Сага о Саде: Блудливая империя

      Солнце, палящее на площадях, в катакомбы арены попадало едва-едва. В укромном углу, куда спрятали Аделию Рею, за несколько часов устроили почти царское ложе — настолько пленница оказалась капризной. Кэмерин и Хонорус только и делали, что бегали по поручениям, таща то снедь, то воду, то попону помягче. Удобства удавалось раздобыть у ланисты только благодаря Граксу — и не просто так, конечно, а за откат в размере двадцати денариев.       Победа Кэмерина на арене позволяла отдохнуть от боев еще несколько дней, так что он и Хонорус без спешки смогли провернуть эту нехитрую схему с похищением императорской дочки. Однако чем дольше Аделия пребывала в катакомбах, тем сильнее Кэмерина брало сомнение, что схема нехитрая и вообще того стоит.       — Надеюсь, они не станут задерживаться с решением, — размышлял он, по привычке от безделья стачивая занозы на деревянном мече. — Еще пара дней — и мне придется вернуться на арену, так что носить тебе тут подношения я больше не смогу.       Хонорус вернулся на площадь, следить за императором, чтобы в случае принятия решения сразу сообщить подельникам, а Кэмерину досталась незавидная доля составлять компанию похищенной.       — Мой отец знает, что я в плену, — важно вздернула нос она. — Он не потерпит, чтобы я хоть один день провела в подобном месте, так что спасет меня как можно скорее!       — А что если трон папе важнее дочки? — ехидно заметил Кэмерин. — Что мы тогда с тобой делать будем?       Аделия насупилась оскорбленно, как будто и в правду не допускала такой возможности — а вот Кэмерин уже достаточно пожил на этом жестоком свете, чтобы допустить.       — Отец меня спасет, — отрезала она.       — Ну или впору будет научиться нехитрому гладиаторскому ремеслу, — хохотнул он.       Она не успела возмутиться — в закуток, запыхавшись, ворвался Хонорус, прервав на полуслове.       — Решено! — выдал он. — Решено! Император напишет отречение в пользу того, кто победит на завтрашнем поединке!       — Каком еще поединке? — нахмурился Кэмерин.       — Они будут здесь, — уселся на пол, утирая лоб, Хонорус. — Император… я так думаю, он хочет узнать, кто стоит за похищением, вот и объявил, что трон достанется победителю поединка, здесь, на арене. Представь, Кэмерин, гладиаторские бои для патрициев, этих жеманных сволочей! Вот будет смеху!       Переглянувшись с Аделией, Кэмерин задумчиво потер подбородок. Что бы это ни значило, план императорской дочки сработал. Осталось лишь дождаться победы кого-то из этих красноперых ослов, и можно будет спокойно пересчитывать свои денарии — кто бы ни победил, Бенициан спишет похищение Аделии на соревнующихся, и два удалых гладиатора почти наверняка выйдут сухими из воды!       — Значит, ждем до завтра? — уточнил он. — Здорово, что все решится здесь… Не нужно будет переправлять нашу жертву куда-то еще…       — В каком смысле до завтра? — округлила глаза Аделия Рея. — Мне что… мне придется здесь спать?! На полу? В этом гадюшнике?       Кэмерин и Хонорус одновременно бросили взгляды на нее и рассмеялись.       — А ты чего ждала, ваша честь? — бросил первый. — Тебя похитили вообще-то! Уж не в императорских постелях придется заночевать, раз затеяла такое… А ну если тебе одиноко, только скажи — я тебе с радостью компанию на ночь составлю!       Он хищно улыбнулся, поведя намекающе бровью, на что Аделия гневно швырнула в Кэмерина пустой глиняной плошкой.       — Фу, варвар! — взвизгнула она. — Даже не вздумай меня тронуть!       — А ночами здесь промозгло, — вкрадчиво добавил Кэмерин, наклоняясь к ней ниже. — Продрогнешь, что губы посинеют — так подумаешь еще, как бросаться в меня посудой!       — И откуда только у варвара столько самолюбия? — фыркнула Аделия, на всякий случай придвигая ближе попону.       — А ты как думала? — улыбнулся довольно Кэмерин. — Я вон сколько врагов убил — а у нас, дикарей, это большая честь, чтобы ты знала. Я завидный варварский жених.       Она недоверчиво глянула, словно оценивая, тогда Хонорус не выдержал и расхохотался.       — Повелась… — с трудом проговорил он.       Кэмерин вторил приятелю и покачал головой, глядя на недоумевающую Аделию.       — Что? — не выдержала она. — Почему он смеется надо мной?       — Я паннониец, Аделия Рея, — объяснил Кэмерин. — Вырос в семье казначея, а потом попал в плен, вот так и оказался тут. И записку, между прочим, твоему папаше я писал.       — И? — нахмурилась Аделия, вытянувшись.       Попона слезла с худого плечика, Кэмерин невольно пропустил укол нежности к этой глупой девице.       — Грамотен, стало быть, — ласково, как ребенку, объяснил он. — Варвар-варвар… А я, может, поумнее твоего буду…       В голову ему снова прилетела крошечная глиняная ступка, Хонорус вновь рассмеялся, а Кэмерин сделал вид, что сдается, вскинул руки и принялся искусно изображать раскаяние.

