Сага о Саде: Блудливая империя

      — Да ты погоди, — с досадой промолвил, усмехнувшись, Маттиус. — Достопочтенная Манилиана, может быть, вне себя от радости, что станет женой императора…       — Я скорее умру, — шепотом отрезала всякие сомнения Манилиана.       Она с трудом соображала, что только что услышала — кажется, сказанное сенатором было совершенно не для ее ушей. Только теперь она стала догадываться, от каких важных дел отвлекала господ все это время.       Цецилий словно очнулся в этот момент, проморгался и стыдливо вскинул взгляд на нее, безмолвно извиняясь за свой длинный язык.       — Прошу простить, госпожа… — сипло выдал он, взяв Маттиуса за локоть. — Мы вас… оставим ненадолго.       — А ну стоять, — шикнула Манилиана, схватив обоих за рукава. — Что бы вы оба ни задумали, я с вами!       На лице сенатора отобразилась мученическая гримаса, а вот Дионисиан довольно усмехнулся, подав Манилиане свой локоть.       — Чего загрустили, ваша честь? — подначил он Цецилия. — Женский хитрый ум — это как раз то, что нам сейчас нужно. Идемте, госпожа, прогуляемся в саду, раз вам уже намного лучше…       Прохладный воздух и схваченный по дороге кубок воды окончательно прояснили Манилиане голову. Сенатор и Маттиус в основном переругивались, вежливо, стесняясь ее, но с запалом. Она осушила целиком свой кубок и, поставив на выложенный мозаикой широкий поручень прилежащей галереи, обернулась наконец на своих спутников и сложила руки на груди.       — И какой у вас план? — шепотом спросила она.       Маттиус и Цецилий переглянулись, и второй недовольно кивнул, предоставляя первому возможность сказать.       — Ну… мы собирались заставить одну старую птичку полетать на играх сегодня… — кашлянул Дионисиан. — Но сенатор, честь его, помешал.       — И правильно сделал, — нахмурился Цецилий. — Чего доброго натворили бы таких дел, что все отправились бы на плаху… Раз уж на то пошло… провернем все без этого безмозглого осла Кассия, понял?       — Не командуй, ты не на поле боя, — фыркнул Маттиус. — Сам тогда новый план и придумывай, раз наш тебе не вкусу.       Кто-то окликнул сенатора от входа, он настороженно вытянулся, после поклонился и на прощание шепнул:       — Нам лучше не толпиться на людях втроем… Встретимся пополуночи у конюшен, Маттиус. А госпоже Манилиане лучше вернуться на свою виллу.       Не дождавшись ответа, он быстрым шагом покинул сад, оставив Манилиану и Маттиуса вдвоем.       — Ничего не понимаю, — выдохнула она, чувствуя, как от выпитого, усталости и волнения жар приливает к щекам. — Почему сенатор помешал вам на играх?       — Как почему? — хмыкнул Дионисиан, глядя ему вслед. — Вычислять заговорщиков — это его хлеб насущный… по крайней мере, дружба с цезарем обязывает.       — Но он ведь… — перешла на шепот Манилиана. — И сам… заговорщик? Он же заодно с вами!       Маттиус окинул ее оценивающим взглядом и усмехнулся, качнув головой.       — О нет… Цецилий согласился участвовать лишь из сочувствия к вашей несчастной доле, — ответил он. — Так что он заодно с вами, моя госпожа.

