Я хочу тебя в себе… Хочу всё — тебя! Каждый день…

— Пройдёмся, Ваньинь. Хочу показать тебе наши облачные… высоты. — Мягкая улыбка сквозила в тихом голосе Сичэня, лаская слух как нежные лучи солнца, утратившие свою жёсткость в тающем мареве дыхания сочной листвы. Цзян Чэн всё ещё попыхивал остатками возмущения, которое, впрочем, тоже плавно, но неуклонно рассеивалось. Тропинка в гору петляла и каждый раз неожиданно открывала новые виды — цветущие кустарники, обрамляющие замшелые камни, мелкие водопадики ручейков, причудливые группы деревьев, крошечные, непонятно почему на зарастающие полянки… «Здесь так тихо…» — хотел было сказать Чэн, но тут же понял, что это вовсе не тишина. За закрытыми дверьми в Юньмэне приглушённый шум улиц был значительно тише, но и несравненно суетливей. Здесь же громогласные крики птиц сливались с шелестом рек и речью листвы в единое, не тревожащее душу целое. — Дело не в интенсивности — дело в гармонии, — как бы отвечая на его мысли проговорил Сичэнь. — Ванцзи обладает редким даром видеть её… практически во всём. Это избавляет от лишней суеты, тщетных попыток и безуспешных поисков. Но это также лишает надежды, смягчающей болезненность неугодного настоящего. Он не мечется и не уповает, не обвиняет и не льстит. Это не центрированность благодаря жёсткой дисциплине — это дисциплина как результат непоколебимого баланса на основе личных приоритетов, совпадающих с глобальной гармонией. Сичэнь замолчал, но смысл сказанного, казалось, продолжал втекать в сознание Чэна вместе с солнечным светом, струящимся сквозь ажурную листву. Спустя ещё несколько поворотов тропинка вывела их к небольшой площадке над обрывом с западной стороны горы. Солнце уже миновало зенит и заливало весь склон, согревая несколько ярусов валунов, ютящихся под раскидистым деревом, которые будто старались спрятаться в его тени. Чэн подошёл к краю и глянул в пропасть — тело тут же услужливо напомнило другую ситуацию в другом месте и времени, которую он так отчаянно хотел и боялся забыть. Свет будто померк, и он отшатнулся от края, щурясь вернулся под сень дерева к Сичэню и уселся у его ног, будто не чувствуя себя вправе расположиться на одном уровне с ним. Длинные тонкие пальцы коснулись его волос, привлекли, укладывая голову на колени и слегка массируя её. Лицо Сичэня было в тени, Чэна же слепило солнце, которое как нельзя кстати оправдывало скопившиеся под зажмуренными веками непрошенные слёзы. — В тот день, когда дядя сломал ферулу о спину моего младшего брата, ждущего нашу мать… Он сказал, что великая сила требует великой выдержки. Спустя годы я понял, что он уже тогда видел, насколько Ванцзи сильнее всех нас. И лишь после… случившегося в Безночном Городе… я осознал, что имел ввиду дядя, говоря о выдержке. Сила разрушает носителя, если он не использует её для её же обуздания. Но, замкнутая на себя, она создаёт невыносимое напряжение, и только достаточно великая цель может стать сосудом, способным вместить её и направить в желаемое русло. В Гусу не было техник, способных натренировать выдержку той силы, что была у Ванцзи, и он метался, ища способ понять, что привело… Вэй Ина… к желанию… небытия. Я ничем не мог ему помочь, кроме постоянного залечивания пальцев, стёртых игрой призыва и расспроса… Но после того, как увидел у него на груди след Вэньского тавра… Он сказал, что хочет почувствовать всё то, что чувствовал Вэй Ин… Тогда я предложил ему воображаемое сопереживание. Чэн разлепил глаза и повернулся к Сичэню. Солнце потихоньку подбиралось к его подбородку, лаская открытую шею, голова была запрокинута, опираясь затылком о ствол дерева, глаза прикрыты. — Воображаемое сопереживание неэффективно, если человек склонен подменять действительное желаемым. Однако у Ванцзи могло сработать… И он стал вспоминать всё, что знал о судьбе Вэй Ина, стараясь максимально вовлечённо пережить действия, не зная их оснований — он просто брал ситуацию и старался, исходя из точки зрения Вэй Ина, найти оптимальный выход. Оказалось, что идейная стратегия их действий почти полностью совпадала, тогда как реакции были диаметрально