***

      Все те томительные пару часов, что длилось обсуждение, Манилиана ходила из стороны в сторону по пустому коридору форума, где император экстренно собрал гвардейцев и первых лиц. Решать нужно было как можно скорее, ведь похищение императорской дочери могло окончиться чем угодно — преторианцы перешептывались, что Аделия Рея уже может быть мертва.       Наконец собрание окончилось. Послышался гул голосов: не глядя на столпившихся у выхода патрицианок, император Бенициан со свитой в пурпуре и с мечами наголо покинул галерею. Манилиана подождала, пока мужчины строем не освободят проход, а затем проскользнула в крытый зал. Там, около трибуны стояли Маттиус и Цецилий и что-то привычно напряженно обсуждали. Сенатор говорил так запальчиво, что Манилиане почти вплотную удалось подобраться незамеченной, и она услышала отголоски брошенной фразы:       — …пообещай мне, Дионисиан. Поклянись своей честью!       — Да клянусь, — наконец вскинул голову Маттиус. — Не беспокойся, я свою честь попирать не собираюсь. Вначале решим главное…       Он краем глаза заметил стоящую подле него Манилиану и умолк, почтенно склонив голову. Цецилий бросил пронзительный взгляд, ей показалось на мгновение, даже подернутый пеленой. Она кашлянула, вспоминая, зачем явилась в столь неподходящее время.       — Прошу вас, скажите, что у нас есть какой-то план, — прошептала она обоим. Маттиус вздохнул, зачесав ладонью волосы, и Манилиана поняла, что если план и есть, то ой какой ненадежный. Внутри нее стиснулась крепко, перебив дыхание, горячая, костлявая рука страха.       — Император повелел решить дело поединком, — коротко сказал Маттиус. — Всех, кто желает занять трон, пригласил на особые игры завтрашним утром. В пользу победителя он и напишет отречение. А до того… ни о какой свадьбе точно помышлять не станет, не беспокойтесь, госпожа.       — Я не о свадьбе беспокоюсь, а о ваших головах! — ахнула Манилиана. — Император думает на вас? Как он накажет тех, кто подвел его к такому жуткому итогу?       Оба стоящие перед ней уныло посмотрели в пол.       — Мы не стоим за кражей Аделии, госпожа, — подал голос сенатор. — И если все пройдет гладко… суд над похитителями назначит уже новый император. Пока что преторианцы оцепили площадь, а центурию нашего друга Маттиуса перебросят на улицы для патрулирования. Обыщут каждый дом.       — А если их не найдут? — допытывалась Манилиана. — Что тогда?       — Будем надеяться, кто-то из нас взойдет на трон, — отрезал Дионисиан. — Тогда мы заткнем лишь одну наглую преторианскую глотку, и уже никто не посмеет на меня или Его Честь поднять меч.       Звучало совсем неубедительно. Манилиана поняла, что желающих занять трон оказалось немало, а если победит кто-то помимо центуриона или Цецилия, велика вероятность, что новый император спросит с остальных претендентов по всей строгости.       — Кстати о наглой преторианской глотке, — вскинул голову сенатор. — Ты бы с ним переговорил. Кассий сейчас по глупости может натворить бед.       И словно только что вспомнив об этом, Дионисиан вздрогнул и напряженно вперился в стену позади сенатора. Тут же он опомнился, форменно кивнул обоим и пошел прочь.       Манилиана осталась на месте, не зная, какое ободряющее слово сейчас было бы уместно. Сенатор вступил в заговор только ради нее, но теперь, когда весь план пошел прахом, явно преследовал собственные цели. Была ли она все еще одной из них?       — Ваша Честь, — тихо позвала она, заставляя Цецилия поднять глаза.       Он как будто забыл о том, что она еще здесь, вынырнул из своих мыслей, уставившись на Манилиану беззащитно.       — Если вы сделаете это, — произнесла она, — если… победите и сможете решить мою судьбу… я стану вашей женой.       Словно не слыша ее, сенатор замер на месте, как истукан, неотрывно глядя в глаза.       — Я стану вашей, — проговорила она еще тише.       Наконец он опомнился, помотал головой, будто открещиваясь от нанесенной обиды.       — Вы не связаны со мной никакими условиями, госпожа, — возразил Цецилий. — Я не требую от вас ничего подобного.       — Это мое добровольное решение, — сказала Манилиана, осмелившись сделать шаг ближе.       В зале, кроме них, никого не осталось, каждый шаг отдавался гулким стуком под потолком, каждое слово шелестело над головой, как тихий птичий клекот.       — Вы пожертвовали всем, что имели и могли бы иметь, — шепотом продолжила она, — только ради моего счастья. Не нашего общего — а моего. Может ли женщина мечтать о большем?       Сенатор глядел ей в глаза, все еще недоверчиво, и тогда Манилиана сделала еще один шаг, прильнув к вышитой нарядно тунике, ощутив тепло тела, пробежав пальцами по плечам. Один короткий миг она позволила себе дерзость коснуться его губ, а в следующий уже не осталось следа от его робости и почтительной сдержанности. Всего на несколько мгновений Манилиана почувствовала всю глубину его страсти, так тщательно запрятанной за щитом благочестия. Что-то успокоилось в ее душе тогда, будто она нашла правильную дорогу в темноте.       — Может, — наконец ответил он погодя, касаясь губами ее виска. — Я в силах отдать тебе куда большее. И если боги справедливы, так и будет.

