Oblivion.

      Они встречаются спустя долгие месяцы на очередной вечеринке какого-то чувака. Бакуго сразу выцепляет длинный хвост алых волос среди толпы разношёрстных людей, среди всей этой массы, среди всего мира. Они словно красная тряпка для быка, притягивают взгляд и не дают двинуться с места. Он не спешит подходить ближе, не спешит привлечь к себе внимание, ведь парень скорее всего его уже забыл, он внеочередная куча дерьма, коих тут очень и очень много. Настолько много, что даже свободно пройти в то или иное помещение кажется довольно сложной задачей. Приходится смешаться со сраной толпой, стыдно подходить к нему в таком состоянии. Нажраться, обдолбаться и танцевать, пока пульс не замрет и сердце не прекратит свой ход. Бакуго потратил кучу времени, чтобы забыть тот мимолётный разговор и встречу глаза в глаза. Киришима приходил к нему ночами, долгими галлюцинациями из разных мест и с разными намерениями. Он всё ещё смотрит, не веря, осознавая, что скорее всего тот просто плод его больной, расшатанной психики, нежели реальное существо, которое способно действовать и мыслить.       Кацуки занюхивает внеочередную дорожку, сжимает ноздри двумя пальцами, потому что слизистую нестерпимо жжёт, потому что сразу начинают литься сопли, а в уголках глаз собираются крохотные слезинки, но буквально через секунду это проходит и его снова кроет в новом трипе удовольствия и расслабления. Весь его маленький мир, в этом огромном доме, сжимается до размеров атома, а потом неизбежно растягивается, словно жвачка, в разы увеличиваясь в размерах, словно еще немного и он порвётся и превратится в бесформенную лужу, которая будет медленно стекать по стене. Только потом он понял, что обблевал чужую стену и опираясь на неё же, силится дотащить себя до ванной комнаты, нужно хотя бы прополоскать рот, пока кислый привкус не спровоцировал новый приступ тошноты и рвоты.       Он буквально вваливается в помещение и ему откровенно похер, что там какая-то парочка ебётся прямо на полу, брезгливо перешагнуть и умыться стало большой проблемой, но точно не невыполнимой. Он смотрит на них краем глаза, сквозь призму зеркала. Косметика стерлась по всему лицу, словно смазывая его. Девка отвратительно стонет и кривит лицо, пока парень держит её за волосы и откровенно дерёт. Мерзко, Бакуго просто мерзко находиться здесь, поэтому он почти случайно наступает на вторую руку парня и выходит, закрывая за собой дверь.       Нестерпимо хочется курить, хочется вздохнуть свежий воздух грудью, но страх сковывает на подходе к балкону, вдруг он снова встретит его. Вдруг ему снова придётся поддерживать беседу, смотреть в эти алые глаза, чувствовать запах чужого одеколона? Он крепко сжимает ручку в ладони, так и не решаясь открыть стеклянную дверь и возможно сделать шаг в пустоту. Словно стоит над пропастью и не решается туда нырнуть, будучи уже на дне собственной. Его буквально выворачивает наизнанку, когда он опирается о перила балкона. Блевать прямо с него, конечно не самое хуёвое, он делал вещи и похуже, но стоит утереть рот рукавом толстовки, как глаза цепляются за копну алых волос. Блядские волосы. Они ему во снах снятся и приходят в трипах, когда он ширяется героином у себя дома. Один раз даже не смог вытащить шприц из руки, да так и вырубился, как оказалось, вену он пробил насквозь. Гематома на сгибе локтя до сих пор не зажила.       