громоздкий в сравнении в другими постройками, он высился и довлел монументально, словно в напоминание о добронравии, которое требовалось соблюдать если уж не в миру, так хоть рядом с домом бога.       Зной до того раскалил ступеньки, что проходящие босиком девушки и женщины невольно подпрыгивали, охая шепотом, и переступали куда быстрее, чем позволялось святым шествием. Нагруженные медными подносами с виноградом, кувшинами вина, хлебом и фруктами, они стекались ко входу, желая первыми отдать жертву богине и не преть на солнцепеке с поклажей.       Колонны храма бросали причудливые перебежчатые тени, вокруг витал терпкий дым, поднимающийся от фигурных резных мраморных чаш. Среди мельтешения девиц мелькнул на мгновение алый плащ, сразу привлекши внимание. Ровный шаг идущего в парадном облачении гвардейца одним своим темпом заставлял женщин разбегаться, словно от тарана. Не встретив больше препятствий на пути, тот преодолел последнюю ступень, отмахнулся от дыма и вступил в храм, скрывшись под сенью мраморных сводов.       Внутри было прохладно, но дышать становилось сложнее — дым здесь был куда гуще, расплывался клубами от массивного очага, стоящего в центре. Столб фимиама устремлялся вверх, в окно в крыше, но жгучим запахом гари наполнен был весь зал, по которому сновали одетые в белоснежные туники весталки.       Кто-то над ухом приглушенно проговорил что-то о красном плаще, его хозяин вскинул голову, обозрев стоящих позади жриц, держащих подносы. Они умолкли, глядя в ответ, подняли подбородки, горделиво укоряя гвардейца одним взглядом.       — В храм Весты запрещено входить легионерам, — заявила одна из жриц. — Уходи.       — Я командир преторианской гвардии, — самолюбиво поморщился тот. — С жизнью задумала проститься, а?       — С жизнью сам простишься, если посмеешь оскорбить весталку! — храбро вздернула нос вторая, что помоложе.       Эти девицы себе цену знали — жрицы Весты в Империи держались особняком. Платили им щедро, да и распоряжались они деньгами сами, не в пример даже самым благородным городским девушкам; а встреченная на пути осужденного на смерть весталка даровала бедняге помилование.       Преторианец явно распахнул рот, чтобы съязвить в ответ, когда услышал оклик.       — Грегориус! — резко пронеслось под сводами, заставив на мгновение остолбенеть и перечислить в уме, где мог просчитаться — с самого детства эту привычку было никуда не деть.       Обернувшись, он увидел степенно идущую к нему сестру, на чьем лице явно было написано, что мысли у нее далеко не степенные.       — Что это ты здесь устроил? — подойдя, вопросила Медея. — Зачем гневишь богиню накануне праздника?       Грегориус закатил глаза и, мягко подхватив сестру под руку, потащил к колоннам, где мраморные своды скрадывали звуки, разнося под потолком. Медея остановилась, недовольно поглядела на брата и, вырвав руку, сделала вид, что убирает испорченные фрукты со стола для подношений.       — Зачем пришел? — буркнула она, не поднимая взгляда.       Прислонившись к мраморной колонне и скрестив ноги, Грегориус с довольным видом стащил с головы оперенный алым сияющий шлем и принялся пальцами расчесывать перья.       — Завтра, — просто сказал он.       Медея встрепенулась, выронив переспелый персик, тот с громким шлепком разлетелся о каменные плиты пола.       — Ты выжил из ума! — прошипела она. — В праздник?!       — Это прекрасный повод! — довольно покивал Грегориус. — Маттиус возвращается с триумфом, закатывает игры на Весталию здесь, на родине — император ни за что их не пропустит!       — Неужели думаешь, цезарь так его уважит? — с сомнением спросила Медея, вытирая пол краем кожаной сандалии.       — Нет, — протянул с улыбкой Грегориус. — Император, этот баран, боится до одури, что триумфатор Маттиус по прибытию в Империю устроит переворот, чтобы занять его место — он точно придет на игры!       Медея только приложила руку ко лбу, запалила огонек на столе для подношений и отошла поближе к крошечному окошку в храмовой стене, что зияло прямо над ее головой.       — Так ведь Маттиус и устроит, — напряженно выдохнула она. — Ценой твоей пустой головы… от меня ты чего хочешь?       — Благословения, — передернул плечами Грегориус.       Отвернувшись, Медея сделала вид, что и не знает статного легионера, занявшего своей фигурой половину колонны. Мимо прошла пара весталок с подносами, Грегориус проводил обеих подозрительным взором.       — Веста не благословляет заговоры, — буркнула Медея.       — А я и не говорил, что мне нужно благословение Весты, — заметил Грегориус.       Он опустил шлем, и Медея невольно обернулась, поглядев на брата. Лоб промеж светлых бровей прорезала морщинка, хмурый вид ясно давал понять, что благословения она не даст.       — Я должна благословить тебя погубить свою жизнь?       — Ты маловерная, — фыркнул Грегориус. — Разве не согласна с тем, что старому ослу не место больше на императорском троне? Всему преторианскому отряду уже опостылела служба! Кто, если не мы, возведем к власти нового правителя, а?       — Благодеяния, оказанные недостойному, я считаю злодеяниями***, — ответила Медея. — Как ты не понимаешь, Грегориус? Даже если у вас и выйдет задуманное — Маттиус не возвысит тебя, а казнит! Каким он будет императором, если не покарает убийцу прежнего?       — Он не сможет, — покачал головой Грегориус. — Я лично сопровожу его к трону, он не посмеет забыть такого одолжения.       — Не посмеет… хотелось бы и мне быть такой же верующей, как ты, — фыркнула Медея, сложив руки на груди.       Солнечный луч, падающий сквозь окошко, прорезал пелену дыма, отскочил от начищенной до блеска кирасы. Медея поморщилась, когда луч ударил ей в глаза, и, взяв за локоть, отвела брата подальше, за крошечную дверцу в храмовой стене. Из зала было не видать, что происходит за ней, лишь голоса могли выдать, так что она зашептала:       — И что ты станешь делать с сенатом? Если не Маттиус, то они потребуют наказания виновного!       — А кто покажет на меня? — вскинул брови Грегориус.       — Может быть, сенатор Цецилий на тебя покажет? — шикнула сестра. — Клянусь небом, если даже ты и пальцем бы не тронул императора, он все равно на тебя показал бы!       Грегориус невольно усмехнулся.       — Эту змею не себя возьмет Маттиус, он уже знает об этой неувязке.       — Неувязке? Да Цецилий размажет его, как букашку, едва прознает о заговоре! — округлила глаза Медея. — Вы усмирите эту змею, только если убьете или посадите на трон заместо Маттиуса!       Наконец Грегориус вскинул ладонь, жестом указав сестре молчать, и вздохнул.       — К чему пугать меня, Медея? Думаешь, я сам не понимаю, как рискую? Мне не нужны твои страхи.       Он тряхнул ее за плечи, стиснув ладонями.       — Мне нужна твоя вера.       Глаза Медеи подернулись пеленой слез, она вскинула руку, чтобы быстро стереть их, и опустила взгляд. Наконец Грегориус отпустил ее, отпрянул, чтобы уйти, и тогда сестра поймала его за шею, привлекла обратно, порывисто обняв и прижав голову к плечу.       — Пусть Фортуна благоволит тебе и простит за недостойное твое дело, — шепотом проговорила торопливо она. — Пусть защитит тебя во имя моей веры и вернет невредимым во имя моей любви.