***

      Едва первые лучи солнца поутру робко пробежали меж колонн форума, город задышал в предвкушении особенного дня. Редко провинции вроде Жардино-Реале посещали такие исторические события, как смена императора, но на сей раз повезло. Даже самые ленивые патриции этим утром потрудились вылезти из постелей пораньше, чтобы собраться на особые игры, которые точно запомнятся на долгие годы.       Еще не до конца туманную утреннюю прохладу разогнал с улиц теплый южный ветер, а повозки уже застучали по мостовым, зазвучали голоса, взволнованно обсуждающие предстоящее. Зашевелился, словно улей, город, непривычно рано, будто и ночью в домах не было сна, а только возбужденное ожидание.       Из катакомб арены выбраться незамеченными стало не так-то просто, но Кэмерин и Хонорус сумели провести свою особую пленницу в убежище получше. Здесь, в небольшой нише под самой императорской ложей они могли беспрепятственно наблюдать за исходом поединка, да и путь на арену отсюда был куда ближе. А об этом стоило озаботиться, ведь не ровен час, Аделии придется выбираться из укрытия бегом.       К поединку все уже было готово. Император Бенициан, судя по выражению лица, не сомкнул глаз этой ночью и непривычно не потрудился забраться в свое гнездо на возвышении. Нет, состязание было из ряда вон, и потому помост для императора и десятка сопровождавших его преторианцев соорудили прямо на арене.       Из широкой щели в каменной кладке Кэмерин и Аделия видели происходящее как на ладони. Готовились бойцы, переговаривались меж собой гвардейцы, гудели на сей раз тихо и напряженно на трибунах зрители, которых становилось все больше. Неподалеку от императора уселся на законное место и прокуратор Маттиус — почти никогда раньше не посещавший игры лично.       — Значит, он должен подписать эту бумагу? — уточнил Кэмерин, оглядывая палестру. — И тогда все будет кончено?       — Да, — кивнула Аделия, не отрываясь от расщелины. — Как только отец напишет отречение, его жизнь больше не будет в опасности, всех привилегий он лишится… и власти казнить тебя тоже, но… не советую признаваться, что ты меня похитил.       — Ты сама себя похитила, — напомнил Кэмерин. — И вообще, я тебя героически спас, забыла? Положил целый отряд египтян. Разве не так мы договорились?       Она покивала рассеянно, будто не слушая. Кэмерин сел на пол рядом и осмотрел трибуны, выискивая Хоноруса. Тому, как всегда, выпало самое ответственное дело: раздобыть еды.       — И что с тобой дальше будет? — спросил Кэмерин, глядя на струящиеся по спине Аделии волнистые светлые волосы. — После отречения ты официально перестанешь быть императорской дочерью…       — Я все равно останусь патрицианкой, да и… если отец отречется, его претензии на трон буду исчерпаны, а значит, и устраивать охоту на него не будет проку. Надеюсь, новый император нас пригреет.       — А если нет?       Она передернула плечами и наконец оторвалась от смотрового окошка, присела устало рядом с Кэмерином, оправляя платье, которое явно никогда не носила так долго, не снимая.       — А если нет, пойду замуж за кого-нибудь побогаче. Устроюсь, не переживай.       — Да я-то не переживаю, — усмехнулся Кэмерин. — Странная ты девица, вот так запросто отказаться от императорских покоев и дворцов… и ради чего? Чтобы вместо одного ненавистного брака вступить в другой?       Аделия улыбнулась, покачав головой, и взглянула на собеседника с укоризной.       — Если моего отца намереваются убить, никакими покоями и дворцами я наслаждаться уже не буду, варвар. Успею похлопотать о его отречении — останусь, быть может, аристократкой с приданым. А не успею — сразу после его смерти меня его верные преторианцы вначале по очереди обесчестят, а после продадут кому-нибудь за гроши. Будто бы ты не знаешь, что бывает с детьми свергнутых царей.       Кэмерин нахмурился, впервые представив подобную перспективу. А девчонка, однако, не глупа, раз так вовремя подсуетилась о своем будущем, едва поняв, что светит ей в случае провала отца. Сам не зная, что на него нашло, Кэмерин вскинул голову и усмехнулся снова:       — А если и так вариантов негусто — бежим отсюда к плебейской матери.       — Куда это бежим? — вскинула бровь Аделия.       — Ну как куда… В Паннонию, — пожал плечами Кэмерин. — Я же говорил, там у меня семья, дом… Продадим твоих побрякушек — хватит доплыть до родных берегов. Меня искать не будут, а тебе все одно пропадать. Так может… хоть по любви получится, а?       Он рассмеялся, увидев ее оскорбленный вид, но облизнувшись, кивнул:       — Нет, я серьезно.       — Если я сбегу, моему отцу точно конец, — передернула плечом Аделия. — А я все это затеяла не ради того, чтобы бросить его на произвол судьбы. Да и к тому же… что это ты себе насочинял? Стану, думаешь, хозяйничать, как плебейка, лепешки тебе на завтрак печь, да? Я не такая, как ты решил.       Она отвернулась, рассматривая в расщелину снующих туда-сюда бойцов. Кэмерин не смог сдержать улыбки.       — Ну… посмотрим, сгодишься ли ты на что поинтереснее, — заметил он, потянувшись, — а если сгодишься… что-нибудь придумаем с лепешками…       Следом снова получил хорошенький тычок в ребра, перехватил руку Аделии и не позволил ударить себя опять, хотя она и блажила сквозь зубы. И хотя это веселило до невозможности, Кэмерин лишь прижал палец к губам, призывая не выдавать себя раньше времени.