Они снова тупо пялят друг на друга, словно на диковинное животное, не иначе. Киришима уже было открывает рот, чтобы что-то сказать, но Бакуго снова выворачивает наизнанку, словно ему реально есть чем блевать, помимо желчи и алкоголя. Позорище, Кацуки чувствует себя убитым, ему плохо и тошно от самого себя. Ему нестерпимо отвратительно, но и поделать он ничего с этим не может. Глаза нестерпимо щиплет, он хочет забить на это всё, но сил хватает только молча протянуть руку, в немой просьбе на сигарету. И каким-то магическим образом у него в руке появляется сигарета и зажигалка. Ему кажется, что это самая сладкая и вкусная сигарета в его жизни, дым приятно оседает в лёгких, задерживается и так же бесследно исчезает. — Спасибо. — Из него выходит отвратительное бульканье, нежели реальная человеческая речь, но этого более чем достаточно, он хотя бы не стоит и не пялится, как еблан последним, коим себя считает. — Я думал что мы уже и не встретимся. — Киришима проводит ладонью по затылку, и нервно смотрит в сторону. Бакуго кажется, что ему мерзко, мерзко только от одного вида и присутствия. Словно если бы он был сродни параше, отвратительным куском месива. — Ты тогда так быстро ушёл, что я даже не смог обменяться с тобой контактами... — Мне было нехорошо. — Его хватает только на то чтобы стыдливо опустить глаза в пол и сделать новую затяжку, более нервную, похоже его начинает отпускать, а это плохо. Через минут тридцать ему точно станет не хорошо, но и ширяться прямо при нём не имеет ни малейшего желания. Как же блять это геморройно. — Да и зачем тебе это нужно?       Взглядом он цепляется за детали, старается подметить каждый шрам, тот что на лице хочется облизать, провести языком по всем неровностям кожи, прижаться, но Кацуки только тряхнул головой, стараясь отогнать ненужные мысли. Ему становится дурно только от того что органы чувств не поспевают за телом. Движения резкие, непроизвольные, его трясет. В кармане лежит пакетик с коксом, который он так удачно прихватил с собой, будучи ещё внизу. Сознание цепляется за эту мысль, а рука непроизвольно тянется в карман, сжимая злосчастный наркотик. — Ты сможешь меня подождать? — Бакуго не знает что добавить, потому что Киришима только смотрит вопросительно, да блядскую бровь изогнул, как же он хочет его засосать, так, чтобы язык да гланд дошёл. — Мне отлить нужно.       Эйджиро только и остаётся, что кивнуть, да опереться на сраные перила, которые и того гляди отвалятся ко всем хуям, под его тяжестью. Бакуго даже не помнит как добрался до туалета, знает только то, что переступил пьяные тела ебавшихся недавно людей и судорожно делает кривую дорожку на стиралке. Он роется в карманах в надежде найти хоть одну купюру, чтобы было удобно вдыхать, но не обнаруживает. Только позорно пустые карманы и какой-то фантик. Приходится вдыхать так, он снова сжимает ноздри и подходит к зеркалу. Вид дерьмо, глаза красные, а кожа мертвецки бледная. Ему пиздец как хорошо и пиздец как плохо. Не знает куда себя деть, что делать, может ли он вернуться обратно, получится ли вести диалог, когда у тебя буквально язык заплетается, а мозг превратился в сраную кашу? Он делает усилие, вываливается из ванной, старается как можно скорее спуститься вниз и прихватить пару стаканов с невесть чем внутри. Скорее всего там уже непонятная мешанина из разного алкоголя, что потом неизбежно ударит в голову только после одного стакана. Кацуки колошматит не по детски, но тело двигается плавно, а весь его вид выдаёт уверенность в себе. Магия не иначе, да только внутри хрусталь бьётся, а осколки впиваются во внутренности и заставляют всё кровоточить. Потому что он стоит с Киришимой на балконе, потому что курит с ним внеочередную сигарету, потому что ему действительно весело, потому что ему действительно хорошо рядом с этим парнем. ОН словно солнце, дарит свой свет и тепло. Хочется ещё, хочется больше, сильнее, чтобы он был под самой кожей, в сознании, в крови.       