***

      Вилла прокуратора фривольно раскинулась на холме, словно царапая черепицей глубокое ночное небо, усыпанное звездами. Кэмерину, конечно, уже доводилось видеть такие величественные строения, но вот бывать внутри — еще ни разу. Говоря начистоту, и сегодня ему там делать было нечего, но ноги сами привели, стоило гулу трибун улечься в голове вместе с мыслями.       Кэмерину не давала покоя мысль о том, что задумал командир преторианцев, и хоть план сорвался и покушение не удалось — все они, в чью жизнь он пытался вмешаться, спешно покинули трибуну, и дочери императора все еще могла грозить опасность. От пары знатных патрицианских женщин Кэмерин услышал краем уха, будучи недалеко от входа, что император со свитой поехал сюда, на виллу Фонтес, а это значило, что и преторианец будет здесь. Теперь здесь по какой-то причине был и сам Кэмерин, зачем-то притащивший с собой своего нового друга Хоноруса.       Они оба ждали темноты, чтобы выбраться с арены незамеченными, но ничего не вышло, и тогда на помощь пришел тот, от кого Кэмерин ее точно не ждал.       — Вот бы сейчас хлебнуть вина да слопать куропатки или баранины, которые они там в три горла жрут, — мечтательно крякнул Гракс, сидящий между ними на травяном склоне и жующий колосок. — Везет же каким-то сволочам на такую жирную жизнь.       — Тебе лишь бы пожрать, — снисходительно усмехнулся Кэмерин.       Гракс, заставший их с бедолагой Хонорусом за неудавшимся побегом, не скрывал, что за цель преследовал этой вылазкой. Жил на арене он давно и успел завести приятелей среди охраны, так что согласился сопроводить Кэмерина и его прилипалу на виллу с одним условием — те стянут с императорского стола самую жирную куропатку да кувшин вина прихватят. А помимо того, так уж и быть, разберутся с собственным делом.       — Мне, может, помирать завтра, — протянул Гракс, хлопнув себя по животу. — Дай хоть наемся напоследок… Ну, стемнело уже, поторапливайтесь-ка, доходяги.       Ночь и вправду накрыла холмы, Кэмерин вдохнул прохладный воздух с запахом цветов. Свобода здесь, у подножия роскошных вилл, пахла по-особенному сладко. Он поднялся, отряхнув одежду от травы, и кивнул Хонорусу на вход. Оба пошли по склону вверх.       — Поднимемся на конюшню, — учил он по пути, — скажешь страже, что лошадь господина, что только что отъехал, сломала бедро на повороте.       — Откуда ты знаешь, кто отъехал? — спросил шепотом Хонорус, словно боясь нарушить ночную тишину.       — Это же императорская попойка, — поморщился Кэмерин. — Знать туда-сюда, как муравьи снует весь вечер, аж пыль не оседает. Они поверят.       Хонорус, хоть и трусил перед смертью на арене, а на вылазке оказался куда как полезнее — так лихо заболтал охрану на вилле, что оба стражника бегом понеслись через конюшню, полностью освободив проход. А стоило Кэмерину и Хонорусу пробраться внутрь, как их обоих, одетых в дешевое тряпье, стало сложно отличить от бегающих туда-сюда рабов и слуг.       По прибытию они разделились. Хонорусу Кэмерин поручил достать снедь для Гракса, а сам двинулся на поиски императорской дочери.       Он знал, что куда мудрее было бы отыскать кого-то из гвардии, но, по известным причинам, преторианцам доверяться не стоило, а птицы высокого полета вроде военного трибуна или триумфатора центуриона могли выставить, не пожелав даже слушать. Оставалось лишь сообщить Аделии Рее напрямую обо всей надвигающейся опасности, положившись на ее чутье и женское любопытство.       Кэмерин нашел ее быстро и весьма удачно: в саду, в тени каменной галереи, играющей с павлином. Приглядевшись, он на раз определил, что Аделии скучно, а сделав еще пару шагов, понял отчего — она была абсолютно трезва.       — Госпожа? — позвал он приглушенно, чтобы не спугнуть.       Она обернулась и явно приняла его за слугу.       — Чего хочешь? Кто-то меня звал?       — А… да, — мигом нашелся Кэмерин. — Кое-кто хочет с вами поговорить. Позвольте, я провожу.       Мимолетная вспышка опаски, что она узнает его лицо, — так пристально пялилась на играх — прошла, когда Аделия равнодушно, покорно последовала за Кэмерином вглубь сада. Только когда огни скрылись за стенами виллы, а под ногами зашуршала влажная трава, Кэмерин остановился.       — Что? — недовольно вскинула нос Аделия. — Куда ты меня притащил?       — В общем, это я хочу поговорить, — не медля, признался он, остановившись. — У меня для вас есть информация, которая не должна достигнуть чужих ушей.       — Ты кто такой? — удивленно вскинула бровь она.       Надо сказать, без излишней брезгливости — с удивлением и легкой толикой интереса.       — Мое имя Кэмерин. Мне… сегодня утром на арене мне поручили ваше убийство.       Глаза Аделии расширились, она подобралась и стиснула кулачки.       — Для этого ты меня сюда притащил? — фыркнула она. — Думаешь, отсюда я не смогу позвать на помощь? Болван! Я умею орать так громко, что меня отец из самого Рима услышит!       — Нет-нет! — поспешно, скрывая улыбку, поднял ладони Кэмерин. — Я вас убивать не намерен, конечно… напротив, хотел предупредить. Заговор, кажись, зреет как раз в рядах гвардии вашего отца.       Видно, его улыбка немного успокоила Аделию, потому что она опустила плечи и снова прищурилась с интересом.       — Ну и кто же хотел моей смерти?       — Командир преторианской гвардии, — легко признался Кэмерин. — Такой наглый белесый носатый козел.       — Вот же ж тварь навозная… — выругалась Аделия, а после вновь вскинула голову. — Но почему я?       — Не знаю, да и не моя это забота, госпожа… — поторопился Кэмерин. — Слушайте, у меня, вообще-то намерения самые благие, так что, если б вы за информацию меня как-нибудь наградили… был бы крайне вам признателен.       Аделия уже не смотрела на него, бегала глазами по траве, что-то просчитывая в уме.       — Этой преторианской заднице моя смерть без надобности, а если он задумал устроить бучу на играх… значит, все-таки дело в отце. Нет, если гвардейцы совершат переворот, дело, конечно, будет благое… никакой тебе вшивой свадьбы с этим деревянным истуканом Цецилием… но вот отец…       Кэмерин нетерпеливо кашлянул, и тогда Аделия опомнилась, подняла глаза и хитро усмехнулась.       — А, денег хочешь, — вспомнила она. — Стоило догадаться… Слушай, что скажу, Кэмилус… Есть у меня для тебя одна работенка. Поможешь — заплачу золотом десять денариев**.       — Сто, — сразу перебил ее Кэмерин.       — Ты ж еще даже не знаешь, за что! — изумилась Аделия.       — Я подневольный человек, рискующий жизнью на арене каждый день, — вскинул нос Кэмерин. — Меньше, чем за сто денариев ни за какую работу на власть не возьмусь.       Закатив глаза, Аделия еще что-то посчитала в уме и закусила губу. После начала загибать пальцы, а для большей сосредоточенности стала мерить шагами лужайку. Кэмерин терпеливо ждал.       — Завтра возьми с собой проверенного человека, такого же как ты… по комплекции и силе, понял? В городе, на празднике Весталий будет полно народу… Раздобудьте себе пару масок или чего другого, что лица закроет. И будьте в полдень на площади перед воротами. Ты все запомнил?       — Запомнил-то я все, кроме обещания заплатить сотню денариев, — небрежно напомнил Кэмерин, смахнув листочек со своего плеча.       — Да будет тебе сотня денариев, — рыкнула Аделия. — Повтори, что я сказала!       — Будет мне сотня денариев, — нагло улыбнулся Кэмерин, за что получил гневный шлепок ладонью по плечу. — Ладно-ладно… завтра в полдень буду на площади перед воротами. В маске или чего найду… С проверенным парнем вроде меня. Что делать-то надо будет?       Сложив руки на груди, Аделия посмотрела на него почти торжествующе.       — Дело плевое, — сказала она. — Надо будет меня похитить.