***

      Арена накалилась на полуденном солнце, как печь, даже сквозь подошвы сандалий ступни обдавало жаром. Сенатор Андроникус Цецилий нервничал. Он, конечно, служил в легионе положенные для чина латиклавия годы, но до мастерства воинов таких, как Маттиус, начавших простыми легионерами, ему было далеко.       И надеяться не стоило, что городская знать пренебрежет поводом и не явится посмотреть на поединок за императорский трон — еще до полудня трибуны были битком.       Каждый из претендентов оделся по случаю в самые статусные одежды, Дионисиан прямо перед взором сенатора рассекал по палестре в доспехе, плаще и шлеме центуриона с ярко-алым гребнем над головой. Сам Цецилий ограничился кирасой и своей обычной туникой с двумя широкими пурпурными полосами, соответственно чину. От шлема, быстро раскалившегося на солнце, заныла голова, потому сенатор стащил его и теперь держал в руках, поглядывая на то, как почти незаметный ветер колышет алые перья.       Первая пара желающих занять престол императора Бенициана уже сразилась прямо на его глазах. Победитель должен был биться со старшим по званию, и так пока не останется лишь один — но стоило Марку Маттиусу, сидящему по правую руку от императора, объявить окончание боя, как оба противника повалились замертво. Спустя несколько минут оба скончались от ран, и тогда Андроникус осознал в полной мере, насколько ожесточенная схватка его ждет.       Он был почти уверен, что главным противником его (как и всегда) станет Маттиус. В том, что этот выскочка выживет в схватке с любым из тех, кто ниже рангом, сомневаться не приходилось — стоило Дионисиану выйти на бой с деканом из своего же легиона, он в два счета уложил на песок воина, которому годами вдалбливали подчинение и верность командиру. Тот даже не поднял на Маттиуса меч.       — Ваша честь, — бросил громогласно Кассий, стоящий подле императора и отдававший от его лица приказы об очередности. — Просим!       Проводив преторианца не самым приязненным взором, Цецилий напялил шлем и пошел вперед на песок. Стоило расправить плечи и воззвать к верности своих же солдат, как это делал Маттиус, но сенатор не чувствовал твердой почвы под ногами.       В легионе его не любили — солдаты отдавали явное предпочтение сражавшемуся с ними бок о бок Маттиусу, нежели трибуну, которого к ним приставили командовать из сената. Цецилия нелюбовь армии не обижала — он достаточно подвязался у власти, да вот только этот поединок явно разбросал все фигуры по доске. Сам факт того, что сенатор вышел на бой, буквально бросал в лицо Бенициану его доверие. Больше он Цецилию не доверял, и, выходя на песок, сенатор чувствовал это кожей. Он мог бы поостеречься, но на карте нынче стояло слишком многое. Спустя час Бенициан перестанет быть императором, и его благосклонность Цецилию была уже ни к чему.       И все же хотелось бы сейчас взглянуть сквозь пятна от слепящего солнечного света в глаза другу. Тогда Андроникус поднял взор на трибуну, где прямо над императорским подиумом сидела, вцепившись руками в бортик, Манилиана. Он хотел бы как-то передать ей силой мысли, что все это ради нее, но, похоже, она и так это понимала — глядела, не отрываясь, а лицо покрыла болезненная бледность.       Дали сигнал, противник сенатора выступил — неуверенно, но без промедления. Меч просвистел в унции от уха Цецилия, но он легко отбил удар. Выпрямился, махнул угрожающе мечом в воздухе, слушая свист. Эта секундная разминка поселила в глазах его противника страх. Легионер повалился на колени, бросил меч и стащил с головы шлем с редкими перьями.       — Нет! — возопил он, воздев руки. — Пощадите, ваша честь! Лярвы попутали, не нужен мне этот проклятый трон! Пощадите!       Сенатор взмахом руки отпустил несчастного, тот подхватил меч и бегом ретировался с арены. От этой заминки стало легче дышать, Цецилий воспрянул духом. Он вскинул голову на Кассия и кивком задал вопрос.       — Кто следующий? — змеиным шепотом донесся до него вопрос преторианца, заданный императору.       Двое противников подряд дались Цецилию так же легко. Те уже не бежали с поля боя, но в руках была дрожь, а в глазах — ужас предательства. Обоих он отпустил с плевыми ранами, восстановил дыхание и уступил палестру другой паре воинов.       Один уложил другого, а победителя следом за тем уложил Маттиус. Размахнувшись как следует, Дионисиан всадил меч тому прямо в глотку, сенатор невольно поморщился под шлемом. Близость финала раззадоривала — трибуны шумели все увереннее, соперники все ожесточеннее наносили друг другу увечья.       Солнце повисло над последним рядом арены, уложив тень на один из ее краев. Наконец Цецилий вышел снова, его противником был преторианский гвардеец, самый крупный воин императорского войска, самый трудный противник из нынешних, как сенатору показалось в тот миг.       «Уложу этого — и трон, считай, мой», — решил он, разминаясь.       Схватка не задалась с самого начала: подсечки Андроникус не ожидал, а потому свалился на песок в первую же секунду. Чудом увернувшись от клинка, он поднялся на колени, отбил еще одну атаку и не глядя, ударил противника щитом. Преторианец отшатнулся, это дало мгновения форы, но их хватило — Цецилий вскочил на ноги и одним ударом разрубил надвое щит врага.       