Они проговорили всю ночь. Бакуго не помнит ни одного дня в своей блядской жизни, где он бы пиздел так много и долго, но молчать не хочется. Он боится, что интерес к нему сразу пропадёт, стоит ему только закрыть хлебало. А Киришима весь такой светлый, яркий и возможно немного датый, но от того не менее ахуительный в своём виде. Его хочется касаться, к нему хочется прикоснуться, подойти ближе, прижаться к спине и вдыхать, вдыхать, вдыхать. Словно он новый наркотик, словно он новая зависимость, та самая конфета на верхней полке, до которой не дотянуться, но один раз попробовав, уже просто невозможно остановиться. Они обменялись телефонами и разошлись только под рассвет, когда музыка уже заглохла, а люди превратились в отвратительное месиво. И Бакуго до опизденения счастлив, потому что блять не знает, что с ним происходит. Ему уже похер, пока он получает нужное внимание, это зависимость, не иначе. И его крутить начинает, стоит пройти всего пару метров вперёд, но и останавливаться нельзя.       Его халупа встречает его холодом и одиночеством, тошнотворным запахом старья и возможно газа. Было бы не плохо, взорвись он прямо сейчас, но в беспокойной голове только мысли о том, чтобы перекрыть сраный вентиль. Он всё равно не готовит нихера. Разве что греет чайную ложку над огнем, когда готовит новую порцию героина, вливает прямо так, не остывшей, старым шприцем, что наверное старше чем он сам, но сейчас не до этого. Ему хватит и того, что уже намешал в своём организме. Сил хватает только на то, чтобы свалиться на кровать, во всяком случае он пытался, но в конечном итоге всё равно оказался на полу. Глаза слипаются сами собой, на утро его отпустит, ему будет невыносимо плохо и больно, его будет рвать на части, но всё это будет потом, а сейчас он только погружается в глубокий беспокойный сон.

******

      Дыхание сбито, а в груди словно раскалённый шар, что медленно проедает его внутренности. Он бежит, что есть сил, захлёбывается собственными слезами и соплями, понятия не имея, что вообще творит. Ему нужно спрятаться, остановиться, но нигде нет места для него. Он кричит, зовёт на помощь, но все словно не видят, отворачиваются, шепчутся, но ничего не делают. Он хватается за длинную юбку молодой женщины, держит так, будто от этого зависит вся его жизнь, словно стоит только отпустить её, как он провалится вниз. Он кричит о помощи, просит её что-нибудь сделать, потому что там его мать, она в подворотне, снова избитая и не приходит в сознание. Он не знает , что ещё может сделать, но спутник женщины только силой отцепляет его руки и толкает от них подальше.       Страх и обида погружают его с головой в свой омут, они скребут как кошки на душе, а после рождается ненависть. Ненависть к людям, к матери, к отцу и даже к самому себе. Он ненавидит всех и всё, за безразличие этого мира, за чудовищность, за такую несвойственную жестокость. Он бежит домой, ищет одеяла, хоть что-то что поможет отогреть ещё живую мать. И он сидит рядом, смотрит, как она некрасиво, совершенно ненормально изгибается, но всё равно кутается сильнее в облезлый плед. Бакуго только и остаётся, что сидеть рядом с ней и смотреть, как некрасиво, совершенно бездарно падает снег, окрашивая весь его мир в отвратительно белый цвет, когда сам он сидит в серой подворотне. ******       Он просыпается так, будто его из Ада достали. С громким криком на губах, но так и не издавших ни единого звука. Тело покрыто испариной, а мышцы скованы, всё его тело напряжено, натянуто как пружина, только коснись и он в ту же секунду сорвется. Из груди рваное дыхание, а он готов дух испустить. Не нравится ему когда прошлое ворошат, пусть это и делает его собственный мозг. Очнутья ото сна выходит с трудом. Весь мир словно в тумане, покрытый белой поволокой, неясный, размытый. Прямо как и его сознание в данный момент.       Душ, завтрак из того, что нашлось в холодильнике, кружка дешевого кофе и день уже прожит не зря. Денег нет, Бакуго давно уже приходит разнорабочим в разные заведения. То он официант, то грузчик, то кассир в маленьком захудалом помещении. Он уже проходил всё это. Каждый день, словно один. Так похож на предыдущий.       Работа муторная, долгая и нудная. Он бегает между столиков, в максимально неудобном костюме, разносит ебучие заказы и думает о том, что ему точно нужен перерыв. В кармане брюк лежат спиды. Ему нужно покурит и занюхнуть.

