Нежность

Напольные часы, все в затейливой деревянной резьбе, тихонечко зажужжали и переливчато прозвонили, отбив три часа ночи. Ральф посмотрел на свои часы, они показывали пятнадцать минут первого, но это тоже было неверное время.       — А в полночь карета превратится в тыкву, платье в лохмотья, а девушка в старуху, — Крёстная со вздохом, полным облегчения, прилегла на странного вида кушетку с фигурно вырезанной спинкой и удлинённым сиденьем.       — Как это называется? — Ральф сел в кресло напротив.       — Оттоманка, — ответила Крёстная, подкладывая под ноги подушку, внешним видом напомнившую шоколадный батончик или хлопушку. — Свидетельство былой роскоши. Часы опять заскрежетали, внутри них что-то скрипнуло, булькнуло и, чуть помедлив, они пробили на этот раз девять.       — Не обращайте внимания. Последний год все часы стали дурить. Ни одни не идут точно, сколько ни поправляй. Сначала чудили только часы в моей спальне, потом заразились в столовой и холле, а теперь и здесь. Похоже, я принесла с собой часовой вирус. Помните, там? Ральф кивнул, в Доме ни одни часы не держались дольше месяца, начинали то отставать, то забегать вперёд и, вопреки известной поговорке, даже один раз в сутки не показывали верного времени. Помнил он и странную нетерпимость Шакала Табаки ко всем часовым механизмам и даже к упоминанию слова «время» в любом контексте. Ушастый колясник с мимикой обезьянки-лемура чуть ли не терял сознание, если ему приходилось пробыть с человеком, на руке которого были часы (не важно, электронные или механические) чуть более десяти минут. Наверху протопали, потом хлопнула дверь, кто-то смеялся, кто-то что-то пел, хлопая в такт — всё это так было знакомо. И то, что они сидят вдвоём с Крёстной отдельно ото всех, как будто просто задержались в учительской за оформлением журналов или решили обсудить учебные планы. Всё было правильно, вот что умиротворяло и настораживало одновременно.       — Налейте нам выпить, — попросила хозяйка. — Там в углу бюро, в боковом ящичке есть бутылка виски. Это ещё моего мужа, с учётом сколько прошло времени — это уже коллекционный экземпляр. Ральф встал, ноги у него гудели, а спина ныла, как будто он застудил мышцы или перестарался в тренажёрном зале. Ориентируясь по слабым отблескам от уже прогоревшего камина, он дошёл до небольшого шкафчика с множеством ящичков и принялся открывать их один за другим. Початая бутылка с невзрачной тёмно-зелёной этикеткой и пирамидка стаканов с толстым дном. Ральф взял пару, подул, вычищая невидимую пыль, и плеснул им на два пальца каждому.       — Наливайте больше, — потребовала Крёстная. — Чтобы лишний раз не вставать. Я сегодня почти ничего и не выпила, не считая бокала шампанского. По-моему, вечер удался, как вы считаете?       — Всё прошло прекрасно, — не мог не подтвердить он. Всё действительно прошло очень хорошо и как-то по-семейному. Никто не подрался, не поругался и не напился до критичной массы, хотя для этого были все условия: алкоголь подавался бесперебойно. Ральф опасался, что сама Крёстная спровоцирует какой-нибудь казус, но и она ограничилась только одним поздравительным тостом уже за столом, когда гостям подали тушеное мясо и птицу. А потом просто сидела молча, наблюдая за собравшимися. Народ шумел, болтал, смеялся, спорил и незлобно переругивался. Кролик неожиданно нашёл тему для беседы с одним из адвокатов. Валет, выпросивший гитару у музыкантов, брякал, сидя в самом конце стола, а странно-молчаливая Рыжая улыбалась и что-то подпевала, слушая эти нехитрые переборы. Какая-то пожилая дама с закрашенными в элегантно-голубой цвет седыми волосами болтала со Спицей и женой Рыжего и от