Он и сам от себя не ожидал такой прыти, но казалось, решается его жизнь. Казалось, именно эта схватка положит всему конец. Он знал, что преторианский заносчивый говнюк не сдастся ни за что, а это значит, придется вскрыть ему глотку.       Мышцы от тяжелых ударов и попыток защититься от них заныли до боли, но Андроникусу повезло — грузность врага сыграла ему на руку. Спустя несколько напряженных атак преторианец наконец упал наземь с переломанной ногой. Добивать его необходимости не было, и Цецилий опустил меч.       Это было ошибкой — вскочив на здоровой ноге, противник кинулся вновь. Спасло лишь расстояние: преторианцу таки пришлось опереться на больную ногу, и этого хватило, чтобы сенатор успел поднять клинок. Лезвие вогналось в грудь сопернику, как в землю — тяжело и резко, руку пронзило болью, а дыхание перебило до хрипа.       Однако через мгновение преторианец упал замертво, а Цецилий наконец выдохнул.       — Маттиус! — послышался голос Кассия, сенатор только ошарашенно обернулся.       Этот преторианский сукин сын точно знал, что делал. Не дав Цецилию и минуты перевести дух, он вызвал на арену его последнего соперника, на которого явно поставил все.       Дионисиан вышел, снисходительно сбросив шлем, взмахнул мечом и кивнул, давая понять, что уступает первую атаку сопернику.       «Думает, что в любом случае меня сделает», — пронеслось в голове у Цецилия.       Словно в каком-то безумном водовороте его вернуло на старт — вновь бой, от которого зависело все, лишь начинался, а силы уже были на пределе.       По руке Маттиуса, держащей меч, разбежались мелкие капли крови, стекшие с лезвия, словно напоминающие — хозяин уже испробовал сегодня железо в деле. Ты следующий.       Цецилий вспомнил все, чему его учили. Снова бросил взгляд на трибуну, где, не отрывая взгляда от палестры, замерла Манилиана. Дионисиан перехватил его взгляд и едва заметно усмехнулся.       — Прости, дружище, — проговорил он. — Если я выйду победителем и все решится так, как мы с тобой договорились, боюсь, этот трофей тоже станет моим.       — Ты обещал, — процедил сквозь зубы сенатор, — что дашь ей свободу выбрать.       — И не думал нарушать обещания, — развел руками Маттиус. — Мне просто хорошо известно, кого она выберет.       Сказанное им словно придало сил. Андроникус без предупреждения атаковал, как следует выведя соперника из равновесия. Маттиусу пришлось хорошо потрудиться, чтобы отбить удар и устоять на ногах, но больше он не искушал судьбу.       Словно мудреная игра, посыпались удары один за другим, чем дальше, тем азартнее и ожесточеннее. На финальную схватку трибуны реагировали громкими криками, вся арена глядела на соперников, не отрываясь — один из них через считанные минуты станет владеть всем в этом городе и за его пределами.       Силы, которые так кстати подбросили мерзкие обещания Маттиуса, быстро пошли на убыль. Заныли ушибленные предыдущими падениями колени, засаднили мелкие полученные в прошлых поединках раны. Стало трудно дышать, сердце заколотилось в груди так яростно, что его стук отбивался набатом в ушах.       Всего раз Цецилий пропустил мысль, что сражается достойно. Пускай он неопытен в бою, но против бывалого легионера Маттиуса держался он как настоящий воин — не позволив даже ранить себя. И, разумеется, эта мысль была до обидного поспешной.       Стоило на мгновение отвлечься, чтобы отметить это, Андроникус отступил слишком маленький шаг и получил острием меча промеж ребер. Не сильно — всего лишь глубокую царапину, но боевой дух это подбило изрядно.       Он атаковал в ответ, но вспышка боли в затылке и нехватка воздуха сделали свое дело — сенатор промахнулся, а меч соперника тут же полоснул его по руке, заставляя инстинктивно выпустить оружие. Клинок полетел в песок, Андроникус попытался поскорее подхватить его с земли, но ему в горло уперлось железо меча противника.       Он отпрянул, ударил наотмашь щитом, и тут же получил по нему ответный удар, который заставил упасть на землю. Отдача побежала по плечу, и мгновение, которое Цецилий потратил на то, чтоб справиться с болью, стоило ему победы. Маттиус сделал шаг, замахнувшись, сенатор успел вскочить на ноги, но все уже было решено.       Ударом ноги Дионисиан унизительно повалил его обратно на колени, небо взметнулось перед глазами, и тогда Цецилий ощутил хватку на плече. Маттиус обездвижил его, а другой рукой приставил промеж ключиц острие меча.       Воздух куда-то испарился, перед глазами побежали белые точки, Андроникус почувствовал мерзкий привкус смерти и собственной крови. Мир вокруг вертелся, от ударов сердца меж лопаток повеял липкий холод, предвестник скорой гибели. Цецилий буквально почувствовал последнее мгновение этой жизни — горячий клинок на шее, вот-вот готовящийся пробить насквозь грудную клетку. Какие-то важные воспоминания должны были пробежать перед глазами, но Цецилий вспомнил только какую-то глупость — голоса легионеров, звуки боя, боль ударов, смех на фоне и горячий поцелуй, доставшийся ему незаконно.       Стадион прорвал чей-то крик, сквозь пятна перед взором Андроникус увидел взметнувшуюся на трибуне Манилиану, отчаянно вытянувшую большой палец вверх.       Мгновения грохотали в ушах, а после хватка разжалась, и сенатор повалился лицом вниз прямо на песок.       