******

      Вваливается в свою квартиру с оглушительным грохотом. Смена давно уже подошла к концу, ноги отваливаются, а спину неприятно тянет. Ему кажется, что сегодня из него выжали все силы, хоть и понимает, что во всём этом виновата наркота. Ему нужен отдых и очередная доза, но шаражить по вене сейчас нельзя, нужно что-то более лёгкое, такое, чтобы он был в состоянии выдать себя хотя-бы если и не человека, то его жалкую пародию. Он обещал встретиться с Киришимой после смены. Ему необходима эта встреча, словно глоток свежего воздуха. Он роется за комодом в прихожей. Там есть небольшая сетка, сделанная на подобии вентиляции, а за решёткой прячется крохотный ящик. В нём давно уже припрятана травка. Дурно пахнущая, завернутая в несколько слоев, но такая необходимая. Он скручивает косяк дрожащими руками и садится прямо на пол прихожей, лишь потому что сил вовсе не хватает на лишние движения. Зажигалка срабатывает не с первого и даже не с десятого раза, но он психуя, всё же поджигает косяк, сладко затягиваясь. Где-то через минуту его начинает накрывать. Мышцы неспешно расслабляются, а голова становится приятно пустой. Это было так хорошо, что даже верится с трудом, но теперь можно перейти и к сборам. Он плавно заходит в ванную и расслабляется под водой. У него есть часов шесть, прежде чем синдром отмены даст о себе знать, но так похуй, времени полно, а скрутить косяк с собой в дорогу не так уж и сложно. Если станет плохо, он обязательно сможет купировать это на некоторое время, чтобы просто добраться до дома.

******

      Сидя в парке и нервно крутя в руках зажигалку, он смотрит перед собой. Прошло уже десять минут, а никто так и не появился. Иррациональное ощущение, что его просто наебали, рвёт на части изнутри, заставляя неприятно ежится от собственных мыслей, но до ушей доносится тяжёлый топот ног, а после такое же тяжелое дыхание, он не поднимает головы, лишь тупо пялится на кроссовки, что остановились напротив его глаз. Первое, что он видит, это блядский алый цвет, который притягивает к себе. Он бы с удовольствием сжал эти длинные патлы в кулак, накрутил их и потянул. — Прости, я задержался, а телефон так не вовремя сел. — Киришима неловко улыбается и проводит рукой по затылку. — Долго меня ждал?       Кацуки тупо смотрит сквозь него, потому что глаза только и могут, что цеплятся за эту сучью улыбку и давить в себе желание впиться в нее губами, запоздало в голову ещё и лезут картинки, как эти губы ахуенно сожмутся на его члене, а красные глаза будут смотреть снизу вверх. Он устало мотает головой, понимая, что ему или потрахаться надо или он просто помешался блять, как еблан последний. Киришима же расценивает это как отрицательный ответ и счастливо улыбается. — Я хочу как-то загладить вину. Давай пройдёмся и я куплю что-то. — Это не вопрос, ебучее утверждение, но оспаривать не хочется, да и нет смысла. Всё равно денег как не было так и не предвидится, потому что всё будет спущено на дурь, а жрать хоть иногда надо.       Они непривычно долго, для Бакуго во всяком случае, разговаривают. Оказалось, что Эйджиро действительно может быть интересным собеседником, а не просто ебучим миражом и утопией его больной фантазии. Они идут неспешно, поедая данго и ведя непринужденную беседу, от того в душе становится спокойно, словно мир становится целостным, таким, какой он должен был быть, повстречайся они чуть раньше, до того, как он собственноручно спустил свою жизнь в парашу и даже не задумался.       Время настолько быстро летит, что на улице уже смеркается, а лучи заходящего солнца красиво отсвечивают от алых волос, придавая Эйджиро какой-то нереальный, скорее мифический, как из древних легенд.       