***

      Как и во все прочие дни, посвященные богине Весте, праздничным утром площадь подле ее храма была залита солнцем. Ни разу светило ей не изменяло, ни разу не отказывало в чести озарить ни священный очаг, ни каменные стены, ни прихожанок, босиком снующих мимо фимиамов. Даже легионерам досталось немного благосклонности солнца, его впитали их медные кирасы, быстро раскалившиеся на полуденном зное.       Аделия Рея не ошиблась — в середине празднования Весталий народу на площади собралось полным-полно. То и дело мимо почтенных господ протискивались плебейские фигурки, тащившие блюда с подношениями или ведущие за собой упиравшихся осликов. Те были наряжены в разноцветные гирлянды, бусы из кусочков хлеба и цветов — священных животных Весты благодарили за некогда оказанную невольно помощь: по преданию, осел разбудил богиню, не дав свершиться над ней насилию. Теперь каждые Весталии ишаки праздновали не хуже людей.       Толпился народ у пекарен, чьи доходы сегодня взлетят до небес — это был и их праздник, пекарей, по традиции готовивших на золе очага. В воздухе витало нечто древнее, священное, и каждый прохожий ощущал это в смеси запахов свежего хлеба, фимиама и навоза, слышал в гуле голосов, цокании копыт и шипении огня.       Впрочем, несколько стоявших в тени храма людей в каждом вздохе и скрипе колеса слышали свою мелодию. В каждом запахе им мерещился сладкий аромат свободы с легким горьким привкусом предательства.       Впервые на Весталии Манилиана оделась так неприметно, впервые выглядела так неприметно вообще. С самого утра она искала встречи с центурионом и сенатором, чтобы узнать о том, что же они запланировали, но остаться наедине им не удалось. И все же внутри так отчаянно скребся страх, что смолчать совсем Манилиана не смогла.       — Мой муженек тоже считает, что императору пора уступить кому-нибудь свое место, — рассуждала приглушенно Хаста, которую Манилиана посвятила во все таинства дела. — Только вот от сенатора он свои мысли тщательно скрывал, боялся, бедняга… не думала я, что Цецилий полезет в такую петлю.       Манилиана на это угрюмо отмалчивалась. Всю ночь она не могла сомкнуть глаз, раздумывая о произошедшем. Отец и мать были в восторге от предложения цезаря, навеселе поздравляли дочь и явно готовились принимать от нее благодарность. Как ни велико было желание выплеснуть весь свой гнев, Манилиана поберегла силы — раскрывать все свое отношение к этой затее было не лучшей мыслью.       Стоя в толпе и ожидая приезда императора, Манилиана вполуха слушала Хасту и то и дело поглядывала на легионеров, расположившихся на другой стороне площади. Маттиус и Цецилий стояли рядом, стало быть, не передумали, но мысли Манилианы то и дело перескакивали с заговора на сумбурные чувства, которым она еще не придумала названия. Она в очередной раз бросила взгляд на сенатора, пользуясь тем, что ему в глаза ударил луч солнца. Цецилий опустил голову, сдержанно поморщившись, кивнул почти незаметно в сторону Маттиуса, а на лоб ему спали волосы. Что-то совершенно не такое, как раньше, замечала в нем теперь Манилиана, что-то человеческое, а вовсе не принадлежавшее прежнему медному истукану, каким сенатор казался прочим ее знакомым.       Она вновь вспомнила слова Маттиуса — Цецилий решился на заговор только чтобы избавить ее от свадьбы со стариком, и оба они знали, что свергни он цезаря, сенатор вмиг попрощается не только с привилегиями, которыми пользовался ныне, но и со своими весьма высокими шансами занять после женитьбы на дочери Рея его место. Манилиану пробирала легкая дрожь от осознания того, что стояло на кону. Слишком многим Цецилий жертвовал ради благополучия ничем не примечательной, пускай и благородной, девушки. В этот миг солнце скрылось за легкой периной облака на мгновение, и сенатор тут же поднял глаза, посмотрев прямо на Манилиану.       