противоположны. Сичэнь помолчал, ожидая, пока Чэн устроится с ним рядом, затем продолжил. — В то время Ванцзи был, наверное, наиболее многословен, не считая того периода, когда они с Вэй Ином обменялись восприятиями… Он приходил, говорил со мной, но вопрошал Вэй Ина — и я, отвечая, пытаясь объяснить его мотивы, его чувства, чувствовал себя в какой-то степени им… Он не мог пройти мимо, не зацепив — своей внешностью, походкой, поведением, улыбкой и, конечно, словами. Он трогал всё и всё трогало его. Ничто не оставляло и не оставалось безразличным. И в то же время он ничего не собирал, ничего не копил… Он повернулся к Чэну, всматриваясь в расслабленное негой лицо. — Знаешь, ведь Тьмы на самом деле не существует. Чэн скептично хмыкнул, но не счёл нужным как-то комментировать утверждение, за которым наверняка последует объяснение. — Мы говорим о северном или западном ветре, но ветра ведь тоже не существует. Массу воздуха, двигающуюся в определённом направлении, мы называем ветром, характеризуя его этим направлением и скоростью перемещения. Мы можем использовать ветер для своих целей или учитывать его как возможную помеху — можем даже создавать его… Так мы говорим. Однако по сути мы лишь создаём импульс и задаём направление для движения воздуха. Примечательно, что господина Вэя тоже называли ветреным… — То Вэй Ин, то господин Вэй… Ты уж определись, — проворчал Чэн, лениво потягиваясь. Сичэнь улыбнулся и снова прикрыл глаза. — Ты прав. Для меня он, несомненно, господин Вэй. Но когда я вспоминаю те переживания, мне представляется лживым называть его так, потому что в те моменты я в значительной степени ощущал себя им, благодаря чему и осознал всё то, чем делюсь с тобой сейчас. — Мгм… — многозначительно промычал Чэн. — Был таким же ветреным? — Господин Вэй никогда не был ветреным — его называли так, не понимая его сути. — Значит, я тоже не понимал. Сичэнь покосился на Чэна, потом развернулся к нему вполоборота, взял его правую руку, неторопливо поднёс к губам и, едва касаясь костяшек пальцев, поцеловал. — …И теперь ты мне всё объяснишь. Ответом ему была улыбка, схожая… не с солнцем, как у Усяня, но с луной, отражающей солнечный свет. — Мы не практикуем Тёмный путь потому, что Тьму нельзя накопить — она разрушительна для духа и тела. Мы копим светлую ци и учимся управлять ею. Но как бы ни велика была наша сила, её количество ограничено. Тёмной же ци всегда есть в достатке, но и в каждом человеке с избытком есть того, за что Тьма может зацепиться, разрушая его. Однако господин Вэй… Да… Он с лёгкостью мог пропускать её через себя в очень больших количествах без сопоставимого с этим вреда здоровью, так как ей почти не за что было в нём зацепиться. Единственной зацепкой было чувство вины, что и стало тогда причиной… Но теперь, после возвращения, распутав узлы прошлых лет, он снова может брать тёмную ци там, где находится, столько, сколько нужно, задавать вектор движения, лишь на это тратя свои силы. Затем тёмная ци оседает там, где была, и господин Вэй может налегке двигаться дальше. Я не знаю никого другого, кто, в силу своих человеческих качеств, был бы столь же прозрачен для тёмной ци — поэтому не считаю этот метод подходящим для сколь бы то ни было узкого и, тем более, широкого распространения. Однако не могу не признать, что восхищаюсь этой неуязвимостью господина Вэя. Благодаря ему и сопереживаниям Ванцзи я смог ознакомиться с этой темой достаточно близко и теперь понимаю, почему для юного господина Вэя были столь очевидны преимущества этого пути и столь сомнительны его недостатки, тогда как дядя… Для дяди это путь был бы фатальным — и, думаю, весьма непродолжительным. — Так почему Тьмы не существует, если она была…, а потом оседает…? — Потому что мы называем Тьмой не предмет, а процесс — процесс распада. Мы говорим, что светлая ци концентрируется, потому что она по своей природе стремится к объединению. То есть, объединяющий вектор и процесс сплетения и укрепления мы называем светлой ци. А вектор и процесс разложения — тёмной. И в этом смысле действительно расточительно расходовать силу созидания