Киришима до ужаса теплый, сидеть с ним вот так, на лавочке, где почти нет людей и смотреть за уходящим солнцем, но Кацуки абсолютно насрать на небесное светило, у него есть собственное солнце и он, забывшись, тянется ближе, почти впритык, но останавливается не в силах коснуться. Просто потому что мир в мгновение начинает рассыпаться, а его окутывает липкий страх, от того, что скорее всего он не лучшая кандидатура, он не идеальный партнёр, больше просто никто. Но его сомнения вмиг развеиваются, так же быстро, как и появились, когда Киришима тянется к нему сам и целует. Агрессивно, жарко, так, как надо, прикусывая его губы, от чего появляется металлический привкус на губах. Он чувствует большую руку у себя на талии, что с силой сжимает, почти до боли и эта реальность лучше любого наркотрипа, что он когда либо ловил, лучше любого бухла, что он когда-то пил, лучше секса, кого бы он ни трахал. Это лучше чем дышать. Пальцы сами тянутся и хватают за длинный хвост алых волос, сжимают в кулак и слегка оттягивают, не так, как в его местах, но и этого уже должно быть достаточно, для такого ничтожества, как он.       В один момент всё заканчивается. Мир снова начинает двигаться и неизменно меняться, окружающие звуки снова доходят до ушей, а глаза наконец различают картинку и возвращают чёткость. Киришима перед ним немного неловко краснеет и что-то блеет извиняясь, в попытках оправдаться, но Бакуго похуй. Ему так насрать, ведь будеть парень перед ним чуть более развязным и ебанутым, он бы уже встал на колени перед своим божеством и самозабвенно отсосал, но пока для этого не время, да и Киришима не настолько тронутый, чтобы спустить штаны и дать облобызать свой член посреди улицы. Поэтому Кацуки просто сдержанно кивает, не зная, что в таких случаях надо говорить. У него вообще с выражением мыслей крайне туго идёт, а уж общаться с людьми точно не его конёк. Поэтому они тупо держатся за руки, как в тупорылых кинофильмах, но и от этого уже хорошо. Ему на удивление хорошо просто рядом, а выброс эндорфинов даёт ложную надежду, что дома он просто ляжет спать, а не будет держать ебучую ложку над ебучей газовой плитой.       Вечер заканчивается так же быстро, как и начался, потому что когда он рядом с Киришимой, он абсолютно не замечает его ход. Бакуго в который раз убеждает, что этот аловолосый парень,сродни божеству, занимает все его мысли, даже хлеще, чем наркотики. Они всё так же самозабвенно сосутся в парке, лапах друг друга, куда только могут дотянуться, только вот тело, что долгое время потребляет всякую дрянь, учлужливо так, с расстановкой, напоминает, что доза сама себя не примет. И Кацуки переебывает от этого чувства, словно внутренности начинают постепенно разлагаться, а разум погружается в огненное марево, заставляя остатки мозгов закипать. Именно по этой причине они скомканно прощаются, а чувство отвращения к самому себе только увеличивается в геометрической прогрессии и не хочет никуда съебаться по хорошему.       Дома он наконец принимает дозу. Вот так, лёжа в пустой ванной и, с вогнанной в вену шприцем, он дрочит свободной рукой и выстанывает чужое имя, вспоминая, насколько ему было хорошо, когда эти острые зубы и ахуительные губы терзали его собственные. Тело сводит почти брлезненными спазмами наслаждения, а стоны становятся только громче. Собственные пальцы грубо гладит под головкой надавливая и он кончает с громким стоном на устах. Слух, зрение, осязание, он ничего не чувствует, падая в ебучий вакуум и хватает губами воздух, в попытках восстановить дыхание. Словно рыба, выброшенная на берег, он никак не может отдышаться, но ему пиздец как хорошо и это даже начинает пугать. Только вот услужливая, как последняя блядь, доза героина, что гуляет по венам, не даёт опомниться и сделать какие-то выводы. Он смутно помнит, как слегка отмылся, даже не пытаясь сделать это тщательно, как со спущенными штанами и трусами прётся в комнату и падает на матрас, матеря сраную пружину, что снова больно впилась в задницу. Всё остальное будет завтра, а сейчас он проваливается в сладкий мир грёз и ярких красок.