Трибуны ревели над его поверженным телом, с трудом Цецилию удалось подняться на колени и размять онемевшие от боли пальцы, сжимавшие недавно меч. Все, кто ждал вердикта императора на трибунах, высыпали на арену. Летели в триумфатора Маттиуса венки из цветов, покрывали песок, залитый кровью, а сам победитель уже вовсю торжествующе улыбался, приветственно махая по сторонам. Он уже будто видел на себе лавровый венец, вновь, только на сей раз в знак настоящего триумфа.       — Спасибо за представление, достопочтенный центурион, — промолвил наконец император, пригубив вина.       Его голос заставил смолкнуть трибуны. Двое рабов бесшумно подошли к сенатору и помогли подняться на ноги. Дыхание наконец восстановилось, но пульсирующая боль во всем теле, мешавшаяся с жгучим стыдом и болью внутренней, душили куда мучительнее. Подняв всего один взгляд на Манилиану, уже спустившуюся с трибуны, Цецилий попытался попросить прощения хотя бы глазами, но уже знал, что сам себя за этот провал никогда не простит.       — Я знаю, что жаждущие моего отречения здесь, — продолжил император, подняв ладонь, в которой держал лист бумаги. — Оно уже написано. В пользу моего хорошего друга и прекрасного правителя, да осветится его правление… Маттиус!       Он обернулся, взглянув на Марка Маттиуса, тянущего невозмутимо вино, и протянул бумагу ему.       — Ты заменишь меня на троне, — под возгласы ошарашенной толпы закончил Бенициан. — Поприветствуйте нового цезаря!       — А как же я?! — выкрикнул гневно Дионисиан, в сердцах швырнув меч в песок. — Я победитель поединка! Трон должен достаться мне!       — Вовсе нет, — пожал плечами Бенициан. — Поединок лишь определил для моей дорогой гвардии список предателей, претендовавших на мое место. Так что, Кассий, будь любезен, разберись-ка…       Грегориус Кассий, стоявший за спиной императора с таким лицом, будто его лично только что лишили трона, опомнился и стиснул зубы.       — Я должен занять место цезаря, — прорычал Дионисиан, делая шаг к подиуму, и тогда Кассий сделал шаг ему наперерез.       — Нет, не должен! Поганого предателя должно казнить! — рявкнул он и поднял глаза на Цецилия. — Маттиус заговорщик, Ваша Честь! И у меня есть доказательства!

***

      Судя по выражению лица, сенатору Цецилию хотелось хорошенько проблеваться и потерять сознание на несколько дней, а не разбираться в заговорах, но он все же подошел к трибуне и хмуро бросил Кассию в ответ:       — Какого хрена ты несешь?       — Дионисиан Маттиус замышлял заговор! — разорался тот. — На играх, на тех самых, где вы ему помешали! Это его рук дело было, я все знаю!       Сам Маттиус даже шевельнуться не решался. Он еще не понял толком, стал ли императором его родной отец, но если даже стал — за заговор он его точно освежует в переносном смысле слова, если не в прямом.       Кассий, этот проклятый мелкий трусливый скот, ясно молотил всю эту ахинею от простой человеческой паники. Конечно, теперь, когда договоренности с Дионисианом пошли прахом, ему требовалось спасти свой зад — заложить за заговор Маттиуса, чтобы Маттиус не заложил его, а это означало, что правда будет за тем, кто крикнет ее первой.       — Твое слово против слова моего сына, — поднялся, нахмурившись, со своего места Марк. — Что за доказательства у тебя имеются?       На этом идиот Касиий замер с открытым ртом. Он явно никак не ожидал, что доказательства действительно потребуются, ведь Бенициан мог представить к казни просто за то, что поверенный преторианский командир указал на виновного пальцем, но новый император был не так скор на расправу — особенно над собственным сыном.       — У меня доказательства имеются!       Обернувшись, Матиус одновременно и с ужасом, и с облегчением увидел приближающуюся Аделию Рею. Она и двое каких-то оборванцев спешно проследовали сквозь зашумевшую толпу и вышли вперед. Бенициан принял дочь в объятия, но уже спустя мгновение отстранил от себя и строго вопросил:       — Кто виновен в твоей пропаже? Одно слово — и он мертвец.       — Вот этот хрен плебейский, — изящно вытянув ручку, указала на Грегориуса она. — А этот человек докажет. Кассий нанял его, чтобы тебя убить, а после — чтобы меня похитить. Только достопочтенный Кэмерин из Паннонии честный человек, и он меня спас.       Один из оборванцев вышел вперед, сдержанно отвесил поклон и кивнул на Аделию.       — Все так и было, цезарь, ваша дочь говорит правду. Преторианец приходил ко мне перед играми, он хотел организовать покушение на вас. А если моего слова недостаточно — спросите у начальника стражи. Вашего командира он точно узнает.       Бенициану понадобилось лишь одно движение рукой, и Кассия под руки схватили двое его подчиненных.       — Казнить ублюдка, — коротко распорядился он и вопросительно взглянул на Марка. — Надеюсь, цезарь не станет противиться?       — Справедливое решение, мой друг, — усмехнулся тот.       Орущего проклятия всем присутствующим Грегориуса в считанные мгновения утащили с арены, Бенициан подал дочери руку и повел ее прочь, задавая вопросы — на судьбы всех оставшихся в амфитеатре ему явно было плевать. Все силы, что остались после поединка, покинули Маттиуса, и он сел прямо на землю, пиная ногой свой шлем.       — Что ж, — подытожил Марк, присаживаясь на свое место вновь. — Церемония будет только завтра, но как новый император я уже сегодня могу отдавать распоряжения…       Маттиус поднял голову, уже немногочисленная толпа взволнованно загудела.       — Ты храбро сражался, Дионисиан, — обратился к нему отец. — Но твои амбиции пока слишком велики для дел твоих… я повременю с присвоением тебе нового звания.       