души хохотала, откидывая голову назад, сверкая неестественно-белыми фарфоровыми зубами. Стервятник чокался со всеми желающими, слушал Лорда и Рыжего, подсевших к нему, улыбался и даже, вроде, спорил, перебивал, хлопал по плечу бывшего командира Крыс. Это действительно было похоже на сбор большой, пусть и странной, семьи. Никто не был одинок, даже хмурый Чёрный нашел себе партнеров по выпивке в лице Гибрида и Москита. Неожиданное появление Сфинкса немного сбило ровный гул голосов, царивший за столом, но тот, просто кивнув всем, подошёл и сел рядом с тройкой заядлых картёжников на место, которое ему тут же без всяких просьб уступил Конь. Крёстная крутила стакан в руке и, казалось, тоже прислушивалась в звукам, доносившимся со второго этажа. Молчать было приятно, а ещё Ральф думал о том, что всё же старые дома имеют преимущество перед квартирами и любым другим новым жильем. Квартира — всего лишь одна из многих сот в улье многоквартирного дома. Сегодня ты — рабочая пчела — живёшь в соте под номером тридцать, завтра ты переезжаешь в новый улей с новым номером, а твою каморку займет другой, и ничто не будет напоминать о предыдущем владельце. Вернее, память останется, но она очень быстро затрется новыми мыслями, запахами, привычками, те дома — Расчёски — не умеют помнить долго. Частные новые дома, возведенные с нуля, слишком молоды, а оттого глупы и наивны, как новорожденные дети, и одного поколения слишком мало, чтобы в таком новоделе появилась душа и характер. Другое дело Старый Дом, переживший четыре-пять-семь поколений, слышавший радость и горе, смех и слёзы, встречавший новобрачных и провожавший умерших, хранящий тайны, знающий секреты. Ральфу нравились такие Дома — неприветливые старики, к которым нужно найти подход. И здесь, в этом побитом временем особняке, ему было уютно.       — И должна сказать вам: спасибо, — Крёстная сделала большой глоток, подержала напиток во рту, втянув щёки, смакуя. — Вы старались.       — Моя мама хотела, чтобы я танцевал и знал музыку, а папа таскал в походы, сплавы по рекам, тир и всё такое, — разоткровенничался Ральф, прихлёбывая маслянистый тягучий виски.       — А что хотели вы сами?       — Играть в казаков-разбойников, прятки, стрелять из рогатки, взрывать пистоны, бегать по чердакам в поисках призраков и кладов, — рассмеялся Ральф. — От танцев я освободился, правда, это заняло у меня три года непримиримой борьбы, но музыкой меня истязали до конца школы.       — Не припомню, что бы вы музицировали. Ральф поднял руку в перчатке, Крёстная пожала плечами, как бы говоря: «Ну и что? Наиграть мелодию хватит и одной руки». Он не стал объяснять, как его тяготила в детстве обязанность ездить в музыкальную школу с папочкой для нот и матерчатым мешком со сменной обувью, в то время как его друзья носились по стройкам, пустырям и катались с горки. Что он бы лучше танцевал, но когда его спросили, что он выбирает: музыку или танцы, он ответил —пианино, потому что это было так интересно — сидеть на вертящемся табурете перед ровным строем прохладно-жёлтых, перечёркнутых черными спинками-горбиками клавиш. В пытку это превратилось не сразу.       — Я ещё могу изобразить три аккорда на гитаре, — всё-таки сказал он. — Там можно выкрутиться и без пальца. А последний раз я играл с тем выпуском, вы не застали, а этим уже ничего не нужно было, ни мне, ни им.       — А у меня нет слуха и чувства ритма, — призналась Крёстная. От спиртного на её скулах появилось два красных пятна, глаза заблестели, отчего она стала больше походить на живого человека, а не на чопорную аристократку из книг про старую Англию. — Но мне так хотелось играть. И танцевать. Особенно мне нравилась скрипка, но она оказалась для меня недостижимой мечтой. Ральф недоверчиво глянул на Крёстную. Не далее как несколько часов назад эта женщина очень умело и деликатно направляла его в паре, хотя по всем правилам вести должен был партнёр. А он просто не помнил уже ничего, кроме самых простых шагов, которые на самом деле знает почти каждый, так как они основаны на самой органике движения тела.       — Я прекрасно считаю. Зная счёт, можно танцевать и играть. Не всё, конечно, не балет или сложную хореографию, но для вальса и фокстрота — вполне достаточно. Я не слышу и не могу выделять доли, просто считаю шаги. Наливайте ещё. Дом затихал, уже не слышались нетрезвые разрозненные выкрики, шаги и скрип дверей, осталась только живая тишина старого особняка. Потрескивание половиц, скрип деревянных панелей на стенах, необъяснимые сквознячки, приносящие странные запахи, гул водосточных труб и стоны чердачных балок.       — Я ещё собиралась устроить салют, но потом решила, что это перебор. Ральф согласился. Он всё время напоминал себе, что надо быть собраннее, не расслабляться, но хорошая еда, крепкая выпивка и странный воздух этого места затягивали его в мягкий кокон и развязывали язык, нашептывали странные слова. Ночевать остались почти все, приняв приглашение хозяйки. И если сначала Стервятник каждый раз скисал, когда Крёстная высказывала это предложение новым гостям, то потом отмяк и уже сам уговаривал того же Чёрного и Лэри. Но те всё-таки отказались, сославшись на то, что завтра им надо работать. Ральф искренне порадовался, что эти ребята смогли адаптироваться и начать нормальную жизнь.       — Маленькая строительная конторка, — ответил Чёрный на его вопрос о своём занятии. — Нам очень помог отец Эрика, приткнул, как бесхозных щенят, к своему знакомому, и он нас сперва гонял нещадно. Мы же непривычные к дисциплине и труду. Чёрный, набычившись, зыркнул на бывшего воспитателя, ожидая, наверное, нотаций про то, что-де Ральф старался, а вот они все плевали на его уроки с высокой колокольни. Но Ральфу нечего было возразить; ничего он не делал, чтобы справиться с этими детьми, пустив всё на самотёк.       — Красим, штукатурим, заборы ставим, плитку кладём на дорожки. Разное, — продолжил Чёрный, убедившись, что Ральф не собирается его корить и упрекать. — Я сюда-то приехал, чтобы кого-то из ребят позвать к нам, руки нужны, работа есть, зарплата без обмана.       — А живёте где? — поинтересовался Ральф, он уже выяснил, что помимо Лэри там ещё работают Рикша, Дронт, Конь и Фитиль.       — Там, на территории, есть для нас времянка. Все удобства, не подумайте, что как бродяги, — первый раз разговор улыбнулся серьёзный Чёрный. — Кухня, спальня, душ, туалет не на улице, отопление. Я же сначала с Рыжим начинал, почти год вместе были, только… Чёрный замолчал и махнул рукой, давая понять, что не всё ему бы хотелось рассказывать. Разборки бывших вожаков, хотя на деле оказалось, что бывших не бывает. Все старые отношения, друзья и неприятели так и остались теми же, что и были в Доме. Они ещё немного поговорили, Ральф поспрашивал про Курильщика и других, но Чёрный мало о ком знал и больше спрашивал сам. Ральф спросил про Табаки, просто так, наудачу.       — Табаки, — рассмеялся Чёрный, но как-то невесело. — Я бы подумал, что он в психушке, только вряд ли. Он же последние недели перед выпуском совсем с катушек слетел. Сядет в углу на Перекрёстке с чётками этими из грецких орехов, щёлкает и шипит на всех. Ну вам, наверное, рассказали. Чёрный опять глянул исподлобья.       — Это хорошо, что вы за Стервятником присматриваете, — неожиданно высказался он. — Он не самый хороший человек, но тогда от Шакала ему досталось сильно. А если Табаки решал кого-нибудь извести, то проще было сразу повеситься или сбежать. Не знаю я, где Табаки, и знать не хочу, как и видеть. Он никогда не был нормальным, как и Слепой. А вы не знаете про Горбача? Я бы взял его к себе в бригаду.       — Так что будет завтра? — наконец решился спросить Ральф. По его ощущениям время было где-то полвторого ночи или около того. Стервятник, Рыжий, Лорд и Валет ещё до окончания официальной части ушли в одну из комнат играть в карты, Ральф видел, как азартно заблестели глаза у Лорда, как Валет неосознанно шевелит пальцами, мысленно передёргивая колоду, а Рыжий крутит бабочку на шее, предвкушая хорошую партию в отличной компании.       — Похороны, — ответ Крёстной ударил колоколом, мгновенно превратив приятную ночную тишину в удушливый саван. Значит, всё-таки умер, подумал Ральф, ощутив, как тревожно сжалось сердце. Значит, предчувствие его не обмануло, и он не зря ждал звонка от Януса.       — Хорошо, что вы никому не сказали. Слепой, конечно же, был плох, но я надеялся…       — Слепой? — оборвала нелепые предположения Крёстная, с удивлением взглянув на собеседника. — Причем здесь этот мальчик? Завтра будут похороны Макса. Наверное, он был похож на оглушённую рыбину, выкинутую на берег сачком удачливого рыбака. Все слова застряли в горле, собравшись в тугой комок, который ему никак не удавалось протолкнуть наружу.       — Ну-ну, полноте, — Крёстная перегнулась через подлокотник и похлопала его по плечу. — Возьмите себя в руки. Выпейте, — она дотянулась до бутылки на полу около кресла Ральфа и разлила остатки напитка им по бокалам. Ральф залпом глотнул, обжигая спазмированную глотку, у него даже слёзы навернулись и в ушах гулким барабаном заухала кровь.       — Вы знаете, где хоронили умерших в интернате, если тела не были востребованы родителями или опекунами? Крёстная смотрела на него взглядом хищной птицы: прямо, цепко, безжалостно и без капли опьянения. У Ральфа шумело в голове, резко бросило в пот и жар, как будто весь алкоголь, выпитый за вечер, наконец-то добрался до него, к горлу подступила тошнота и привкус острого овечьего сыра, который так ему понравился за столом. Конечно, Ральф знал. Это было одно старое кладбище, в трех километрах от города. Старое, заросшее и заброшенное. Там почти никого и не хоронили уже, кроме домовских. Территория для погребений была выкуплена ещё на момент основания Дома Призрения, который в те времена принимал только детей-сирот.       — Я смотрела акт в архиве, — продолжила Крёстная. — Вы на похоронах Макса не присутствовали, хотя и должны были. Почему?       — Тогда Рекс был в таком состоянии, — Ральф справился со своим волнением и смог отвечать, но ему все равно было больно говорить. — Он был на грани, я не мог отлучиться, слишком высок был риск того, что Акула всё же примет решение отправить его в спец лечебницу, да и Янус был настроен неоднозначно. Поэтому поехал Гомер. А почему вы не забрали тело?       — Мне было не до того, я вам говорила. Меня волновало уплывающее состояние.       — А теперь?! Что изменилось теперь?! — самообладание покинуло Ральфа, и он осипшим голосом выкрикивал вопросы. Одним только словом старуха разрушила всё очарование прошедшего вечера.       — Вы хотите эксгумировать тело пятилетней давности и устроить фарс семейной скорби?!       — Не кричите, вам не к лицу, — сухо оборвала Крёстная. — Тело уже эксгумировано, и завтра в полдень состоится отпевание и погребение в семейном склепе. Да, мне будет приятно подгадить своему дражайшему супругу, пусть и посмертно, положив к нему под бок тело внука, которого он и знать не хотел. Ральф второй раз за сегодня потерял дар речи. Это всё было выше его понимания, эта мелочность, злоба, извращенный, недоступный его разуму расчёт и бессмысленная месть. Кому? Тому, кому уже всё равно. Зачем?       — Вы этого знать не можете, а я всё-таки проявила интерес к своей беспутной дочери и её потомству. Моих внуков называли Сиамцами (это я тоже прочитала в личном деле), но они ими не были в истинном понимании смысла этого слова. У Макса был внутриутробный порок развития, в результате которого одна из ног не была сформирована полностью. Так бывает при многоплодной беременности, что один плод подавляет развитие другого. Я могу ошибаться в терминологии, но общий смысл понятен. Рекс был рожден в десять часов тридцать пять минут вечером тридцать первого октября, после его появления на свет второй плод — Макс — развернулся поперёк в утробе матери. Какое-то время врачи пытались повернуть плод в нужное положение, но родовая активность угасала, сердце ребенка не прослушивалось, и было принято решение делать экстренное кесарево сечение. Макс родился первого ноября в час с четвертью. Родился с асфиксией. Так что Рекс неоднократно предпринимал попытки избавиться от своего младшего брата.       — И вы хотите сообщить ему эти подробности? — у Ральфа волосы поднимало дыбом на затылке от этого бесстрастного голоса с холодными интонациям и безупречной артикуляцией и от того, как это было похоже на речь самого Стервятника, когда он ещё был Большой Птицей Дома. — Нет. Зачем? — удивилась Крёстная, опять пронзив его надменным взглядом. — Это информация для вас, чтобы вы лучше понимали. Ральф не понимал. Он помотал головой, разгоняя цветовые вспышки перед глазами и алкогольные пары в мозгу.       — Они не родились в один день, и все эти разговоры Рекса о том, что его день рождения в то же время и день утраты — полная чепуха. Если желаете, можете рассказать ему об этом. Ральф сосредоточился, пытаясь понять хитроумную логику этой женщины. Он старался не поддаваться эмоциям, не желая дать ей дополнительный повод для каких-то жутких комбинаций, которые она выстраивала, и которые он не мог разгадать.       — Рекс когда-нибудь интересовался, где похоронен его брат?       — В Доме никто и никогда не говорил об умерших, такие были их правила. Ральф укусил себя за язык, поняв, что только что выделил себя в отдельную фигуру от своих бывших воспитанников. Опять выстроил и оживил гипотетическое противостояние: они и он против всех.       — Но Рекс якобы ощущал присутствие Тени подле себя.       — При чем здесь это и ваше желание перезахоронить останки?       — Вы почему-то считаете, что я желаю зла своему внуку, — опять по-своему вывернула беседу Крёстная. — Вы же специалист и понимаете, что большинство проблем Рекса растут именно отсюда, оттого, что он не смог пережить утрату, не попрощался с братом, не видел, как того опускают в землю. Поэтому он и таскает этот фантом за собой.       — И если это его добьёт окончательно, вы получите свои деньги обратно, — Ральф встал, он больше не хотел ничего слушать. Он вызовет такси и уедет, забрав Стервятника, пусть старая ведьма делает, что пожелает, пусть забирает всё: Дом, счета, драгоценности, деньги, проеденные молью меха. Всё!       — Это невозможно, вы невнимательно меня слушали, поддавшись эмоциям, — Крёстная тоже встала, сухая и прямая, как палка. — Завтра у Рекса будет шанс прожить свою утрату и попрощаться с братом раз и навсегда. Ему будет тяжело и очень больно, для этого нужны вы и все остальные, чтобы помочь ему пережить это. Это необходимо, мне не нужен трясущийся полудурок, подписывающий без разбора любые бумаги, подсунутые ушлыми дельцами.