для разрушения — потому что расход своей ци опустошает заклинателя, тогда как расход тёмной требует только задания направления. — И какой толк в этом всём, если для большинства этот путь недоступен? — Ванцзи тоже задавался этим вопросом, результатом чего стали те самые четыре с половиной тысячи новых правил, которые он создал в первый же вечер их с Вэй… с господином Вэем обмена… Он решил, что стоит уделить максимум внимания духовному совершенствованию и предельно внимательно обходиться с незрелыми душами, чтобы уменьшить ущерб… Однако он также понял, что зрелость приходит с опытом — поэтому человеку необходимо совершать ошибки. А значит, придётся дать возможность их совершать. При этом совершенствующийся не должен рассчитывать на то, что ущерб от его ошибок будет минимизирован. Кроме того, само упоминание о запретном может навести на мысль о нём у того, кто и не помышлял об этом… — То есть, хочешь сказать, Ванцзи сам, этими правилами, взялся и соблазнить на тёмный путь, и не позволить на нём самоубиться? — Думаю, тех, кто не готов к этому, это и не соблазнит. А те, кто несут зерно обиды и жаждут… Для них это относительно безопасный способ изучить этот путь, а не рухнуть в него… — Как Вэй Усянь. — …Да. В каком-то смысле. И главным моментом является именно осознание — осознавание всех этапов и степеней всех чувств, реакций, мотивов и желаний… А не просто запрет, подавление и наказание. Когда ты знаешь и всегда помнишь о том, что у всего есть причина, и знаешь, что тот, кто совершает непонятный тебе поступок, тоже знает и осознаёт её, то в итоге возникает не возмущение, а желание тоже узнать и понять… Это диалог, в котором нет обвиняющего и виноватого. Это, если хочешь, тоже процесс обучения… Осознанный сразу, а не когда уже становится слишком поздно, в следствии сожалений о непоправимом. — Типа, дегустировать вино и анализировать опьянение под бдительным оком старших в светлых учебных классах, а не валяться ночью под забором, не дойдя… А ничего, что это не одно и то же? — Конечно, это не одно и то же. Здесь речь не о причинах и не об атмосфере, а только о свойствах, которые будут известны заранее. Речь не о том, чтобы предотвратить действия, а о том, чтобы сделать их осознанными. В осознанности нет сожалений. Однако отсутствие сожалений не отменяет боль… — То есть, Ванцзи решил сделать Облачные Глубины обителью разврата и порока… с целью их изучения? — Ха-ха. Нет. — Да как же… — Хочешь локву? — Ну, допустим. У тебя есть? — А горсть локв? А целую корзину? — Вопрос теоретический? — Представь. Локва — теоретическая. Твоё желание и ощущения — настоящие. — Ну, допустим, да. Хочу. Одну хочу. Может быть, горсть. Но не корзину. — И тем более не тогда, когда ты занят другим. — Ну… да. И? — Могу представить, что даже Мастер Вэй в моменты погружения в создание, например, новых талисманов, мог бы достаточно долго игнорировать кувшин «Улыбки императора» — не говоря уже о тех, кому не по нраву спиртные напитки в принципе. — Да он тогда и не ел вообще. Удивительно, что хоть дышал. — Любое средство, когда в нём нет необходимости, можно изучить беспристрастно, потому что не средство развращает, а нужда. Основным принципом нашего клана было насильное удержание себя в непотакании нужде — но это неестественный процесс, это не естественное развитие, а противостояние. А противостояние неизбежно приводит к разрушению, хотя на первых порах может казаться силой, накапливая напряжение и мощь. Ванцзи по сути единственный в нашем клане, кто смог переплавить эту разрушительную силу насилия… Точнее, не он сам. Не думаю, что он бы смог, не встреться ему Вэй Ин. Любовь Вэй Ина к жизни и любовь к нему Ванцзи дали ему необходимую устойчивость в момент разрыва всех связей. И клану он обязан не столько опытом обуздания, сколько опытом анализировать… А мужество признания ошибок — его. Что же до дяди… Ты сам видел. И я… Так что, считаю, Ванцзи прав. Однако, чтобы преподавать всё это именно так, нужно, и самому пройти этот путь и знать, куда и как вести… Боюсь, у нас пока нет таких учителей… За исключением наших с тобой братьев.