Вот тебе и легат, мать его. Опустив голову, Дионисиан вперился в песок, когда услышал голос отца вновь:       — Однако кое-чем я все-таки могу тебя поощрить, — продолжил он. — Есть еще кое-что, помимо трона, чем тебе хотелось обладать, я прав? Бенициан просил меня оставить в силе его помолвку с прекрасной Манилианой Пуртилией, но, полагаю, для такой красоты найдется владелец получше?       Не слыша себя, Дионисиан поднялся, найдя в толпе лицо Манилианы. За всеми этими политическими дрязгами он и позабыл о плане взять ее в жены, а ведь перед тем, как покинуть Рим, он поставил себе и эту цель. Улыбка сама собой расползлась на лице — что ж, это уже что-то.       — Маттиус, ты обещал! — прервал его надрывный голос сенатора.       — Ах да, — протянул Дионисиан в ответ на удивленный взгляд отца. — Я дал слово, отец, прости, и сдержать его обязан.       — Это честь для настоящего римлянина, — качнул головой Марк. — Что ты пообещал?       — Дать прекрасной Манилиане выбор, — улыбнулся он, обратив на нее взор. — Самой назвать избранника.       Брови Марка поползли вверх, толпа, стоящая поодаль, удивленно переглянулась и зашепталась. Маттиус углядел среди подошедших отца и мать будущей невесты, они взволнованно звали Маниниану, но она смотрела только на Дионисиана.       — Это правда? — спросила ошарашенно она, переведя взгляд на Марка. — Я могу выбрать?       — Выбирайте, госпожа, — рассмеялся он, взглянув на сына.       Дионисиан довольно едва заметно кивнул, отец его явно понял. Дурацкая формальность со словом соблюдена, а благородная девица все равно достанется ему — слухи в Риме расходились быстро, особенно если касались таких хорошеньких и богатых особ…       — Я хочу замуж за сенатора Цецилия! — выпалила Манилиана, заставив своего отца проронить сдавленное оханье.        «С ума рехнулась», — зашептали за спиной Маттиуса, пока он наливался багрянцем по всем причинам сразу.       — Ну, разумеется, если Его Честь хочет того же, — кашлянул, словно напоминая, Марк. — Цецилий!       Сенатор стоял, глядя вперед, как будто увидел призрака, а от окрика Марка нелепо дернулся.       — Ты берешь ее в жены? — вскинул бровь Марк Маттиус.       — Конечно, беру, — кашлянул гортанно сенатор и наконец сделал несколько шагов к своей избраннице. — А можно?       — Ох, Юпитер, нужно! — выдохнул вконец обрадованный, уже пошедший пятнами отец Манилианы. — Радость-то какая!       Шум толпы перешел в одобрительный, ошарашенные взгляды уступили место счастливым, бывший только что при смерти сенатор уже вовсю улыбался, озарилось наконец улыбкой и лицо Манилианы. Когда эти двое успели возжелать друг друга в пару, Дионисиан не знал и обдумывать охоты не было.       — Благословенный день! — охнул кто-то над ухом, Маттиуса потеснили поздравляющие.       — Да уж, — проворчал сам себе сквозь зубы он, вымучивая улыбку. — И трон просрал, и звание, и невесту… какой день-то хороший…       Солнце скрылось за каменным сводом арены, полилось откуда-то вино, песни и радостные речи, пили в честь нового императора, в честь помолвки и за спасение прекрасной Аделии Реи. Взял чарку и Дионисиан.       — За бесценный опыт, — сдержанно проговорил он в никуда и опрокинул кубок, ни с кем не разделив тоста.

***

      По улицам туда-сюда сновали люди, кто-то передавал друг другу последние вести, кто-то ругался на зевак, кто-то поторапливал, а большинство спешили по своим делам. Зацокали по мостовой лошади, пеший люд валом расступился перед повозкой в которой везли за железными прутьями приговоренного к казни в преторианском облачении. Держась за решетку, он словно старательно выискивал что-то взглядом среди толпы и больно треснулся о прутья носом, когда повозка резко встала прямо посреди улицы.       — Тпру-у-у, — скомандовал возничий лошади, натягивая поводья. — Эй, куда ж ты прешь, милая госпожа, прямо под копыта!       — Богиня повелела тут встать, — отчеканила, подставив лицо солнцу и не думая двигаться с места, подбоченившаяся весталка. — Будешь спорить с Богиней?       — Юпитер меня упаси, — рассмеялся добродушно старик. — Только что ж мне… теперь назад поворачивать?       — А ты и поворачивай, — пожала плечами она. — Осужденного на казнь везешь? Так Богиня велит миловать каждого, кто весталку на своем пути встретит, слыхал такое?       — Как же не слыхать, — довольно крякнул возничий. — Откройте клетку, повезло вашему командиру сегодня! Пускай свою предательскую задницу уносит, покуда цезарь ему нового приговора не выдал…       Прутья разъехались, и пленник выпал на мостовую, ругаясь самыми неблагородными словами на чем свет стоит. Рваными движениями он наконец поднялся, оправил рывком пурпурный плащ и проводил взглядом удаляющуюся повозку.       — Собачьи дети, — плюнул он. — Как раба паршивого меня в эту грязную конуру загнали… — Обратив взгляд на весталку, Грегориус мигом опомнился и заныл: — несправедливо, так несправедливо со мной обошлись… Чудо, что ты тут оказалась…       — Чудо это было в первый раз, а не в четвертый! — прикрикнула сквозь зубы Медея, отвесив брату хорошенький подзатыльник.       Он заскулил от боли, получил вдогонку пинок под задницу и, охая, поплелся вслед за спешно шагающей прочь сестрицей, последними словами обещавшей, что еще одна подобная выходка и о казни этот непутевый заговорщик слезно попросит сам.