Она вздрогнула, но взгляда не отвела.       Послышался горн, на площадь торжественно въехала конница. Преторианский отряд возглавлял и замыкал шеренгу, а посредине на богато украшенной повозке въехал император Бенициан. Собравшийся люд принялся приветствовать повозку, кто-то стал бросать цветочки, с новой силой заиграли музыканты. Могло показаться, что это самый неподходящий момент для обсуждения дела, но на поверку оказалось, что все внимание было обращено исключительно на императорскую повозку. А это значило, что на каких-то четверых кучкующихся отдельно от всех патрициев никто и взглянет.       Манилиана сделала Хасте знак, они обе пересекли незаметно площадь и остановились около сенатора и Дионисиана.       — Что вы надумали? — шепотом спросила Манилиана, наклонившись на мгновение к обоим, не теряя при этом ни капли своего непринужденного улыбчивого вида.       И Цецилий, и Маттиус вскинули на нее такие возмущенные взгляды, что Манилиана поспешила добавить:       — Все нормально, Хаста в курсе.       — А какого… она в курсе? — заглотил ругательства Дионисиан. — Госпожа, если вы вдруг не поняли, это дело тайное! Не стоит распространяться о тайном деле всем подряд!       — Я не все подряд, я вообще-то Фергиция… была когда-то, — фыркнула Хаста. — Так что в политических интригах плаваю с детства. Выкладывайте, господа, что у вас за план.       Маттиус сменил пару оттенков на лице, потер лоб и бросил взгляд на Цецилия.       — Ну… вообще-то у нас никаких идей. Его честь предложил дождаться следующих игр, но… нет никаких гарантий, что цезарь на них останется. Так что риски слишком велики.       — А вы что предложили? — допытывалась Манилиана.       — Я подумал… легче всего будет осуществить задуманное на пирушке, закатим что-нибудь на вилле… но грядущий ближайший повод — ваша помолвка с Цезарем, госпожа.       — А если не выйдет?! — опешила Манилиана. — Нет уж, это уже буквально какой-то последний шанс! Вы хоть понимаете, как рискуете?!       Сенатор и Маттиус переглянулись, второй деликатно кашлянул.       — Ну… мы-то как раз не рискуем, госпожа…       Манилиана задохнулась от переполнившего ее гнева. Вот же олухи патрицианские! Какой толк крутиться вокруг цезаря в таких высоких чинах, если в головах пусто… зря она понадеялась на мужчин!       — Прошу вас, не волнуйтесь, — остановил ее сердитую тираду сенатор, взяв ее за обе руки, уже всплеснувшиеся, чтобы сопроводить колкую речь. — Госпожа, вы не станете женой императора насильно. Клянусь вам своей честью.       Он так смотрел ей в глаза — прямо, спокойно, держал за руки тепло и осторожно, не стискивая ладоней, что Манилиане на мгновение стало немного легче. Уже в который раз она ощущала необъяснимую уверенность, которую сенатор источал и передавал ей взглядом и жестами. Как будто у него и в самом деле все было под контролем.       Их прервали. Послышались крики, взволнованные возгласы, заржали от нарастающего шума испуганно лошади. Все четверо, опомнившись, бросились к центру площади. Там командир преторианской гвардии держал меч у горла старой, богато одетой женщины, которая, рыдая от ужаса, трясла каким-то листком.       — Что это еще такое?! — прорычал преторианец, когда женщина наконец смогла разлепить губы.       — Госпожа Аделия… она была со мной буквально только что! И вдруг… двое людей, у них на головах были мешки! Они так быстро ее схватили, а мне… мне только этот лист всучили!       Преторианец оттолкнул несчастную, сунув меч в ножны, и расправил листок, пытаясь разглядеть, что написано.       — Вернем вашу девицу, — прочел он не слишком громко, но достаточно, чтобы услышали Манилиана и Хаста. — В обмен на… отречение цезаря.