***

      — Значит, Кэмерин из Паннонии.       С покровительственной улыбкой под самый конец празднества о спасителе похищенной Аделии вспомнил новый император.       — Так ты пленный?       — Был когда-то, — кивнул тот. — Уже восемь лет здесь, на арене, отрабатываю хлеб.       — Ты благородный человек, Кэмерин, — заметил Марк, отпивая из кубка и оглядывая поля, простирающиеся за пределами амфитеатра. — Сдается мне, ты можешь послужить Риму куда лучше, будучи свободным, что ты на это скажешь?       Взгляд Кэмерина, обращенный туда же, на залитые солнцем лужайки, поймал что-то новое в отблесках света, в воздухе, щебетании птиц. Это была воля — неуловимая, неосязаемая, но принадлежащая теперь ему.       За это грешно было не напиться в хлам, но Кэмерин повременил. Был еще один неразрешенный вопрос, о котором следовало похлопотать до того, как вино помутит рассудок окончательно. Уже прошел первый восторг от осознания нового статуса, когда Кэмерин в праздничной кутерьме нашел на трибуне Аделию Рею.       — Сахарная моя, ты ничего не забыла? — невозмутимо поинтересовался он, облокотившись на каменный бортик около нее.       Который час празднество длилось прямо здесь, в амфитеатре, как в огромном дворце под небом, куда приглашены оказались все желающие, но отчего медлила вернуться в патрицианские покои натерпевшаяся приключений Аделия, Кэмерин не знал.       Она меж тем вопросительно вскинула бровь, повернувшись на своего недопохитителя.       — Мои сто денариев, — шепотом подсказал он.       — Ты свободу получил! — возмущенно напомнила она.       — Я свободу получил от Цезаря, а наша с тобой сделка не закрыта, — заметил Кэмерин.       — Может хотя бы пятьдесят? — вздохнула мученически она.       — Нет, сто, — отчеканил он.       Как следует шлепнув ногой по каменному выступу, Аделия выругалась не очень-то патрицианскими выражениями. Следом порылась на поясе и дернула кошелек, звенящий монетами.       — Это была вся моя заначка на черный день! — обиженно плюнула она, сунув кошелек в руки Кэмерину.       — Да будут все твои дни светлыми, госпожа! — расплылся в улыбке он, пересчитывая.       Его снова обозвали по матери, дерганным шагом Аделия удалилась прочь, рыча, как дикая кошка, вопрошая сама себе, начерта простому гладиатору целая сотня, а Кэмерин с довольным видом спустился по трибунам, углядев сидящего в самом низу Хоноруса.       Около него прогуливалась неизвестная патрицианка с убранными наверх светлыми волосами, Кэмерин невольно остановился, увидев ее и не понимая, стоит ли нарушить беседу. Но через мгновение девица хохотнула и удалилась вслед Аделии Рее, оставив приятелей наедине.       — Поздравляю, — усмехнулся Хонорус, увидев его. — Мне уже поведали о щедрости нового императора… Ты заслужил свободу. Чем теперь займешься?       — Цезарь предложил непыльную работенку в преторианской гвардии, — зевнул Кэмерин. — Говорит, ценит верных императорской власти людей…       — Здорово, — ответил Хонорус, вытянув ноги и зажмурившись на солнце.       Они помолчали еще немного, слушая клекот птиц где-то высоко в небе.       — Эй, дружище, — окликнул его Кэмерин перед тем, как уйти. — Сколько, говоришь, долг-то у тебя?       — Сотня денариев, — пожал плечами тот, не открывая глаз. — Я же рассказывал.       Кэмерин без слов швырнул кошелек в сторону друга, тот со звоном упал Хонорусу на колени, заставив подскочить на месте. Ощупав подарок, он недоуменно поднял глаза.       — Возвращайся домой, — усмехнулся Кэмерин.       — А ты? — ошарашенно проронил Хонорус.       — А у меня тут намечается кое-что поинтереснее сотни денариев, — прищурился он, глядя в горизонт.       Мирная нега объяла раскинувшуюся на богатых южных землях провинцию Жардино-Реале, проникла в каждого, кто праздновал сегодня что-то свое. Окутала победителей и проигравших, воинов и прекрасных дев, властителей, влюбленных в монеты, патрициев, влюбленных друг в друга, рабов, влюбленных в свободу. А боги где-то в лазурно-золотой выси смеялись и праздновали новый день.